Пир у помощника столоначальника
оборачивается похоронами
английского короля Эдуарда Х,
"дедушки всех европейских королей",
лет эдак через сто после поражения "Зверя"-Наполеона.
Акакия Акакиевича - заласкали... И позабыли.
В темной шинели (вдруг чудится серая - солдатская!)
он осторожно бежит домой.
Его грабят посреди площади,
на которой он сам в Ильин день
(дайте только срок) объявит войну
новому "зверю", Вильгельму
(О, эта сияющая "Черногория"!
И единый порыв! Иконы! И дамы, как молнии!)
Шинель - сорвана, на глазах у великих князей,
убивших Григория (значит, не зря рыба на кухне чадила!).
Стало очень просторно - страшно свободно -
и холодно по-сибирски. "Ружьё! Вот бы оно пригодилось сейчас!"
Но нет ружья, оно утонуло в теплых морях,
под Константинополем, иль в Мазовецких болотах.
Акакий Акакиевич, все потерявший, кроме имени,
видит: у памятника Петру (на Сенатской, не в Таганроге)
отрезаны голова и конский хвост,
к которому по-чингисханьи
привязан был град Питербурх.
Выход один - вот Нева,
Стоит в чистом поле на льду
святой Серафим, старичок Саровский,
А на коленях пред ним -
"прими мою душу!" -
потешный, несбывшийся,
"патриарх всей Руси"
Иов беззлобный,
первый и последний.