Кайдарова Екатерина Алексеевна
Демон отчаянья

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Еще не закончено... но когда-нибудь оно будет закончено.

ЛегеНДы о Чиа

Демон отчаяния

Предисловие


 
  Материк Дуаннонд разделен горами на пять частей: Восток, Север, Запад, Юг и центральную, именуемую Эольфские Пущи. Эольфскими места эти названы в честь эольфов или, как произносят северяне, эльфов, которые в изобилие населяют центральную часть материка. Основным городом эольфов является город Аргх'Аррет, что в переводе с эольфского языка означает "Истинный Город".
  Эольфы во многом отличны от людей, - и по обличию своему, и по образу жизни, ими ведомому. Их кожа белее снега на вершинах гор; белизной с ней могут поспорить лишь волосы эольфов, которые у этого народа принято заплетать в сложную косу о ста двадцати семи прядях, закрепляя ее небольшим металлическим шариком на конце. Глаза эольфов того цвета, что бывает лишь у безоблачного неба ранней весной, а черты лиц их тонки и аристократичны. Однако облик эольфов часто обманывает тех, кто незнаком с их обычаями: на самом деле это воистину жестокие и высокомерные создания, относящиеся ко всем иным народам, словно к низшим расам. Издревле они поклоняются Аргх'Геррайе - "Истинной Богине" или, как между собой зовут ее те, кому довелось побывать в городе эольфов и посчастливилось вернуться из него живыми, богине Смерти. Правят в городах эольфов жрецы Аргх'Геррайи - это высшая сила и высшая каста этого народа.
  Говоря о кастах, следует упомянуть, что у эольфов существует пять каст: каста жрецов, волею богини управляющая эольфами; каста воинов, которая предоставляет боевые силы эольфов; каста охотников, отвечающих за пополнение кладовых дичью; каста слуг, работающая на плантациях и прислуживающая в домах эольфов; и каста убийц, отвечающая за выполнение воли жрецов и помогающая одному из эольфов свести счеты с другим, не марая кровью собрата собственные руки. Каста убийц занимает второе по значимости после жрецов положение в сообществе эольфов: ибо именно члены этой касты зовутся Дланью Аргх'Геррайи, тогда как жрецы именуются Ее Гласом. По указаниям жрецов убийцы отбирают тех из эольфских детей, кому случилось родиться некрасивыми или же увечными, - сих детей убийцы либо умерщвляют сами, либо относят жрецам, дабы те могли преподнести их богине в жертву: сия жертва является большой честью, оказанной семье несчастного ребенка. Также каста убийц занимается отправлением в объятья Аргх'Геррайи тех эольфов, что пострадали в ходе битвы или несчастия, ибо существование покалеченных противно эольфскому мышлению.
  Единственными существами, с которыми отношения у эольфов сложились в лучшую сторону, являются геррханны - ящероподобные создания размером с лошадь, обладающие зачатками разума и довольно быстро бегающие. Кроме скорости, эольфы оценили зоркость и нюх этих созданий, а также их когти и клыки, с помощью которых геррханны сражаются, и в результате геррханны за корм и тщательный уход эольфской касты слуг сделались надежными союзниками и спутниками эольфов, - или их ездовыми животными, если на то была потребность. Впрочем, геррханны не оскорбляются столь низкой ролью, отведенной им судьбой, - напротив, они горды служить таким великим существам, которыми они считают эольфов.
  Однако не только эольфы обитают в Эольфских Пущах. В самом сердце лесов центральной части материка Дуаннонд, там, где деревья так высоки, что листва их вершин купается в облаках, располагается лежбище стаи пегасов, населяющих эти края. Эти крылатые кони подобно птицам вьют гнезда в кронах деревьев-великанов, а если случайному путнику доведется набрести на поляну в лесу и поднять голову к небу, то среди облаков он сможет заметить крылатые силуэты нежно-кремового цвета. Впрочем, вполне возможно, что силуэты будут лишь миражом, плодом фантазии путника.
  Севернее, в горах, являющихся общими для Эольфских Пущ, Севера и Восточных Земель, находятся несколько пещер: входов в туннели гномов. Глубоко под землей, в вырубленном посреди камней лабиринте лежит королевство этого маленького, но крепкого народа.
  Города гномов, как такового, не существует. Поселения гномов состоят из множества пещер, связанных меж собой переплетениями коридоров. Каждая пещера имеет свое особое название, которое ей дал гном-первопроходец, открывший эту пещеру, или группа гномов, вырубившая ее в толще камня. Главная пещера, настолько огромная, что свод ее не видело ни одно существо, а сталактиты и сталагмиты образовали колонны, которые смогут обхватить лишь сорок взявшихся за руки гномов, называется Пещера Укундхлика. Слово "Укундхлик" на языке гномов означает "особа королевской крови", а значит, Пещера Укундхлика - это Пещера Королей. Именно в этой пещере стоит трон из черного оникса, украшенный сложным узором из алмазов, изумрудов и сапфиров, изображающий огромный молот: рабочий инструмент и излюбленное оружие гномов. Там же хранится и главная реликвия гномов: молот Шиваннадзарра, обладающий волшебным свойством приносить удачу своему владельцу. Этот молот служит королю гномов скипетром, и с тех пор, как была принята эта традиция, удача еще ни разу не изменяла горному народу.
  Ростом гномы не выше метра, но бороды, которые являются предметом гномской гордости, им случалось отращивать длиной метров до пяти. Гномы заплетают свои бороды в косички и затыкают за пояс, дабы они не мешали в сражениях и работе. А сражения и работа в шахтах и кузницах - это два из пяти излюбленных занятий гномов. Остальные три любимых занятия, это выпить эля в хорошей компании, выкурить трубочку и провести спокойной вечерок с гномской женщиной. Гномихи, вопреки сложившемуся на поверхности мнению, вовсе не имеют бород, подобно гномам-мужчинам. Это поверье сложилось из-за того, что мало кто видел гномов-женщин. Гномихи не любят выходить на поверхность, предпочитая ей подземные своды. Гномам, как подземным жителям, вообще не нужен свет, они прекрасно видят и в темноте. На поверхность гномы выбираются лишь для торговли со своими восточными и северными соседями.
  Религия гномов практически не развита: у них нет ни магов, ни жрецов, да и вообще, не слишком-то гномы доверяют колдовскому искусству. Единственное божество, которое они считают достойным упоминания, это Мерлех, бог-покровитель кузнечного дела. Однако, почитая его, гномы не утруждают себя никакими особыми церемониями, предпочитая оставаться свободным трудолюбивым народом, живущим так, как ему хочется, не зависимо от того, что говорят божества.
  Несмотря на то, что Эольфские Пущи зовутся центральными землями, они не являются самым центром материка Дуаннонд, находясь скорее между Севером и Востоком, нежели касаясь Южных и Западных земель. Погода Эольфских Пущ соответствует погоде средней полосы, и снег там - не редкое явление. Однако в южной части Эольфских Пущ снега уже не выпадают, а приход зимы предвещают лишь продолжительные ливни, превращающие землю в зыбкую топь, а лес - в болото. В горном перешейке, ведущим из центральной части Дуаннонда в Восточные земли, болота не высыхают круглогодично и на Востоке являются столь же естественными, как и снег на Севере.
  Восточные земли располагаются скорее не на самом Дуаннонде, а на полуострове, соединенным с материком перешейком между горами Эиориэо, разделяющими Восток и Юг, и Драконьими горами, на Севере называемыми Гномьими. Драконьими на Востоке эти горы называют потому, что помимо входа в гномьи туннели, в этих горах скрывается еще множество пещер, которые избрали для своего обиталища восточные драконы. Восточные драконы - это длинные змееподобные создания с четырьмя короткими лапками, бескрылые, однако имеющие возможность летать. Летают они за счет таинственной магии драконов, обретенной ими за тысячелетия существования. Восточные драконы очень мудры. Именно эти создания первыми пришли к выводу, что гораздо спокойнее будет жить в мире с непохожими на них самих соседями, нежели воевать с ними. Предания уже не помнят имен первого дракона и первого человека, заключившего мир, но известно, что именно тот человек стал основателем империи Ма'Эигаэа и первым ее императором.
  Ма'Эигаэа в переводе с певучего восточного языка означает империя Рассвета. Язык имперских жителей крайне сложен для произношения и изобилует гласными, однако практически не менялся в течение уже многих поколений. Странник, случайно забредший на Восток и никогда ранее не бывавший тут, подумал бы, что местные жители не разговаривают, а поют.
  Нынешним императором Рассветной империи является мэа Эиарра Ио'Аэтт, а императрицей - эи Эуилио Ио'Аэтт. Женщины на Востоке по положению находятся ниже мужчин и не имеют права сражаться. Однако женская часть населения империи Рассвета никогда не считала себя угнетенной: на Востоке интересы и обязанности женщин и мужчин настолько разнятся, что никому и в голову не приходит заняться не соответствующей по полу работой. Так, например, мужчины должны воевать, охотится, работать на полях, торговать, тогда как женщины присматривают за домом и садом, готовят пищу, шьют и нянчатся с детьми. Интересы женщин связаны с домом, а интересы мужчин - со всем, что за пределами его. Исключение из этого правила составляет только император, ведь его дом - это империя, и важно ему лишь то, что творится в ее пределах.
  Столицей империи Ма'Эигаэа является город Л'Ауэрэа, в котором находится дворец императора, настолько огромный, что размерами своими может сравниться с небольшим, по сравнению с Л'Ауэрэа, городом. Однако величина дворца продиктована вовсе не стремлением выставить напоказ богатства империи, а тем, что в гости к императору часто прилетает его старинный друг - повелитель восточных драконов Миарруэиос. Старый дракон с незапамятных пор является лучшим советником вот уже многих поколений императоров, относящийся к недолговечным людям как к равным. Каждый раз при прилете Миарруэиоса император повелевает заколоть двенадцать буйволов, чтобы насытить гостя, после чего размещает дракона в центральных покоях дворца, настолько огромных, что двадцать слонов, выстроившихся в шеренгу, спокойно устроятся в помещении. И, хотя для Миарруэиоса это помещение все же чуточку тесновато, он никогда не опускается до сетований императору, ибо знает, что людям и так нелегко приветствовать такого гостя, как восточный дракон.
  Жители Востока смуглокожи, черноволосы и синеглазы. Они не отличаются высоким ростом, будучи самыми низкорослыми из людских народов. Самый высокий из имперцев не выше, чем полтора метра. Одеваются жители Востока в одеяния из шелка нежных цветов, который мужчины собирают на плантациях арахнидов. Арахниды - это крошечные паучки-шелкопряды, нити паутины которых настолько прочны, что, свив четыре нити вместе, можно использовать их как леску и выудить из реки рыбу, вес которой превысит пятьдесят килограммов. В других странах паучий шелк ценится очень дорого, поэтому из империи морем постоянно отправляются корабли с товаром, направляющиеся в Северные земли, привозя обратно меха и драгоценные камни.
  Восток - жаркая страна, и жара эта привела к изобилию существ, обитающих здесь. В душных джунглях посреди империи поселились такие загадочные создания, как кицунэ и говорящие антилопы. Кицунэ - это лисы, имеющие свойство принимать человеческий облик, когда им это пожелается. Кицунэ не слишком дружелюбны и причинили империи немало беспокойств, прежде чем император с помощью священников бога Ха'Эамаа, бога Рассветного Солнца, не заточил их в одной из частей джунглей, именуемой с тех пор Лисим лесом, однако, случается, что лисы-оборотни все же находят лазейку оттуда и, выбираясь, принимаются бродить по империи.
  Ха'Эамаа - единый бог империи Ма'Эигаэа. В честь его имперцы называют себя Рассветным народом. Магия имперцев связана только с этим божеством, однако в древние времена, когда восточные драконы еще не сблизились с людьми, и на Востоке царило многобожие, в Восточной империи обитало множество черных колдунов, называемых на Севере некромантами за то, что они имели дело с подземными богами, научившими их повелевать телами умерших и призывать души с того света. После образования Рассветной империи и утверждения Ха'Эамаа как единственного истинного бога, первый император с помощью восточных драконов и священников пленил всех черных колдунов. Однако, милостиво не став лишать их жизни, он переместил их на остров в море, находящийся близ Восточных земель. Остров этот называется Уи'Куибли - "оставшийся в тени". Выражение "остаться тебе в тени на веки вечные" является на Востоке страшнейшим проклятием, а это сразу дает понять, что судьба к черным колдунам оказалась отнюдь не милостива. Священники закляли Уи'Куибли, окружив его магическим полем, непроницаемым для магии, творящейся внутри нее. Таким образом, все черные колдуны оказались в ловушке, которая изредка пополнялась новыми колдунами из тех, кто рискнул заняться черным колдовством в пределах империи.
  Лошадей в империи Рассвета не знают, предпочитая ездить на оленях, а вспахивать землю - с помощью мощных буйволов, в изобилии обитающих в Восточных землях. Во дворце императора постоянно живет несколько тигров, служащих как личными и преданнейшими охранниками имперской фамилии, так и грозными палачами для всех, кто осмеливается преступить закон. Местность Востока, помимо болот, в которых выращивают рис, испещрена также невысокими горами и холмами, покрытыми карликовыми деревьями. Леса, а точнее, джунгли, растут на Востоке только в низинах, встречающихся крайне редко на этой земле. Основную пищу имперцев составляют рис и рыба, в изобилие водящаяся в море и реках, а также фрукты, выращиваемые на плантациях. Эти фрукты также пользуются высоким спросом в Северных землях.
  Северные земли представляют собой часть материка, отгороженную Гномьими горами с востока и Ледяными скалами с запада. Практически все Северные земли круглогодично покрыты снегами. Горы частично закрывают Север от всепронизывающих ветров, но, ближе к морю, холодные ветра постоянно поднимают снег с земли и кружат его в нескончаемой вьюге.
  Север делится на множество королевств, больших и маленьких, великих и не достойных упоминания. Самые знаменитые из них, это Шхриндиантское королевство, столицей коего является портовый город Оргхламрен, через который проходят все товары, привозимые морей из других стран; королевство Семи Богов, столица которого - город Лаэнгридинланд, стоящий на реке Лаэндланке, что в переводе с языка северян означает "ледяная река"; и Осеннее Королевство, столицей которого является город Мраграгнагган. Этот город находится практически в центральных землях, рядом с входами в гномьи туннели. Он, также как Оргхламрен, является торговой точкой Севера, - но если Оргхламрен принимает товары, перевозимые морем, то в Мраграгнаггане сходятся пешие торговые пути. Этот город объявлен нейтральной территорией, и даже народы, ненавидящие друг друга и находящиеся в состояние войны, не имеют права поднять в этом городе оружие. Храмы всех религий находят место в Мраграгнаггане, а заправляет им Воровская Гильдия, иначе называемая Ласковой Гильдией, - в честь ласок, маленьких хорькообразных животных, отличающихся склонностью к воровству, ловкостью и хитростью. Формально, конечно, этим королевством повелевает король, но все жители Осеннего Королевства знают, что даже король подчиняется решениям Мастера Ласковой Гильдии.
  За исключением Осеннего Королевства, на Севере царит семибожие. Северяне поклоняются Сигрене, богине Жизни, и Сиграндаре, богине Подземного Царства; Сиграку, богу Войны, и Свирианку, богу Покоя; Свейке, богине Любви, и Симагре, богине Ненависти; а во главе северного пантеона стоит Серпентех - бог Судьбы. Северяне верят, что Серпентех придумывает каждому новорожденному свой путь в жизни. Но у пути много развилок, из которых человек сам должен выбрать ту, что сделает его путь истинным.
  Природа Севера представляет собой безжизненную снежную пустыню, изредка прерываемую густыми хвойными лесами, в которых охотники добывают пищу. В снежной пустыне невозможно ездить на лошади, и северяне путешествуют на санях, запряженных собаками или медведями.
  Северяне - наиболее высокий из людских народов. Их рост бывает под два метра и выше. Северяне светловолосы и сероглазы, а их большие глаза прикрывают пушистые ресницы, защищающие зрение от снежной пыли и слепящего света снега, когда от него отражается солнце. В занятиях северян нет никаких различий по половому признаку, и то, что умеет делать мужчина, должна уметь и женщина, иначе невозможно выжить в этой суровой стране. Язык северян изобилует согласными звуками, к тому же на Севере сложилась привычка говорить сквозь зубы, чтобы меньше холодного воздуха проникало в рот. Единственными разумными врагами северян являются гоблины, населяющие Ледяную Пустошь - практически бесплодные земли между центральной частью материка и рекой Лаэндланка. Слухи говорят, что где-то там, у гоблинов есть подземный город, но еще ни один странник не видел его.
  Ущелье в Ледяных скалах, разделяющих Север и Запад, выбрали местом своего обитания западные драконы. Эти создания совсем непохожи на мудрых восточных драконов. Они умны и хитры, но злобны и жестоки. Западные драконы больше похожи не на змей, но на ящериц с огромными кожистыми крыльями нетопыря. Цвета их разнообразны, но даже черные драконы сверкают так, словно чешуйки их шкуры сделаны из мельчайших алмазов. От цвета дракона зависят и его способности. Так, красные драконы выдыхают огонь, белые поражают врагов ледяным дыханием, зеленые дышат кислотой, а черные драконы, самые крупные и злобные из всех остальных, своим ядовитым дыханием лишают существо слуха, зрения, голоса и сил, после чего поедают его.
  Западным драконам свойственна жадность. В пещерах своих они накапливают груды драгоценностей, и никакая сила не может заставить их покинуть накопленное. Драконы спят на своих сокровищах, отчего чешуйки на их шкуре частично вызолачиваются или посеребряются. Отсюда и возник миф о золотых и серебряных западных драконах, тогда как истинно золотыми и серебряными бывают лишь восточные.
  Редко кому удавалось найти общий язык с западными драконами, однако даже они обходят стороной людей Запада.
  На Западе существует лишь одно людское поселение - город Хеп. Однако город этот столь велик, что занимает все пространство от озера Ур до озера Шра, двух великих озер Запада.
  Запад - это озерный и степной край. Здесь не так тепло, как на Востоке, но и не так холодно, как на Севере. Времена года сменяют друг друга с неумолимой последовательностью, и за дождливой осенью идет мягкая зима, а за наполненной криками птиц весной - ласковое лето. Однако люди Запада, именуемые хеппы, характером своим являют полную противоположность мягким жизненным условиям Запада.
  Хеппы лишь чуть-чуть ниже северян, кожа их почти столь же смугла, как у жителей Востока, а глаза их - зелены, словно кошачьи. В иных странах глаза хеппов называют глазами хищника. Хеппы не верят в богов, они считают, что каждый человек - это сам себе божество. Однако у них есть один храм - храм Вечности. Он представляет собой находящуюся в центре города огромную пирамиду с плоской вершиной; пирамида выложена камнями из красной глины, обоженной пламенем плененного в незапамятные времена красного дракона. Внутри пирамиды находится огромный пролом, и тьма внутри него сравнима с тьмой бездны. Ни один жрец не прислуживает в этом храме; Вечность сама собирает своих жертв. Когда хепп решает, что его силы и молодость ушли, а взамен наступила беспомощность, он приходит в храм Вечности и бросается в эту бездну. Хеппы не принимают смерть в собственной постели: только на полях сражений и в бездне; умершие иначе считаются преданными забвению, а нет ничего страшнее для хеппа, нежели забвение. Они считают, что лишь Вечность помнит всех, и те, кто ушел в нее, когда-нибудь вновь встанут в ряды воинов. Об этом говорит единственное пророчество хеппов: на землю придет Враг, существо, противное природе человеческой. И будет великая битва, и будет повержен Враг, но убить его может лишь Вечность. Когда Враг погрузится в нее, воины, что прыгали в бездну, восстанут из праха и разорвут Врага на мелкие части, дабы никогда он более не смог восстать.
  У хеппов нет верховного правителя, однако структура их жизненного устоя четко сложена. Это воинствующий народ, подчиняющийся только командирам своих армий. Каждое сражение, в котором хеппы участвуют, поднимает сражавшихся на ранг выше в глазах остальных. Всего существует более пятисот рангов, и находящиеся в самом высшем ранге представляют собой Верховный Совет, который решает судьбы народа Запада.
  Город хеппов постоянно разрастается вширь, а культура прогрессирует. Хеппы не стесняются заимствовать новые изобретения у других народов; ученых хеппы ценят также высоко, как и воинов. Женщины и мужчины хеппов равны, все они либо мудрецы, либо воины. О пропитании, строительстве и других нуждах у хеппов заботятся рабы, в изобилие приводимые в Хеп после каждой войны. Рабов там считают ниже животных, и смерть одного влечет за собой лишь покупку нового. Трупы рабов выбрасываются в море, поэтому оно у хеппов получило название Моря Мертвых.
  Хеппы ведут спартанский образ жизни, жилища их являются уменьшенными копиями храма Вечности, в которых есть лишь самое необходимое для существования. Они не создают семей, а детей, после того, как те могут питаться самостоятельно, забирают у матерей и отправляют в воспитательные центры, где, если у детей проявляются способности, их отдают на обучение мудрецам, а остальных превращают в безжалостных воинов.
  Особо избранных хеппов-воинов обучают звериной магии: единственной из магий, которая известна в Хепе. Это магия повелевания животными и магия обращения в них. При каждом военном отряде хеппов есть также подразделение звериных магов: в обличие волков, медведей и других хищников они нападают на ничего не подозревающих путешественников и уничтожают их.
  Язык хеппов резок и отрывист, все слова короткие и четкие. Этот язык очень удобен для отдачи приказов. Западные драконы переняли этот язык у хеппов и таким образом общаются с людьми Запада, которые не нападают на драконов за те некоторые услуги, которые драконы делают для хеппов.
  Хеппов опасаются и иные существа, живущие на Западе. Этот край плодороден, и созданий, обитающих там, бесчисленное множество. По другую сторону озера Шра, в степи, обитают стада единорогов. Это нежные и хрупкие создания с единственным рогом во лбу, светящимся во тьме ночной подобно звездам. Единороги пугливы и очень скрытны: мало кто может увидеть единорога, если это благородное создание само того не пожелает. Хеппы научились ловить единорогов и использовать их в качестве ездовых животных; но лишь хеппы высокого ранга могут позволить себе единорога, остальным же приходится довольствоваться простыми лошадьми.
  В долине реки Нор находится Цветочный Луг, который избрали местом обитания феи. Эти крошечные создания гнездятся в цветках и питаются нектаром и росой. Магия фей проста и незамысловата: они умеют растить цветы и травы. Этот крылатый народец всегда весел и несколько беспечен, однако редко кому удавалось поймать фею, издали кажущуюся просто крупной бабочкой.
  Феи делят Цветочный Луг с лепреконами. Эти маленькие, не более полуметра, существа обликом схожи с гномами, однако не носят бород и любят одеваться в ярко-зеленые костюмчики. По природе своей лепреконы жадны так же, как и западные драконы, и каждый из них держит в своем норке сундучок с золотом. Немало охотников, поймав лепрекона, пытались узнать, где сокрыто их золото, но ни один из лепреконов еще не открыл этот секрет.
  Последней частью материка Дуаннонд является Юг. Территория Юга кажется наибольшей, однако почти весь он занят огромной пустыней, называемой Дом Желтой Смерти. Она называется так потому, что мало кто из рискнувших пройти пустыню насквозь, остался жив.
  Юг - наиболее жаркая часть Дуаннонда. Температура воздуха порой поднимается выше семидесяти градусов. Однако в части Юга, расположенной ближе к морю, не так жарко. Именно там стоят города, в которых обитает около половины южан.
  Южане темнокожи, кареглазы и черноволосы. Лишь небольшие различия позволяют отличить один южный народ от другого. Жители городов Юга подчиняются халифу. Им является женщина, ибо в цивилизованной части Юга царит матриархат. Халиф правит в течение всей своей жизни, а после смерти на ее место поднимается ее старшая дочь. Живет халиф в городе с условиями, наиболее приятными для жизни - в Шхашше.
  Язык южан очень напоминает шипение песчаных змей, в изобилие водящихся в пустыне. Человек, укушенный этой змеей, умирает в течение пяти минут, и нет противоядия от их яда. Ядом песчаных змей южане смазывают лезвия своих кинжалов и наконечники стрел, чтобы враги умирали наверняка.
  Вокруг Шхашша южане рассадили плодовые деревья, вывезенные ими из редких оазисов, встречающихся на Юге. Многие торговые корабли отваживаются доплыть до Шхашша, дабы закупить там оливу, шоколад и финики. Иногда Шхашш называют Городом Сладостей, ибо большая часть пищи, употребляемой шхашшцами, представляет собой сладкие блюда: халву, шоколад, сладкое тесто. Даже в мясо шхашшцы добавляют сладкие пряности, именуемые на Юге хоньссо.
  Халифа в Шхашшском халифате приравнивают к богу, считая, что первая халиф была дочерью Солнца. В халифате искренне верят в то, что солнце - это божество, суровое, но справедливое. Жрецы каждую неделю приносят дары Солнцу в виде его огромных изображений, вылепленных из шоколада. Через час изображения тают, и жрецы объявляют, что Солнце приняло их дар, и эта неделя опять пройдет удачно. Шоколад стекает с алтаря по специальному стоку в маленький бассейн позади него, и детям бедных жителей Шхашша позволяется пить этот растопленный шоколад столько, сколько захочется.
  Однако, кроме жителей Шхашшского халифата, на Юге живет еще много людских племен. Большинство из них ведут кочевой образ жизни, разъезжая по окраинам пустыни в поисках пропитания. Кочевники очень воинственны и недружелюбны с путниками. Многие из племен кочевников - людоеды, и караваны, идущие в обход пустыни, стараются не попадаться кочевым племенам на глаза.
  По другую от Шхашша сторону пустыни обитают и мирные племена, изредка торгующие с Шхашшским халифатом. Таково поселение Хисташь, расположенное у подножья Юго-Западных гор, иначе называемых Горами Шепота. Такое название горы получили за то, что каждый громкий крик в той местности отзывается многоголосым эхом во множественных ущельях, скрывающихся в тех горах.
  Жители Хисташь отличаются от иных южан традицией подпиливать свои зубы так, что они заостряются наподобие клыков. Также хисташьцы украшают свои тела и лица узорными шрамами, считая, что они придают человеку более мужественный и красивый вид. Но, несмотря на это, хисташьцы - мирный народ, ревностно служащий духам пустыни, как они именуют своих божеств. Духов этих бесчисленное множество, а не реже раза в месяц может появиться и новых дух, имя которого вождю племени оглашают шаманы - хисташьские колдуны, разумом связанные с этими духами. Если путнику случается убежать от кочевников и добраться до Хисташь, жители этого племени приветливо встречают его и дозволяют пожить среди них. Если же путник принимает решение остаться в Хисташь навсегда, шаманы спрашивают у духов дозволения, после чего заостряют зубы нового члена племени и наносят на его тело шрамы. После этого этот человек считается полноправным хисташьцем.
  Помимо кочевников и песчаных змей на Юге обитает множество монстров и чудовищ, опасных для неосторожных путников и караванов. В Доме Желтой Смерти обитают ламии: существа, верхняя часть тел которых человеческая, а нижняя - змеиная. Ламии очень коварны и те, кто не знает их, могут очароваться этими умными и красивыми созданиями. Ламии завлекают неосторожных в свое логово, где пожирают их.
  У ближнего к морю края пустыни поселились мантикоры. Это страшные существа с львиными телами, скорпионьими хвостами и крыльями нетопыря; а лица у них - человеческие. Мантикоры практически лишены разума, а основным их инстинктом является инстинкт уничтожения. Многие смелые охотники и воины пропали без вести в пустыне только потому, что им довелось встретить мантикору. Однако халиф Шхашша, великая хеш Нишшаса смогла приручить одно из этих созданий, и ныне мантикора следует за ней повсюду, охраняя халифа от многочисленных родственников, желающих уничтожить халифа и ее дочерей, дабы самим воссесть на трон Шхашшского халифата.
  Окружает материк Дуаннонд Мировой Океан, а те его воды, что наиболее приближены к материку, каждый из народов называет по-своему. Возможно, по другую сторону Мирового Океана скрываются иные материки и острова, но никому доселе неведомо: правда это или же вымысел...

Часть I

Рождения

Пролог


 
  Мэа Оуэлле Ио'Ка стоял у окна на верхнем этаже старой башни и задумчиво смотрел вдаль. Его длани опирались о подоконник, выщербленный сотнями рук тех, кто был до него. Казалось, невозможно выщербить камень, особенно такой, скованный жреческой магией, однако в подоконнике явно не доставало нескольких мелких кусочков, и ладонь, скользящая по нему, то и дело натыкалась на шероховатые углубления в его текстуре. На деревянных ставнях, сейчас открытых и впускающих холодный морской ветер, было записано несколько полустершихся строчек заклятий, придуманных во время бесцельного смотрения за окно, но так и не реализованных на практике.
  За окном виднелась часть острова: коричневая каменистая земля без следа растительности. Несколько белых крачек построили свои гнезда на этих камнях, слепив их из высохших водорослей, принесенных приливом. Только белые пятна птиц и оживляли безрадостный пейзаж, не изменяющийся вот уже многие годы. Сравнительно недалеко полоска земли заканчивалась, и начинался безбрежный океан, вяло шевелящий свои воды, изредка орошающие остров. Мэа Оуэлле Ио'Ка перевел взгляд на небо. Оно как всегда было затянуто плотными белесыми облаками, напоминающими вязкий туман, - слишком густой, чтобы рассеяться, и слишком жидкий, дабы превратиться в дождь. Только на рассвете, когда солнце только выглядывало из-за горизонта, и на закате, когда светило уходило спать, неяркие лучи освещали остров. Однако из единственного окна кельи мэа Оуэлле Ио'Ка, выходившего на север, никогда не было видно ни рассветного солнца, ни закатного. Если же посмотреть на восток, можно было еще разглядеть тонкую полоску материка, того самого, откуда мэа Оуэлле Ио'Ка так давно изгнали. Далекий материк казался то таким желанным, то настолько ненавистным, что мэа бывал рад, что полоски земли не видно из его кельи.
  Мэа Оуэлле Ио'Ка, верховным некромантом и формальным повелителем острова Уи'Куибли, острова магов-отступников, владело отчаяние.
  "Почему я? - размышлял мэа, бесцельно следя за ловящими рыбу в океане крачками. - Почему я? Я всегда подавал такие надежды, занимал не последнее место в империи. Сила всегда била во мне ключом. Мне могла бы выпасть честь стать правой рукой императора, как вдруг, неожиданно, не дав оправиться от сна, меня схватили, связали и подло ударили по голове, чтобы, будучи в сознании, я не мог воспользоваться магией. Очнулся я уже здесь... Даже здесь, на этом проклятом острове я считаюсь сильнее всех! Повелитель... Какой мне толк от этого? Повелитель отверженных, отступников... Зачем мне это? Почему я не родился на Севере, где, говорят, люди терпимы даже к тем, что избрал своим путем темное искусство..."
  Мэа Оуэлле Ио'Ка в ярости ударил кулаком по подоконнику и машинально слизнул выступившую из содранных костяшек кровь.
  "Почему я в свое время не поддался уговорам этих проклятых священников Рассветного бога и не принял сан? - продолжал он свой внутренний монолог. - Был бы сейчас почитаемым членом общества и - кто знает? - может быть и верховным священником империи. Если бы я знал... Все что угодно, только не это бесцельное, бессмысленное существование в этом богами забытом месте!"
  Мэа перевесился через подоконник и взглянул на заостренные скальные выступы, находящиеся прямо под его окном. Даже с высоты самого верхнего этажа он, особо не напрягая магическое зрение, мог рассмотреть одинокий, пожелтевший от времени череп, под кривым углом насажанный на один из особо острых выступов. Наверняка это был череп одного из скорбных предшественников мэа Оуэлле Ио'Ка, так же когда-то смотревшего из окна и, наконец, пришедшего к единственно возможному выходу из сложившейся ситуации. Только Смерть могла освободить магов-отступников, только эта костлявая старуха в черном саване умела свободно проходить через любые магические барьеры и возвращаться обратно, собрав свою сумеречную жатву.
  "Может и правда?.. - неожиданно для себя самого подумал мэа. - Так легко: встать на подоконник, закрыть глаза и сделать всего один-единственный маленький шаг вперед... Если упасть головой вниз, я, скорее всего, не успею почувствовать боли. Смерть настигнет меня мгновенно. Миг волшебного полета - и свобода?"
  Оуэлле потряс головой и на всякий случай отошел от окна подальше. Сев на узкую железную кровать, покрытую прозрачным, почти не несущим тепла одеяльцем, мэа обхватил тонкими, с выступающими венами, кистями голову и задумался.
  "Что на меня нашло? - размышлял он. - Я уже третий десяток лет нахожусь на этом острове. Да, порой я ощущал безнадежность, безвыходность своего положения, но чтобы отчаяние достигало такого апогея? На меня это не похоже..."
  Мэа вскочил и нервно заходил по келье, меряя ее шагами. Пять широких шагов из одной стороны в другую - и уже стена. Словно зверь в клетке. Зверь, еще полный сил, но теряющих их медленно, но неумолимо. Слишком многие старились и умирали на Уи'Куибли, чтобы у Оуэлле оставалась хоть капля надежды на то, что возможно отыскать выход. Слишком многие... отчаяние нахлынуло на мэа с удвоенной силой.
  В попытке развеяться, Оуэлле вышел из кельи, громко хлопнув тяжелой дубовой дверью, еще крепкой, но все же с очевидными следами течения времени. Дерево явно загнивало от сырости, витающей в воздухе острова, а жучки-древоточцы подтачивали дверь изнутри. Мелкая пыль трухи осыпалась на каменный пол от удара двери о косяк. Оуэлле быстро сбежал по крутой винтовой лестнице вниз, на два пролета ниже, туда, где у некромантов находилась общая зала с теми редкими развлечениями, доступными им: свитками с биографиями предыдущих владельцев острова. Изредка то один, то другой маг начинал писать и свою историю жизни: это означало, что он уже смирился со своим положением, признав безвыходность. Но Оуэлле еще было далеко до этого. Тридцать лет - не такой уж долгий срок, как может показаться в начале.
  Распахнув еще одну дверь, скрывающую за собой общую залу - такое же помещение из холодного серого камня, разве что более широкое, мэа увидел странную сцену: несколько магов столпилось у широкого окна, ставни которого давно отвалились и сейчас лежали далеко внизу. Еще двое магов удерживали за руки вырывающуюся эи Лаиэу - начинающую некромантку, пойманную и переправленную на Уи'Куибли еще до того, как ее сила встретила свой полный расцвет. Оуэлле собственноручно доучивал эи Лаиэу: хотя бы потому, что кроме этого на острове было практически нечем заняться. Эи казалась ему всегда такой оптимистичной и жизнерадостной, несмотря на скверное положение, в котором она оказалась. Жизненная энергия всегда била в ней ключом... а сейчас ее оттаскивали от окна, из которого она явно собиралась выпрыгнуть.
  "Как и я, несколькими минутами раньше", - подумал мэа. Неожиданно отчаяние, владевшее его душой, показалось Оуэлле не таким уж естественным состоянием, скорее даже не естественным вовсе. Что-то было не так...
  Мэа Оуэлле подскочил к окну и, слегка используя магию принуждения, помог остальным магам оттащить эи Лаиэу от окна. Та упала прямо на холодный камень и расплакалась: отчаянно, капая на пол злыми слезами безнадежности. Мэа вздрогнул, - маги никогда не плакали, даже тогда, когда осознавали, что находятся на Уи'Куибли.
  - Послушайте, вы все чувствуете то же, что и я? - вопросил Оуэлле, пристально оглядывая окружающих его. Несколько магов отвернулось, не желая признавать своего отчаяния, несколько ответило согласным кивком, но многие просто безучастно скользнули по верховному магу взглядом, и Оуэлле стало понятно, что это - следующие претенденты на попытку отдаться в объятия Смерти.
  - Что-то здесь не так! - во всеуслышанье объявил мэа, краем глаза заметив, что прислушавшихся к звуку его голоса стало гораздо больше. Мэа провел рукой по жидким черным волосам и впился взглядом в лица смотрящих на него. Оуэлле знал, что взор его хищно сощуренных синих глаз действует на всех, словно кувшин холодной воды, вылитый на голову во время сладкого сна и прерывающий все сновидения.
  - Что-то не так! - повторил он. - Да, мы находимся в безвыходном положении на всеми проклятом и всеми забытом острове, но вспомните! Разве, попав сюда, мы впадали в такое отчаяние? Разве тоска по прошлому доводила нас до попыток самоубийства? Разве пропасть за окном казалась нам такой привлекательной, нежели сейчас, когда боль утраты свободы немного притупилась?
  - Что ты хочешь сказать? - безразличным голосом поинтересовался мэа Эинеа, самый старый из всех магов, самый мудрый, но, увы, не самый сильный.
  - Только то, что это отчаяние не естественно, - ответил ему Оуэлле. - Только то, что нечто специально доводит нас до этого состояния. Нечто такое, которое, возможно питается этим отчаянием, которое в данный момент нуждается в нем, потому что, возможно, оно только недавно осознало себя. А, возможно, осознало себя уже давно, но не так явно проявлялось.
  Мэа заметил, что эи Лаиэу перестала плакать и внимательно вслушивается в его слова.
  - Ты хочешь сказать, что какая-то сущность смогла проникнуть сквозь магический барьер, созданный жрецами и сейчас подпитывается нашей беспомощностью? - спросила она. - Ты думаешь, что нечто настолько сильное пришло сюда, на остров отступников, только ради этого? Ты считаешь это возможным?
  - А куда бы еще могло прийти существо, питающееся отчаянием, как не на остров отчаяния? - вопросом на вопрос ответил Оуэлле и отметил, что в речах своих назвал нечто существом, невольно олицетворяя его. - А что до силы этого существа... Вполне возможно, что оно было здесь всегда, но спало, поэтому священники и не заметили его, отправив нас сюда. Или же они могли сделать это специально, зная, что эта сущность рано или поздно заставит нас лишиться жизни. А возможно, - да, есть такой маленький шанс, что сущность эта действительно настолько сильная...
  Лаиэу вскочила с пола, небрежным движением стряхивая пыль со своей черной мантии. В ее глазах опять блеснул тот огонек жизни, который так нравился Оуэлле.
  - Проверим? - в голове ее прозвучал оттенок давно забытой надежды; мэа заметил, что отголосок этой же надежды появился в глазах и других магов.
  - Почему бы и нет? - согласно кивнул он, развернувшись, и направившись к винтовой лестнице. Мэа и остальные маги спустились вниз, в подземелье башни, насквозь пропитанное запахом плесени и затхлости. Здесь некроманты хоронили своих покойных; здесь же они совершали те колдовские обряды, которые позволял совершать окружающих их магический купол.
  На высоком плоском камне посреди подземелья, освещаемая тусклым светом коптящих черных свечей, возлежала книга в красном, изъеденным мышами кожаном переплете. Пергаментные листы в ней покрылись налетом все той же вездесущей плесени, однако слова заклинаний еще можно было разобрать. Пролистав несколько страниц, мэа Оуэлле нашел заклятье, написано на древнем языке Востока еще в те времена, когда не существовало империи, а восточные драконы были более склонны употреблять людей в пищу, нежели передавать им свою накопленную с веками мудрость. Маги, взявшись за руки, встали в круг, в центре которого оказались Оуэлле и Великая Книга Некромантии. Они концентрировали магическую энергию внутри себя и постепенно передавали ее мэа. Почувствовав, что энергия внутри него достигла нужного предела, Оуэлле, полузакрыв глаза, начал читать заклинание, почти не всматриваясь в частично затертые строки, написанные засохшей человеческой кровью.
  - Аиэуа ои иэо яиоакка, оиа еотт аиа оухх! Иао иллиуаэ наэ енао! Ои ли! - читал он, а перевод заклятия словно сам появлялся в головах остальных некромантов, проплывая перед внутренним зрением расплывающимися черными строками: - Приди к нам неведомая сущность, откройся, ибо мы склоняем головы перед мощью твоей. Внемли нам!
  Оуэлле закончил чтение; мгновение ничего не происходило, но вот перед ним, в пределах круга, созданного магами, начал концентрироваться серый дымок. В воздухе повеяло запахами лаванды и тления, настолько резкими, что несколько некромантов непроизвольно наморщило нос. Дым с неумолимой медлительностью сгустился в серое облако, плотное, как кисель, то и дело пронизываемое желтоватыми всполохами и чуть пульсирующее, словно обнаженное от плоти сердце жертвы. Некоторое время ничего не происходило, но мэа все так же не двигался с места, понимая, что стоит ему хотя бы чересчур резко выдохнуть, как заклятье рассеется и сущность, возможно, более никогда не предстанет перед магами-отступниками. Но вот в центре облака что-то зашевелилось и перед некромантами предстало лицо, смутно напоминающее человеческое, но лишенное глаз. Вместо очей у лица сущности было две раззявленные пасти, полные острых кривых клыков. Из пастей текла густая мутная слюна, капающая на пол подземелья; изредка ярко-красные раздвоенные языки высовывались из пастей, слизывая эту слюну. Мэа Оуэлле не дрогнул: некромантам доводилось видеть зрелища и пострашнее этого.
  Последним на лице сущности материализовался вполне обычный человеческий рот, находящийся там, где находятся рты у всех существ. Рот нежно и робко улыбнулся присутствующим; сущность безошибочно повернулась к мэа, и тот все же невольно вздрогнул: ему показалось, что в глубине пастей-глазниц мелькнули черные огоньки очей сущности, в безднах своих отражающие все и вся.
  - Зачем вы воззвали ко мне? - тремя голосами вопросила сущность: мелодичным женским голосом, доносящимся из обычного рта, и хрипяще-скрежещущими нечеловеческими голосами из пастей-глазниц.
  - Мы, некроманты, обреченные на вечное отчаяние на этом острове... - начал Оуэлле, но сущность перебила его.
  - Отчаяние? - казалось, она мурлыкнула. - Отчаяние - это хорошо. Это звучит сладко... Мука, пожирающая тебя изнутри, разрывающая душу на крохотные куски... Отчаяние - это сила...
  Шепча себе под нос, сущность казалось начала засыпать, густое облако дыма становилось все более прозрачным, и мэа поспешил задать ей вопрос:
  - Кто ты? Что тебе нужно в этом мире?
  - Нужно? - сущность вновь ожила. - Мне нужно отчаяние. Я так долго и сладко спало, безмятежно... Сон казался вечностью, я слишком истаяло без сладких мучений душ. Кто меня погрузил в этот сон? Или я родилось спящим? Мне неведомо это... Вам это неведомо также...
  Сущность внезапно заколебалась и подплыла почти вплотную к Оуэлле, пристально вглядываясь в него пастями-глазницами и облизываясь. Запах лаванды и тления стал нестерпимым, но мэа подавил желание сделать шаг назад.
  - Хочешь служить мне? - вопросила сущность. - Хочешь помочь мне повелевать этим жалким и бессмысленным миром, где так мало отчаяния и так много ростков счастья, мешающих мне существовать? Я еще слабо, но сил моих хватит, дабы преодолеть барьер, созданный служителями одного из местных богов, считающего себя таким великим. Ты будешь помогать мне насыщаться и набирать силу, а я же взамен наделю своих верных слуг силой, сравниться с которой не сможет ничто. Я наделю своих слуг бессмертием, я дозволю вам повелевать этим миром под моим неусыпным наблюдением. А когда я наберу достаточно сил, когда весь мир склонится перед моим могуществом, я открою вам путь в другие миры, и покорю и их. Все мироздание будет преклонено передо мной, а вы, как вершители судеб, пройдете по праху осмелившихся оказать сопротивление, сея кругом отчаяние и безнадежность перед судьбой. Преклоняетесь ли вы передо мной?
  Оуэлле пал на колени перед сущностью, вслед за ним пали и склонили головы до земли и остальные некроманты.
  - Как нам называть тебя, владыка? - спросил мэа.
  - Зовите меня... - сущность на миг задумалась. - Я дозволяю вам называть меня Хозяином Безнадежности, Творцом Боли, Проклятием Смертных и Врагом Несмирившихся. Зовите меня богом Отчаяния!

* * *


 
  В сердце Эольфских Пущ, на вершине одного из деревьев-великанов, в гнезде, заботливо построенном из тонких, но прочных веточек и белого нежного пуха, выщипанного из крыльев, царило оживление. Мелистаэлла, двенадцать лет назад рожденная прекрасным белоснежным пегасом, ныне собиралась родить сама. Ее возлюбленный, пепельнокрылый пегас Ториэн, нервно летал вокруг, то и дело спускаясь к гнезду, откуда его сердитым ржанием отгоняли подруги и сестры Мелистаэллы, собравшиеся помочь роженице. Пегаске повезло: сегодня был прекрасный теплый и солнечный день, на пронзительно-синем небе не было и намека на тучи, из которых мог политься холодный и совсем не нужный новорожденным пегасам дождь. Зеленые листья деревьев тихонько перешептывались друг с другом и с ласковым ветерком, шевелящим гривы пегасов.
  Мелистаэлла тяжело дышала: хоть у пегасов роды проходят гораздо легче, чем у людей, однако они все же сопряжены с некоторыми сложностями. А что если младенец пойдет не той стороной, и его ножки застрянут внутри, или же пуповина обовьется вокруг нежной шейки и задушит младенца? Мелистаэлла сильно нервничала; ее сестра, Алиелла, уже прошедшая через первые роды, всеми силами пыталась успокоить ее.
  - Все будет хорошо, - говорила она. - Все в нашем роду появлялись на удивление легко и без приключений. Да ты сама присутствовала на появлении моей малышки и видела, как просто все получилось!
  - Конечно видела! - кивнула Мелистаэлла, не скрывая своего напряжения. - Но Алиелла, у меня ведь двойня!
  Двойня была редким и поэтому грандиозным событием у пегасов. Жеребята обычно появлялись слишком большими, чтобы в последние дни беременности спокойно сидеть внутри матери. Нередки были в таких случаях преждевременные роды, случались даже выкидыши, надолго оставляющие несчастную мать безутешной. Но в случае Мелистаэллы все происходило на редкость удачно: положение жеребят было правильным, пуповина не путалась, а младенцы были живы и уверенно дышали. Это сообщила Мелистаэлле колдунья-лекарка из людского народа, живущая внизу лежбища пегасов, в маленькой, но уютной землянке, выкопанной внутри небольшого холма и аккуратно устланной изнутри и снаружи свежим зеленым мхом. Колдунья довольно часто помогала пегасам с родами, и сейчас Ториэн осторожно поднял ее в гнездо своей подруги.
  - Будь спокойней, - уговаривала колдунья пегаску. - Дыши поровнее, иначе твое волненье может передаться твоим малышам!
  Услышав это предупреждение, Мелистаэлла попыталась успокоиться, но у нее мало что вышло: слишком страшно было рожать в первый раз. Боли пегаска не чувствовала, но частые сокращения задней части ее тела несколько раздражали.
  - Тужься! - воскликнула Алиелла. - Тужься сильнее! Уже показалась головка первенца!
  Мелистаэлла напряглась, и через минуту жеребенок легко выскользнул из нее. Колдунья перевязала пуповину, перерезала ее заранее специально накаленными на огне острыми ножницами и шлепнула новорожденного по крупу. Раздалось жалобное ржание, и счастливая мать повернула голову.
  - Девочка! - объявила обрадованная Алиелла, и остальные пегаски, окружающие гнездо роженицы, радостно заржали и зафыркали. - У тебя чудесная маленькая девочка, пепельная, прямо как отец!
  Существует ошибочное мнение, что все пегасы одинаково белые. Это не так. Среди пегасов существует множество оттенков: жемчужно-белые, серебристые, пепельные или нежно-кремовые, как сама Мелистаэлла. Пегаска была рада, что ее дочка оказалось пепельного цвета: ведь отца ее она полюбила именно за этот цвет.
  -- Не отвлекайся! - мягко одернула ее колдунья. - Сейчас пойдет второй. Думаю, это будет мальчик, раз ты говорила, что чувствовала брыкание в животике.
  Мелистаэлла надеялась, что это будет мальчик: Ториэн постоянно с восторгом рассказывал пегаске, как он будет учить сына летать, говорить и делать все остальные вещи, которые присущи пегасам. Мелистаэлла напряглась вновь: мальчик словно бы не желал выходить из нее, упираясь крошечными копытцами.
  - Ну же! - поторопила младенца колдунья.
  Еще несколько минут напряженных потуг... Мелистаэлла почувствовала, как младенец выскользнул из нее, но на этот раз новорожденного встретило лишь полное молчание, казалось, что даже ветер смолк и не играет больше с зеленой листвой.
  "Мертвый?!" - мелькнула ужасная мысль в голове пегаски, и она вновь завертела головой, пытаясь разглядеть младенца. Когда же взгляд ее встретился с маленькими, еще подслеповатыми глазками младенца, Мелистаэлла жалобно вскрикнула и лишилась чувств. Услышав вскрик, Ториэн встревожено заржал и в несколько взмахов крыльев подлетел к гнезду. Увидев младенца, он ахнул и пошатнулся, с трудом вновь восстановив равновесие.
  - Черный... - прошептал он. Новорожденный жеребенок был черен как сажа, как воронье крыло, как смоль, как выжженный голодным пламенем лес. Он жалобно плакал и тыкался носом в мать, но та, беспамятная, не обращала на него никакого внимания.
  - Это знамение, - тихим мрачным голосом изрекла колдунья. - Но хотела бы я знать - чему?

* * *


 
  Сегодня был первый день новой недели. Солнце только-только поднималось из-за горизонта, освещая все своими золотистыми лучами, но воздух в Шхашше уже прогрелся достаточно, чтобы главный жрец бога Солнца, почтенный Сиахх, высокий старик с длинной белой бородой, но еще крепкими руками и ясным взглядом, кликнул мальчикам-послушникам готовиться к подношению дара. Несмотря на ранний час, шхашшцы уже собрались на главной площади города: той самой, в центре которой высился небольшой по высоте, но довольно широкий алтарь, выложенный из тщательно вымеренных, ровных квадратных плит желтоватого камня, обменянного в поселении Хисташь на несколько мер сладкого сахарного песка, выпариваемого из сока тростника, в изобилие растущего на берегах реки Схоф, величаво несущей свои воды мимо Шхашша прямо в море. Сверху алтарь был покрыт тонкими листами из чистого золота, зеркально отражающими солнце таким образом, что над алтарем создавался словно столб света, в котором весело кружилась мелкая песчаная пыль, принесенная жарким южным ветром из пустыни. С одной стороны алтаря было небольшое углубление, выложенное все теми же каменными плитами, но более мелкими, не больше мизинца в длину. Углубление плавно превращалось в полукруглый сток, ведущий к небольшому бассейну, расположенному позади алтаря. Сюда стекал расплавленный солнечным жаром шоколад, и городские мальчишки, после церемонии, обязательно окружали бассейн, с веселыми криками вычерпывая, кто ложками, а кто и пальцами эту коричневатую сладкую жидкость. Почтенный Сиахх очень любил свою работу: помимо того, что он почитал бога Солнца и ревностно служил ему и хеш Нишшасе, халифу Шхашша, он еще любил тот момент, когда несколько мальчиков-прислужников, преисполненных важности роли, которую они играют, выносили на площадь, под возгласы приветствующего их и возносящего молитвы богу Солнца народа, огромное изображение солнца, вылитое мастерами своего искусства из первосортного шоколада, дара шоколадных деревьев, раскинувших свои зеленые ветви под ласковым надзором божества. И вот сейчас все было практически готово к преподнесению очередного дара, на площади не хватало только самой хеш Нишшасы, которая должна была занять свое законное место: трон из красного дерева, покрытый мягким желтым бархатом. Трон стоял в тени в некотором отдалении от алтаря, как раз в таком месте, откуда церемония наблюдалась лучше всего, а солнце не так сильно припекало голову.
  Но вот мелодично запели трубы, толпа раздвинулась, и к трону, окруженная рослыми охранниками в набедренных повязках с обнаженными ятаганами наперевес, прошествовала сама хеш Нишшаса, ведя рядом с собой на тонкой серебряной цепочке оранжево-красное чудовище с человеческой головой - мантикору. Лик халифа скрывала золотая маска в виде солнца, олицетворяющая ее божественное происхождение. Хеш Нишшаса была облачена в струящиеся одеяния из выкрашенного в оранжевый цвет шелка, купленного в Рассветной империи за целый сундук янтаря, этого полупрозрачного желтого камня, который щедрое море в изобилие приносило к южным берегам. Дойдя до трона, хеш Нишшаса опустилась на него и милостиво махнула рукой с зажатым в ней павлиньим пером Сиахху, благословляя его тем самым на начало церемонии. Ворча и добродушно покрикивая на мальчиков-послушников, почтенный Сиахх вместе с еще несколькими жрецами более низкого ранга водрузил шоколадное солнце на носилки, тотчас же поднятые мальчиками, и поспешил к алтарю, на ходу застегивая крошечные перламутровые пуговки на белоснежной мантии верховного жреца.
  Вот он уже стоит у золотого постамента, и пыхтящие от напряжения мальчики-послушники осторожно переставляют изображение солнца на алтарь. Жрец торопливо сделал знак им отойти в сторону и, дождавшись, когда те смешаются с толпой, встал перед алтарем и поднял очи к Солнцу.
  - О, великий бог Солнца, милостиво освещающий Шхашш своими золотыми лучами и благословляющий нас своим теплом! - начал он. - Вот и подошла к концу прошлая неделя, вот и началась следующая, и мы, преданнейшие слуги твои, приносим тебе в дар это твое изображение. Ответь же: будешь ли ты милостив к нам, будешь ли благосклонен? Примешь ли ты наш дар? Растопишь ли ты его жаром своего величия? Покажешь ли нам силу свою?
  - О, великий бог Солнца! - воскликнули шхашшцы, одновременно опускаясь на колени и начиная молитву. Почтенный Сиахх подождал, когда последний человек из толпы падет на колени, после чего преклонил и свои. Он должен был стоять так, непрерывно и благочестиво молясь, до тех пор, пока последняя капля растопленного жарой шоколада не упадет в бассейн. Обычно, особенно в такие жаркие дни, это занимало не больше часа...
  Но вот прошел один час, затем другой, третий... Жрец все также молился, но тревога на мягких кошачьих лапках уже начала закрадываться в его душу. Еще час, и еще... Жрец стоял на коленях до сумерек, и только когда последний луч солнца, мигнув в редких облаках, скрылся за горизонтом, он с трудом поднялся, даже не пытаясь растереть затекшие от долгой неподвижности ноги. По всем правилам служения богу Солнца считалось, что если шоколад не растает до захода, значит, бог отверг дар. Сиахх посмотрел на изображение божества, не подтаявшее даже хотя бы немного, и сокрушенно покачал головой. Очевидным было то, что бог Солнца не принял подношение.
  - Что же должно было такого случиться в мире, - пробормотал жрец, - что даже Солнце отвернулось от нас?

* * *


 
  Черная Чиа, нынешняя повелительница всех западных драконов, и остающаяся повелительницей вот уже восьмой век, лениво потянулась, краем большого, как и у всех рептилий, лишенного век глаза посмотрев на свое отражение в огромном золотом зеркале с оправой из драгоценных камней, небрежно прислоненном к стене ее обиталища. Черная Чиа любила рассматривать себя в этом незамысловатом, но красивым предмете, изобретенным людьми, ибо она не могла не понимать, что среди всех несметных сокровищ и богатств, накопленных ею за столетия жизни, драконица была все равно самым чудесным сокровищем. Пред обликом западного дракона люди благоговели вот уже не одно тысячелетие. Ее огромное, по-кошачьи изящное тело покрывала мельчайшая черная чешуя, на ощупь кажущаяся бархатистой, но от этого не менее прочная. Удар копья, направленный на драконицу в упор, мог лишь слегка поцарапать ее броню, но никак не проникнуть сквозь нее. Крошечные, почти не приметные для человеческого слабого зрения роговые зазубрины, обрамляющие каждую чешуйку, ярко фосфоресцировали во мраке пещеры, создавая вокруг драконицы ореол теплого золотистого света. На солнце, когда драконице хотелось полетать при свете дня, зазубринки превращались в маленькие подобия зеркал, впитывая солнечное свечение и отражая его с удвоенной силой. Днем на драконицу сложно было смотреть, не сощурившись; она казалась крылатым подобием светила, в огне которого изредка промелькивал ее истинный угольно-черный цвет. Голова Черной Чиа, посаженная на длинную изящную змеиную шею, была обрамлена кожистым ажурным воротником, покрытым все теми же чешуйками. Когда драконица бывала довольна, она распускала этот воротник так, как это делают очковые кобры, и тогда появлялось ощущение, что над головой Черной Чиа появляется светящаяся корона. Рядом с воротником, прямо над ушными впадинами, у драконицы росли два золотистых рога, каждый размером в человеческий рост. Огромные желтые глаза с черными вертикальными зрачками гипнотизировали каждого, кто отваживался заглянуть в их глубь. Из пасти драконицы на удивление с аккуратными, белыми клыками, то и дело высовывался длинный, нежно-розовый раздвоенный язык, пробуя воздух.
  Длинный хвост Черной Чиа на конце украшала кисточка из тонких костяных пластин, перетянутых перепонками. По форме кисточка напоминала гигантский лист какого-то сказочного дерева. Сейчас драконица лениво помахивала хвостом из стороны в сторону, то и дело задевая им какую-нибудь из драгоценностей, в беспорядке разбросанных по пещере, отчего драгоценность, звеня, откатывалась в сторону. Черную Чиа это забавило.
  Такие же перепонки, как и на хвостовой кисточке, только более плотные, покрывали кожистые крылья драконицы, сходные по облику своему с крыльями нетопыря, но гораздо более красивые. На перепонках не было чешуек, но яркий узор из сеточки розовых вен, покрывающих черную кожу, придавал крыльям вид произведения искусства, написанного каким-то великим художником. Длинные лапы драконицы заканчивались острыми черными когтями, которые Черная Чиа умела втягивать, подобно существу из племени кошачьих.
  Своим тонким слухом драконица уловила какое-то движение в центре пещеры, обернулась, но никого не заметила. Казалось, это просто ветер решил сыграть злую шутку с повелительницей драконов. Черная Чиа недовольно выпустила из ноздрей небольшие струйки дыма. Конечно, ей ничего не угрожает, но если это хеппы... Из всех рас, населяющих мир, западные драконы более всего ненавидели именно хеппов. Эти слабые, маленькие, но бесстрашные создания нагло претендовали на власть в Западных землях. Испокон веков драконы охотились на них, истребляя целые деревни, но все было бесполезно. Хеппы множились как тараканы, их становилось все больше и больше, и под конец они соорудили этот свой ужасный город, кажущийся с высоты драконьего полета фурункулом на чреве земли, красным и воспаленным. Многие драконы пробовали атаковать город хеппов, но бесполезно: эти жалкие людишки овладели искусством колдовства и научились убивать. Убивать драконов! Черная Чиа зло зарычала. Подумать только! Еще пять веков назад драконы и не мыслили о том, что кто-то осмелится поднять на них руку. А сейчас... Говорят, хеппы даже пленили одного из красных драконов, заставляя его служить себе.
  - О времена, о нравы! - произнесла повелительница драконов, страдальчески воздевая глаза к потолку пещеры. Западным драконам даже пришлось заключить с хеппами пакт о ненападении и оказании друг другу мелких услуг. Да, неожиданно нападать на вооруженные отряды людей в разгар их драки с хеппами было забавно, но делать это по приказу этих ничтожных зеленоглазых людишек... Черную Чиа даже слегка передернуло. Ее изначально воспитывали как будущую повелительницу и приучили к мысли, что сильнее драконов не существует никого, и все должны склоняться перед их величием. Сами же драконы не должны склоняться не перед кем.
  "Если бы мы только могли объединиться... - подумала Черная Чиа, но тут же помотала своей огромной головой. - Нет, западные драконы ни за что не смогут объединиться. Для этого мы слишком одиночки, слишком эгоисты и слишком любим свободу, чтобы постоянно подчиняться приказам лидера. Ничто не сможет объединить западных драконов".
  Драконица перевернулась на спину и лениво помахала в воздухе всеми четырьмя лапами.
  "Если бы драконы все-таки объединились, их лидером была бы я, - размышляла она. - Как это было бы великолепно! Что толку сидеть в пещере и передавать сообществу драконов приказы хеппов? Так выходит, что повелителем драконов является Хеп, а вовсе не я! А вот если бы..."
  Размечтавшись, драконица не заметила, что шорох, который недавно послышался ей, повторился вновь. Очень тихий, на грани слуха, внезапно шум стал громче, и Черная Чиа, мгновенно перевернувшись обратно на живот, с изумлением уставилась на сероватое облако дыма, материализующееся посреди ее пещеры.
  - Что же это?! - пробормотала драконица.
  Постепенно дым сгустился, и из него, отряхиваясь, вышел человек, облаченный в черную мантию. Он небрежно щелкнул пальцами, развеяв дымное облако за собой, и уставился на драконицу, пристально ее разглядывая. То, что это был не хепп, Черная Чиа поняла сразу: слишком уж низким, даже для ничтожного человечишки, выглядел тот, кто осмелился потревожить ее покой. Глаза у человека были ярко-синими, совсем не похожими на звериные глаза хеппов. Вглядевшись в эти глаза, драконица фыркнула и невольно отпрянула: что-то жуткое внутри них показалось повелительнице драконов, что-то такое, чего обычно боятся все маленькие дети, включая и детей драконов, когда по стенам пещеры гуляют сумеречные тени, а в грудах сокровищ под тобой мерещатся буркалы чудовищ. В прошлом, будучи маленькой, Черная Чиа представляла глаза этих чудовищ именно такими, которые были у этого человека.
  Однако Черная Чиа решила не показывать свой страх. Она изогнула шею и захлопала крыльями, создавая в пещере ветер. Драконица была настолько огромна, что казалось странным то, что на лице пришельца не отразилось ни толики эмоций.
  - Как ты посмел потревожить меня, жалкий червь?! - загрохотала Черная Чиа. - Меня, повелительницу драконов Запада! Пади на колени, презренный, и тогда, может быть, я сделаю твою смерть безболезненной!
  Человек, вопреки ее словам, вовсе не собирался никуда падать. Напротив, он выпрямился и растянул свои тонкие губы в улыбке.
  - Так значит ты повелительница драконов? - сказал он. - Что ж, тем лучше. У меня есть к тебе предложение.
  Черная Чиа не поверила своим ушам. Это ничтожество еще и осмелилось заговорить с ней? Драконица раскрыла свою пасть и дыхнула в сторону человека волшебным дыханием черных драконов, тем самым, что лишает человека зрения, гласа и слуха, полностью обессиливая жертву, отнимая даже ее магические силы. Черная Чиа сознательно выбрала самый сильный напор дыхания, дабы наверняка лишить сил этого самонадеянного мага. Выдохнув все, что могла, драконица тяжело вдохнула в опустошенные легкие свежего воздуха и презрительно покосилась на то место, где должно было валяться обессиленное человеческое тело.
  Человек, стоящий на прежнем месте, невозмутимо вытащил из складок одежды тонкую курительную трубку из красного дерева, и, запалив небольшой оранжевый огонек на кончике длинного пальца и поднеся его к концу трубки, глубоко затянулся.
  - Ну-с? - проговорил он, выпуская изо рта сизые колечки плотного дыма. - Может, теперь поговорим?
  Драконица подавила сильное желание протереть глаза. Этого не может быть! Ни одно существо, будь оно простым человеком или могущественным магом, не могло сопротивляться силе драконьего дыхания. Может, она просто промахнулась? Драконица приблизила свою голову практически вплотную к человеку и выдохнула вторично, вкладывая в силу волшебного дыхания всю себя. Опустошив свои легкие, она вдохнула вновь и уставилась на все так же спокойно курящего человека. Желтые глаза драконицы заслезились от изумления.
  - Похоже, теперь моя очередь продемонстрировать свою силу, - заметил маг. Отбросив трубку в сторону, с гулким звуком ударившуюся о груду сокровищ, человек скрестил руки на груди и что-то забормотал на незнакомом Черной Чиа языке. В тот же миг драконица почувствовала, как в ее душу приливной волной нахлынуло отчаяние. Перед ее внутренним взором промелькнуло все: и тоска по бывшему величию, и ненавистные фигуры оказавшихся не такими уж слабыми хеппов, и раздражающее ее нежелание западных драконов объединяться... Все это медленно, но неизбежно вело драконов к низвержению с вершин власти, где они прочно держались вот уже многие века. Драконице приходили на ум картины будущего, где люди всего мира, объединившись против драконов и поработив, используют их в качестве ездовых животных, помощников в разного рода отвратительных делах... Под гнетом отчаяния голова Черной Чиа медленно опустилась на передние лапы и замерла, а горящие глаза потухли.
  - Кто ты? - тихо произнесла драконица. - Что тебе нужно от меня?
  - С этого и надо было начинать, - усмехнулся человек, разведя руки в стороны, и отчаяние, безраздельно владеющее драконицей, немного померкло, однако не ушло полностью. - Меня зовут мэа Оуэлле Ио'Ка, я верховный маг и повелитель некромантов Востока и преданнейший слуга своего владыки, бога Отчаяния, Творца Боли и Врага Несмирившихся.
  Черная Чиа с трудом припомнила слышанную когда-то легенду о пришествии существа, называющего себя так же, как и владыка этого мага, но выбросила эти мысли из головы. Какое ей дело до человеческих легенд?
  - Силу, которую я сейчас соизволил продемонстрировать тебе, даровал мне мой владыка, - тем временем продолжал маг, - и поверь, это лишь ничтожная доля того, что я могу сотворить! А вся моя сила - лишь капля силы владыки. Однако мой владыка добр и милостив к тем, кто покорился ему и склонил колени перед его могуществом. Ты спрашиваешь, что нужно от тебя? Собери всех западных драконов, призови их служить моему владыке. Подчинись ему! И тогда он щедро вознаградит тебя и всех остальных драконов, - мэа Оуэлле хитро прищурился. - Ты же хочешь, чтобы драконы Запада объединились? Ты объединишь их! Хочешь стереть хеппов с лица земли? Сила моего владыки поможет вам в этом, а когда весь мир будет лежать подле его ног, он найдет вам место, достойное таких великих существ, коими являются западные драконы! Владыка подчинит множество миров, он подчинит все миры мироздания и, уверен, один из них он предоставит в ваше безраздельное правление!
  Черная Чиа слушала некроманта, слегка приоткрыв пасть и то и дело нервно облизываясь своим раздвоенным языком. Объединить драконов? Уничтожить хеппов? Править миром? Не об этом ли мечтала она долгими вечерами, преисполненными одиночества и печали?
  - Я преклоняюсь перед мощью владыки твоего, - сказала драконица. - Я склоняюсь перед ним и готова преданно служить ему и делать все, что в моих силах. Скажи же, маг, что мне предстоит, и я с рвением примусь за исполнение этого!
  - Я так и знал, что ты послушаешь голос разума и примешь моего владыку в свое сердце, - улыбнулся мэа Оуэлле. - Слушай же меня, Черная Чиа, повелительница драконов Запада, слушай и запоминай. А надлежит тебе сделать вот что...

Глава 1


 
  На Востоке, в великой империи Ма'Эигаэа, в городе Л'Ауэреа начинался первый день весны. В вишневых и апельсиновых садах, раскинувшихся в специально отведенных для этого сквериках, весело щебетали мелкие пичужки и выводили переливчатый узор своих трелей соловьи. Дорожки, выложенные крупной плиткой цвета слоновой кости, были чисто выметены, а жители, одетые в празднично яркие одеяния, улыбались и кланялись мэа Эиарре Ио'Аэтт, императору этой страны, неторопливо прогуливающемуся по городу в сопровождении нескольких охранников. Император любил вот так вот пройтись по городу, самолично наблюдая за своими подданными, дабы быть уверенным, что в Л'Ауэрэа все в порядке. Император был уже не молод: прошлым летом ему минуло тридцать пять лет, но в теплых синих глазах Эиарры все также искрился ясный огонек жизни. Император был мудр и справедлив; имперцы любили своего повелителя, поэтому не удивительным было то, что Эиарра так спокойно гулял за пределами своего дворца. Лицо императора, покрытое сеточкой морщин в уголках глаз и губ, украшали длинные черные усы, щедро смазанные благовониями и свисающие слева и справа ото рта до середины груди. Обычай носить такие усы появился на Востоке вот уже четыре сотни лет назад, и Эиарра тщательно следил за тем, чтобы его облик соответствовал этой традиции.
  Мэа Эиарра был облачен в легкую шелковую мантию персикового цвета, расшитую белыми цветами. Их любовно вышила его жена, эи Эуилио Ио'Аэтт, которую император нежно обожал с тех пор, как десять лет назад избрал в свои супруги. К его радости, Эуилио ответила императору взаимностью, и через пять лет после свадьбы подарила ему сына - символ их любви. Маленький Аируэн Ио'Аэтт рос смышленым и ловким мальчуганом, проявляющим завидное усердие в изучении наук, которые ему уже начал преподавать любезный друг императора - старый священник Аеош Аэри'Ок, отдавший свою жизнь служению Ха'Эамаа, богу Рассветного Солнца и покровителю империи.
  На один из вышитых на одеянии императора цветов села крупная желтая бабочка, и Эиарра тихо рассмеялся, радуясь присутствию этого красивого безобидного существа. Он подумал о том, что супруга в скорости должна одарить его еще одним ребенком - сыном или дочерью. Из-за беременности Эуилио уже трудно было совершать длительные прогулки, и только поэтому она сейчас не сопровождала императора по городу. Императрица, как и сам Эиарра, любила пройтись по Л'Ауэрэа и насладиться щебетом птиц, запахом распускающихся цветов и улыбками жителей.
  "Хорошо бы в этот раз на свет появилась дочка, - улыбаясь, подумал Эиарра. - Наверняка она будет похожа на Эуилио, и вырастет такой же красавицей, как и ее мать".
  Император нисколько не преувеличивал, называя свою супругу красавицей. Стройная, как кипарис и нежная, как цветок вишни, Эуилио обладала бархатистой кожей цвета разбавленного молоком шоколада, миндалевидными синими глазами, скрытыми под чуть опущенными пушистыми темными ресницами. Свои длинные черные волосы императрица никогда не укладывала в сложную прическу, оставляя их свободно ниспадать на плечи и развеваться на ветру. Ее нежно-розовые губы редко произносили много слов, но все речи ее были полны рассудительности и выдавали неподдельно острым ум Эуилио. Император очень гордился своей женой.
  Мэа Эиарра Ио'Аэтт соизволил гулять до полудня, после чего решил вернуться во дворец и заняться делами, касающимися государства. Подходя к дворцу, он как всегда ненадолго остановился перед ним, в очередной раз восхищаясь мастерством зодчих прошлого, сумевших создать такое великолепие. Высокий, - окна самой длинной башни находились на уровне десятого этажа, - дворец чем-то напоминал императору облака. Стены дворцовых строений, возведенные из розового мрамора, были расписаны разноцветной глазурью: белой, синей, фиолетовой. Художники не задавались целью изобразить на стенах дворца что-то особенное: они лишь покрывали мрамор неровными мазками, отчего создавалось впечатление плавного перехода одного цвета в другой. Если смотреть на дворец из города, казалось, что это и правда облака спустились и недвижимо лежат на земле; или же это морская пена неведомо как попала сюда и застыла, отражая малейшие отблески рассветного солнца, окрашивающего ее в розовые и золотые тона.
  Крыши башенок дворца, покрытые лазурной черепицей, украшали остроконечные шпили, длиной своей превосходящие человеческий рост. На каждом шпиле развевался флаг с гербом империи: чайная роза, распускающая свои лепестки на рукояти кинжала. Этот герб, как считал мэа Эиарра, означал, что цветы на оружии прекраснее, нежели кровь, и символизировал мир. Мир царил в Ма'Эигаэа вот уже много сотен лет, с тех пор, как люди объединились с восточными драконами. Огромные мудрые друзья имперцев помогли Ма'Эигаэа снискать уважение соседствующих с империей народов, и те с радостью поддерживали политику ненападения, - по крайней мере, на территории Востока.
  Окна во дворце по форме своей напоминали резные арки, большие, чтобы свежий ветер почаще заглядывал во внутренние коридоры. Тонкая резьба украшала эти арки по кругу, и каждое окно казалось произведением искусства. На высоте третьего этажа и выше, в башенках появлялись дверные проемы, соединенные между собой ажурными мостиками, бесстрашно висящими в высоте и, казалось, не поддерживаемые ничем, кроме воздуха. Приближенные императора безбоязненно прогуливались по ним, а по ночам воины в серебристых шлемах и белых плащах несли на этих мостиках бдительную охрану.
  При приближении императора, стражи, стоящие у ворот, вытянулись во весь рост и отдали честь своими тонкими, словно трости, мечами. Секрет создания этих мечей передавался кузнецами империи из поколения в поколение. Тонкие, казалось, готовые переломиться при первом же ударе, на самом деле мечи эти обладали большой прочностью и такой остротой, что волос, упавший на их лезвие, оказался бы мгновенно разделенным на две половинки, а плоть эти мечи резали, словно масло.
  Эиарра вошел в небольшой внутренний дворик, кольцом опоясывающий дворец и отделяющий основные здания от стен. Здесь, в густой зеленой траве были мелким желтым камнем выложены дорожки, ведущие к каждому из многочисленных входов во дворец. По одной из этих дорожек к императору немедля подбежал его пятилетний сын Аируэн.
  Аируэн очень походил на своего отца: тот же теплый синий цвет глаз, черные, сейчас взлохмаченные волосы. Мальчик в будущем собирался стать довольно высоким для восточного жителя: даже сейчас, в пять лет, он был на голову выше пояса Эиарры, а ведь и сам император никогда не казался маленьким.
  Мэа Эиарра с ласковой улыбкой посмотрел на сына и заметил на личике его выражение крайнего расстройства, которое малыш тщательно пытался скрыть, покусывая нижнюю губу. Эта привычка была давно знакома императору.
  - Что-то случилось, Аируэн? - встревожено спросил Эиарра.
  - Там, - голос мальчика слегка задрожал. - Там маме плохо!
  Не задавая следующего вопроса, император сорвался с места и побежал на второй этаж дворца, где в одной из башенок располагались покои императрицы. За считанные мгновения преодолел он сотни ступенек причудливо-извилистых лестниц и, чуть не споткнувшись о последнюю из них, подбежал к дверям из красного дерева. Эиарра торопливо взялся за ручку, выточенную из слоновой кости, и уже собирался было войти, как кто-то мягко положил руку ему на плечо.
  - Не спешите, мой повелитель, - негромко произнес женский голос, Эиарра повернулся и увидел нянечку, добрую женщину, взятую из города для воспитания юного Аируэна. Нянечка эта входила в число людей, которым император доверял больше всего, поэтому он, не смотря на тревогу, все же остановился, чтобы выслушать ее.
  - Не спешите, - повторила нянечка. - Вам не стоит туда заходить. Эи Эуилио сейчас немного занята. Она собирается подарить вам сына или дочь. А маленький Аируэн, видимо, услышав ее вскрик, встревожился и побежал искать вас.
  Император облегченно вздохнул, и лицо его осветила улыбка радости. Он и понятия не имел, что императрица должна разродиться сегодня, но сколь счастливая это была весть! Впрочем, улыбка тут же вновь сменилась тревожным выражением.
  - С ней все в порядке?
  - О да, - кивнула нянечка. - Малышу так нетерпится выйти из животика, что, скорее всего, он появится в ближайшие мгновения. Эи Эуилио даже не успеет ничего почувствовать, как он выскочит на свет.
  В этот же момент, словно подтверждая слова нянечки, из покоев императрицы раздался громкий женский вскрик и почти сразу после него - громкий плач младенца. Опередив императора, нянечка протиснулась внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Эиарра не находил себе места. От нетерпения он принялся вышагивать перед дверью из стороны в сторону, но и дело пытаясь приоткрыть ее и заглянуть в щель. Через несколько минут, показавшихся императору вечностью, нянечка выглянула из покоев и, усмехаясь его нетерпению, поманила Эиарру пальцем. Быстро зайдя, император обнаружил в комнате эи Эуилио, со слабой улыбкой блаженства на губах возлежащую на огромной кровати под тонким шелковым одеялом; мэа Аеоша Аэри'Ок, верховного священника Ха'Эамаа, бога Рассветного Солнца, бормочущего над императрицей восстанавливающее силы заклинание; и служанку-повитуху, держащую на руках младенца. Кожа малыша была еще тонкая, белая, с просвечивающими сквозь нее синими жилками, а огромные светло-голубые глаза удивленно смотрели прямо на Эиарру, словно вопрошая: неужели я и правда родился? Головка младенца была лысенькой, ушки - красными, а ротик еще искривлен в уже утихшем первом крике, но император подумал, что никогда прежде не видел ребенка, прекраснее этого.
  - Поздравляю вас, мой повелитель, - светло улыбнулся ему мэа Аеош. - У вас чудная здоровая дочка.
  - Дочка! - радостно прошептал Эиарра, подходя к младенцу. Девочка еще неловким движением протянула к отцу крошечную ручку со сжатыми в кулачок пальчиками и вдруг громко разревелась.
  - Я пойду омою ее, - быстро проговорила служанка-повитуха и скрылась в соседней комнате. Император подошел к своей супруге и, склонившись, нежно поцеловал ее во влажный от пережитых усилий лоб.
  - Спасибо тебе, - сказал он, ласково смотря в глаза Эуилио. Императрица с любовью взглянула на лицо своего мужа.
  - Я счастлива, - просто сказала она, и в этих двух словах было больше смысла, чем в сотне фраз, слышанных императором доселе.

* * *


 
  Настал десятый день с начала весны. Цветы вишни пахли так, словно в последний раз, - настолько густым был аромат. Белые бабочки-цветочницы усиленно порхали над цветами, лакомясь их сладким нектаром. Изредка средь цветочниц с громким жужжанием пролетала полосатая пчела.
  Центральный балкон главного здания дворца выходил на широкую площадь, дабы император мог свободно обращаться к своему народу, не боясь быть не увиденным и не услышанным. Священник мэа Аеош специальным заклинанием усилил акустику на этой площади, и глас императора теперь мог услышать каждый. Аеош провел не одну бессонную ночь, трудясь над созданием такого заклинания, но теперь императору никогда не приходилось кричать, чтобы быть услышанным даже на самом дальнем краю площади.
  Сегодня, еще за час до рассвета, под центральным балконом начали собираться люди. Они одевались в свои наикрасивейшие одежды, женщины брали с собой даже самых маленьких детей, а мужчины помогали дойти старикам. Все стремились попасть на главную площадь в этот столь знаменательный день. Сегодня император мэа Эиарра Ио'Аэтт собирался представить народу свою новорожденную дочь, а верховный жрец, с соблаговоления Ха'Эамаа, должен быть дать ребенку имя, после чего в течение оставшегося дня вся империя могла гулять и праздновать это событие. Верные слуги императора уже прикатили в каждый постоялый двор в Л'Ауэрэа по несколько бочек самого лучшего вина из дворцовых складов, а запах жарящихся кушаний долетал из окошек в кухнях даже до площади и, переплетаясь со свежим ветерком, предвкушающе дурманил головы людям, создавая приятное томление в желудке.
  На балконе уже сновали туда-сюда младшие помощники верховного священника. Они принесли и поставили в центре балкона алтарь - плоскую каменную плиту на длинных ножках, выточенных из мореного дуба. Ножки требовались для того, чтобы происходящее на алтаре было видно через ажурные перильца балкона. Камень, из которого был сделан алтарь, казался изнутри пронизанным нежным светом: маленькие золотистые и розовые кварцевые прожилки оплетали его со всех сторон, создавая причудливую паутину на поверхности, гладкой, без малейших признаков шероховатости.
  На алтарь помощники священника поставили серебряный тазик с освященной в храме Рассветного Бога водой. Эликсиры, являющиеся составляющими этой воды, окрашивали ее в сиреневый цвет. Сейчас, пока вода еще была горячей, над тазиком поднимался молочного цвета пар, в клубах которого людям чудились неясные тени. Изредка этим теням удавалось сложиться в пророчество, дабы вновь мгновенно быть развеянными шаловливым ветерком.
  Но вот на балкон вышел мэа Эиарра, заботливо поддерживающий под локоть еще слабую после родов императрицу. Главная площадь мгновенно взорвалась приветственным криком и пожеланиями счастья. Мужчины, приготовясь, посадили своих малышей себе на плечи, и те нетерпеливо подпрыгивали, радостно хлопая в ладоши. Император, улыбнувшись, помахал своему народу рукой и встал подле алтаря с правой стороны, а эи Эуилио - с левой. Императрица оглянулась назад, явно тревожась за свою дочь, но тут как раз тонкий шелковый полог, отделяющий балкон от внутренних помещений, приоткрылся, и из-за него вышел верховный священник Аеош Аэри'Ок, бережно неся в руках нечто, до поры до времени скрытое под накинутой сверху белой тканью. Священник вежливым кивком поприветствовал толпу и устремил свой взгляд на линию горизонта, откуда ожидалось солнце, с первыми лучами которого Ха'Эамаа и повелел детям своим начинать все церемонии. Но вот выглянул первый робкий лучик и, побежав по площади, принялся окрашивать лица и одежды людей в золотисто-розовые тона. Появилось еще несколько лучиков, и вот самый смелый из них взобрался на балкон, где стояли император с императрицей, скользнул по алтарю и осветил белое покрывало, отчего то вспыхнуло неожиданно ярким светом, разбрасывая во все стороны веселых солнечных зайчиков. Мэа Аеош тут же сорвал покрывало и, на миг показав имперцам младенца с удивленными голубыми глазами, тут же осторожно опустил его в тазик с водой.
  - О, Ха'Эамаа, услышь меня! - неожиданно звонким и молодым голосом воскликнул старый священник, и, заслышав первые звуки, все на площади склонились в поясном поклоне божеству, а император с императрицей, скрестив руки на груди и опустив голову, забормотали благословляющую тихую молитву. Внезапно солнечный лучик, скользнув по рукам жреца, осветил воду в тазике, наполнив туман над ней густым золотисто-сиреневым свечением. Аеош радостно улыбнулся: бог в очередной раз откликнулся на его призыв.
  - О, Ха'Эамаа, - медленным речитативом продолжил священник, - смотри: вот родился новый ребенок! Это не просто дочь человека, это дочь нашего милостивого и справедливого повелителя, да продлятся годы его жизни с твоего благословения! О, Ха'Эамаа, я задаю тебе вопрос, смиренно склоняясь перед величием и мудростью твоей, - тут священник поклонился; толпа на площади последовала его примеру: - И вопрос мой прозвучит так: как же назвать нам это дитя? Ибо негоже святить младенца в лучах Рассветного Солнца, когда имя его нам неведомо! Ответь же нам, смиренным детям твоим, скажи: каково имя этой твоей дочери, как называть эту девочку нам впредь? Молим тебя об ответе! - Аеош скрестил руки на груди и опустил голову в молитвенном жесте; имперцы на площади тоже зашептали молитву, просящую Ха'Эамаа дать имя ребенку.
  Малышка в тазике завозилась, шевеля ручками и ножками. Освященной воды было слишком мало, чтобы причинить девочке какой-то вред, но младенцу явно не нравилось быть мокрым. Девочка слабо захныкала, потом неожиданно сильно стукнула ножкой по воде. Несколько крошечных капелек выплеснулось из тазика и упало на блестящую поверхность алтаря. И тут произошло чудо: капельки покатились по камню, собираясь у ближнего к священнику края. Аеош тут же наклонился, пристально всматриваясь в них. Камень алтаря с почти неслышным чмокающим звуком вобрал воду в себя, только для того, чтобы та вновь выступила на поверхности, покрытая тонкой серебристой пленкой, складывающаяся причудливой вязью в замысловатые буквы. Имперцы затаили дыхание...
  - Аэрилиэ! - громко, отчетливо проговаривая каждую букву, произнес священник. - Аэрилиэ Ио'Аэтт. Благодарю тебя, о, Ха'Эамаа! - воскликнул Аеош, возведя глаза к небу, потом, обратив свои очи к толпе, пояснил: - Имя "Аэрилиэ" на древнем языке Востока, том языке, на котором говорили наши предки, означает "благословленная всеми солнцами"! Воистину это прекрасное имя! Возблагодарим же Ха'Эамаа за него! - тут священник вынул ребенка из тазика и воздел его над собой, показывая покрытую капельками девочку ее народу. Толпа вновь разразилась радостными криками, но на этот раз это были не приветствия правящей чете, но приветствия чему-то новому, юному, возникшему благодаря любви двух людей и ласково улыбающегося, глядя на них с небес, бога.
  Эиарра, облегченно улыбаясь, подошел к супруге и взял ее за руку.
  - Чудесное имя, - шепнула ему Эуилио. - Я так счастлива! "Благословенна всеми солнцами"... Воистину, Ха'Эамаа будет милостив к нашей дочке!
  Император кивнул, но счастье на его лице на миг омрачилось неприятным воспоминанием. Когда давали имя Аируэну, богу Рассветного Солнца случилось занести в души народа тревогу. Ведь имя "Аируэн" означает "становящийся лисом". Кицунэ, лисы-оборотни, обитали в Лисьем Лесу в глубине джунглей Востока. По повелению императора священники Ха'Эамаа когда-то заклинаниями заперли их там, дабы эти недружелюбные и пронырливые твари не причиняли имперцам беспокойства своими проделками. Много раз кицунэ опустошали птичьи фермы, убивая гораздо больше птиц, нежели они могли съесть. Делали это лисы из чистой зависти к людям, ибо сами кицунэ, не любя оставаться подолгу на одном месте, совершенно не были приспособлены к разведению живности для прокорма. Поэтому Эиарра считал, что поступил справедливо, позволив священникам заточить лис в сердце джунглей.
  Эуилио посмотрела на лицо своего мужа и сразу поняла причину его волнения. Она ласково провела рукой по его лбу, разглаживая мелкие морщинки.
  - Успокойся, - прошептала она. - Ты же знаешь, что люди не могут превращаться в лис, только лисы в людей. А Аируэну Ха'Эамаа наверняка дал такое имя потому, что наш сын вырастет хитрым и мудрым как кицунэ.
  - Да уж, не смотря на их вредность и проказливость, в мудрости лисам не откажешь! - усмехнулся император. В этот момент Аеош повернулся к правящей чете, протягивая им маленькую Аэрилиэ. Эуилио бережно взяла на руки дочку, которая почти тут же задремала, тихо почмокивая во сне.
  - Идите, - повелел верховный священник. - И проведите день до вечера в благодарственных молитвах милосердному Ха'Эамаа. А вечером можете прогуляться по городу и послушать поздравления вашего народа.
  - Да, пожалуй мы так и сделаем, - кивнул ему Эиарра и, вместе с женой и дочерью скрылся за тонким шелковым пологом.

Глава 2


 
  Прошло ровно пять лет с рождения дочери императора. Наступила очередная весна, и свежий ветер с моря привнес в души имперских жителей радость и надежду. Мэа Эиарра Ио'Аэтт вместе с супругой сидели во внутреннем дворике дворца, в цветущем вишневом саду на низенькой, выщербленной предшественниками каменной скамейке, ручки которой были увиты сочно-зеленым плющом, пахнущим чем-то неуловимым. Под ногами правящей четы расстилался густой изумрудный мох, приглушающий шепот шагов маленьких пестрых птиц, рассевшихся близ Эуилио и услаждающих ее слух тонкими переливами своих голосов. Императрица блаженно склонила голову на плечо мужа, который ласково приобнял свою супругу за плечи.
  Внезапно, позади них раздалось дробное топотание, затем звонкий звук шлепка и громкий плач. Эуилио тут же вскочила и принесла на руках упавшую дочку, усадив ее на скамейку между собой и мужем.
  Аэрилиэ сильно выросла за это время. Небесно-голубые глаза малышки стали пронзительно-синими, и в них начинал светиться многообещающий ум и проницательность. Лицо девочки постоянно менялось: то оно приобретало выражение глубокой задумчивости, то освещалось радостной улыбкой, то кривилось в гримаске плача. Девочка практически догнала по росту своего десятилетнего брата, и Эиарра был уверен, что вскорости и обгонит его.
  Девочка поудобнее устроилась на скамейке, подтянув к себе ноги и обхватив ручонками худенькие коленки.
  - Я упала! - плаксивым голосом сообщила она отцу.
  - Ну что ж ты так, - ласково улыбнулся ей Эиарра. - В следующий раз лучше смотри под ноги.
  - Не плачь, - сказала Эуилио, доставая из рукава снежно-белый шелковый платок и вытирая слезы с перемазанного землей личика дочери. - Ты еще много раз будешь падать и подниматься. Не надо плакать из-за каждого падения, это не самое страшное.
  Аэрилиэ хмуро посмотрела на мать. В ее возрасте казалось, что падение - одно из самых ужасных событий, которые могут приключиться, а скрытый смысл слов императрицы был ей пока неясен. Возможно, лишь в далеком будущем девочке придется вспомнить эти слова...
  В этот момент из-за раскидистого вишневого дерева выскочил Аируэн, неся что-то в руках и тщательно скрывая это от сестры и родителей. Аэрилиэ тут же вскочила и, забыв про слезы, подбежала к брату.
  - Что там у тебя? - требовательно спросила она, пытаясь разжать кулак Аируэна. - Покажи! Ну покажи же!
  Мальчик, задорно ухмыльнувшись, разжал руку и оттуда, отчаянно квакнув, прямо на Аэрилиэ прыгнула маленькая ярко-зеленая лягушка. Девочка, испуганно взвизгнув, отскочила от брата, замахав руками и пытаясь сбросить с себя страшное чудовище, споткнулась о сухую ветку и села прямо в искусственный ручеек, выложенный по краям плоскими желтыми камешками.
  Эуилио сердито всплеснула руками, подняла снова разразившуюся ревом дочку и унесла ее во дворец переодеваться, а император подошел к весело хохочущему сыну и сурово нахмурил брови.
  - Сколько раз я говорил тебе не обижать сестру? - спросил он Аируэна.
  - Много-много раз, - мальчик опустил голову, изображая стыд, но Эиарра ясно видел задорные искорки, блестящие в темно-синих, почти черных глазах. Император устало вздохнул и присел на траву перед сыном.
  - Зачем ты над ней издеваешься?
  - Но она такая смешная! - воскликнул Аируэн, поняв, что отец не будет его наказывать. - Она так забавно пугается! И такая неуклюжая, - вечно куда-то падает, нескладеха!
  - В ее возрасте ты был таким же, - заметил мэа Эиарра. - Представь, каково бы тебе было, если мы с твоей матерью тоже постоянно смеялись над тобой, подсовывая под нос то лягушек, то пауков?
  Мальчик насупился и ковырнул землю носком сандалии.
  - Я не боялся лягушек, - пробормотал он.
  - Еще как боялся! - заверил его отец. - А помнишь, как ты чуть не выпал с балкона, когда заметил на полу огромного паука?
  - Это был тарантул! - обиженно вскрикнул Аируэн. - Маленьких пауков я не боюсь!
  И, дерзко показав отцу язык, мальчик быстро скрылся в тени деревьев, юркий, точно лисенок. Теперь забьется в какую-нибудь щель, - и не достанешь, чтобы наказать.
  Император мэа Эиарра Ио'Аэтт вздохнул и покачал головой. Не сын, а просто наказание какое-то растет. Зря они с Эуилио разрешили мальчику играть с детьми слуг: Аируэн набрался от них дурных привычек; теперь постоянно обижает свою сестру, дразнится, дерзит и даже порой сквернословит.
  Эиарра поднялся с земли, отряхнув подол одеяния, и, вновь сев на скамейку, покачал головой, вспомнив свое детство. Его отец никогда не разрешал ему бегать и играть с детьми слуг. Единственными друзьями его были щенок и сын его нянечки, тихий и забитый мальчик, который вечно сидел где-нибудь на подоконнике, уткнувшись носом в пожелтелую от времени книжку с изгрызенными мышами уголками страниц, тогда как Эиарре хотелось бегать и веселиться.
  "Нет уж, - решил император, - пусть уж лучше мой сын вырастет забиякой, чем будет тосковать в постоянном одиночестве. А малышка Аэрилиэ пока ему не компания, но вот когда подрастет - тогда посмотрим еще, кто кого будет обижать. Н-да, а в конце концов дерзкий нрав тоже может пригодиться Аируэну в будущем, - мало ли какие времена настанут..."
  Эиарра услышал шорох позади и обернулся. К нему спешил один из слуг, и, судя по его встревоженному лицу, произошло что-то важное. Император вскочил со скамейки.
  - Мой повелитель, - проговорил слуга, торопливо кланяясь, - к нам пожаловал мэа Миарруэиос, ваш друг и советник. Он повелел мне немедля найти вас, ибо то, что он желает сообщить, не подлежит отсрочке!
  - Уже иду, - кивнул ему император. - Благодарю, что так быстро нашел меня. Веди же!

* * *


 
  Миарруэиос, по-змеиному свернувшись в клобук, возлежал на выступе, ведущем из его пещеры прямо на обрыв, и следил оттуда за звездами. Этот дракон был самым старым из всех восточных драконов, но, одновременно и самым красивым их них. Миарруэиос относился к роду золотых драконов, золотыми были и роговые пластины, покрывающие дракона с головы до ног, и кожа, изредка просвечивающая между этими пластинами. Длинные изогнутые рога и кожистые отростки на подбородке дракона были словно выточены из сапфиров, сумеречно светящихся под холодными взглядами луны и звезд. Сиреневые глаза Миарруэиоса наполняла мудрость поколений и внимательная проницательность. Казалось, восточный дракон мог заглянуть прямо в душу, минуя телесную оболочку, однако, это, конечно, было не так. Миарруэиос не мог познавать людей и других существ через их души. Он умел познавать их только через звезды.
  В эту ночь маленькие сверкающие точки расположились в небе в таком порядке, какой Миарруэиос не видел за всю свою долгую жизнь. Бесконечно-длинное созвездие Пути касалось одним своим краем ярко светящегося Дворца, а с другой стороны к Дворцу неспешно плыла Тьма - небольшая доля неба без звезд вовсе. Справа и слева от Тьмы тускло мерцали Дракон и Чудовище, а позади светило нечто, от чего у Миарруэиоса самопроизвольно приоткрылась пасть, а глаза расширились от изумления. Новое созвездие! По форме своей оно напоминало паука: кроваво-красная звезда посередине и "лапки" - шесть маленьких звездочек, расположенных с разных сторон от красной центральной. При взгляде на это новое созвездие, которое дракон уже мысленно окрестил Пауком, Миарруэиос непроизвольно вздрогнул. Тьма, Дракон и Чудовище наползали на созвездие Дворца вот уже в течение пяти лет, но еще неделю назад Паук был просто Цветком - шестью крохотными звездочками! Как за неделю в центре этого созвездия могла появиться красная звезда, да еще такая огромная?
  Миарруэиос смотрел на красную звезду до тех пор, пока не заслезились его чувствительные глаза. С каждым моментом эта звезда выглядела все более яркой и зловещей. Она то вспыхивала багровым пламенем, то угасала почти полностью, и, казалось, тоже смотрела на восточного дракона, словно это не звезда, а чей-то ехидно подмигивающий, налитый кровью глаз, злобный, холодный и безжалостный.
  - Ты пугаешь меня... - прошептал Миарруэиос звезде. Впервые за всю свою жизнь дракону было страшно. Он боялся страхом безысходности, тем самым страхом, когда в душу приходит отчаяние и тихая тоска, когда хочется пролистнуть страницы жизни назад, до того момента, в котором можно было бы исправить настоящее.
  Но Миарруэиос не мог вернуться в прошлое. А если бы и мог? Все равно красная звезда лежала за пределом его понимания. Он не знал, что она символизировала, что ее породило и что могло ее уничтожить.
  Восточные драконы верят, что каждая звезда олицетворяет чью-то душу. Сильной душе преподнесена отдельная звезда, а более слабые души простых людей олицетворяют звезду лишь в своей совокупности. Да и объедены в созвездия звезды не просто так. Например, созвездие Дворца, это, как считал Миарруэиос, все души тех, кто живет и здравствует ныне во дворце императора, или, может быть, и во всей империи Ма'Эигаэа. Созвездие Дракона олицетворяет всех западных драконов, но не восточных - потому что у каждого восточного дракона есть своя собственная звездочка, маленькая, но яркая; и каждый восточный дракон, даже не умеющий читать судьбу в небесах, все равно всегда может найти свою звезду, даже просто бесцельно бросив взгляд вверх.
  Миарруэиос взглянул на свою звезду и содрогнулся: ее не было не только на обычном месте, но и на всем зримом небосводе.
  "Как же так? - испуганно размышлял дракон, - я есть, а звезды моей - нет? Я же жив! Звезды не могут пропадать до смерти дракона!"
  "Или могут? - прошелестел в его голове внутренний голос. - Могут, когда дракон стоит на краю гибели".
  "Но я еще не так стар! - воспротивился Миарруэиос своему внутреннему голосу. - Мне еще рано умирать!"
  "Будет ли твоя смерть естественной?" -- шепнул внутренний голос и затих. Миарруэиос положил голову прямо на холодный камень и задумался. На его памяти все восточные драконы умирали своей смертью. Только давным-давно, когда люди еще были врагами драконом, а не союзниками - тогда драконам случалось умирать не своей смертью, но от рук этих маленьких созданий. Однако ничто не предвещало ни новой войны с империей, ни какой другой войны.
  Миарруэиос вздохнул и вновь устремил взгляд к звездам. Казалось, красная звезда успела еще немного увеличиться в размере за то время, пока он не смотрел на нее. Дракон силился раскрыть смысл тайны, показанной ему небом. Тьма, Дракон и Чудовище движутся к Дворцу, потому что их преследует Паук. Или не преследует? Быть может, Паук находится позади лишь оттого, что оттуда удобнее управлять разворачивающимся действом?
  "Кто или что может быть Пауком?" - пытался понять дракон. Из всех смертных существ и богов, известных ему, никто не мог олицетворять эту красную звезду. Что-то неведомое шло на Дворец, что-то страшное, ведь даже созвездия Войны, олицетворяющего возможную битву, не было на небе; только Путь, путь к бегству...
  - Мне надо предупредить императора! - вслух сказал самому себе Миарруэиос, поднимаясь с камня. - Что бы это ни было, это мне не нравится!
  Дракон тряхнул огромной головой и змейкой скользнул с обрыва. У восточных драконов не было крыльев, но магия, переполняющая Миарруэиоса, сделала его длинное тяжелое тело неожиданно легким и гибким, полным дружелюбного ветра. Дракон почувствовал себя воздухом, почувствовал прохладное дыхание облаков, окружающих его, и мягко заскользил сквозь них вдаль, туда, где в темноте ночи ему мерещился спящий город Л'Ауэрэа...

* * *


 
  Император мэа Эиарра Ио'Аэтт вошел в центральную залу дворца, где его уже ожидал дракон. Миарруэиос удобно устроился на приятно прохладном белом мраморе пола, возложив свою голову на ворох шелковых подушек, принесенных слугами. Его глаза были полуприкрыты тонкой пленкой, но, почувствовав присутствие в зале императора, дракон тотчас же поднял голову и приветливо кивнул своему другу.
  Мэа Эиарра улыбнулся в ответ и подошел ближе к дракону, бесшумно ступая по мрамору в своих бархатных туфлях.
  - Добро пожаловать друг мой! - сказал он. - Давненько ты не навещал мой дворец. Думаю, не меньше года прошло со дня твоего прошлого визита... Впрочем, что же я забываю о правилах приличия? Совсем забыл спросить, - ведь ты наверно голоден, друг мой? Приказать мне зажарить для тебя несколько буйволов, или же ты предпочтешь отведать их сырыми?
  Миарруэиос покачал своей огромной головой, и императору показалось, что во взгляде сиреневых глаз скользнула печаль.
  - Не за угощением прилетел я, мой старый друг, - проговорил дракон, - и не для светской беседы. Я прилетел поведать тебе то, что открыли мне звезды две ночи назад. Едва взглянув на них, я, не откладывая, тотчас же устремился к тебе, ибо новость эта не терпит отлагательства.
  - Что же ты увидел в небесах? - встревожился Эиарра.
  - Тяжкие времена наступают для империи, - промолвил Миарруэиос, вновь полуприкрыв глаза и чуть приподняв голову кверху; казалось, что дракон пророчествует: - Звезды поведали мне, друг мой, что на империю надвигается Тьма. Справа от нее идут драконы, а слева - разнообразные твари и чудовища. За ними же следует нечто такое, что я не берусь пока объяснить, ибо мне самому неведомо это.
  - Драконы? - недоумевающе повторил император. - Но вы же на нашей стороне!
  - Драконы Запада, - мягко поправил Эиарру Миарруэиос.
  - Запада?! Но что надо западным драконам на Востоке? Они же никогда не покидали своих краев! Что могло заставить их двигаться сюда?
  - Я знал, что ты задашь этот вопрос, друг мой, - кивнул дракон. - Поэтому, прежде чем лететь сюда, я мысленно спросил у своих собратьев-драконов: видели ли они воинства, приближающиеся с Запада? Но никто не видел никаких воинств, ни единого пешего или всадника.
  - Тогда, быть может, звезды обманули тебя, Миарруэиос? - спросил император. - Быть может, ты неправильно прочитал то, что они вещали тебе?
  - Я тоже хотел надеяться на это, - покивал дракон. - Я уж совсем было решил, что ошибся, но... но тут мне пришла в голову мысль поговорить с теми из своих собратьев, что летали восточнее Л'Ауэрэа. И они поведали мне страшные вести.
  - Не может быть! - Эиарра покачал головой, и в волнение начал расхаживать по зале, меряя пространство от головы дракона до его хвоста: - Восточнее Л'Ауэрэа нет населенных земель, кроме Лисьего леса, но он надежно заперт магией священников...
  - То, что запоры с Лисьего леса сорваны - не самая страшная новость, которая есть у меня, - тихо сказал Миарруэиос.
  - Сорваны?! - император в волнении остановился и устремил на дракона встревоженный взгляд. - Но... как... и это не самое страшное? Тогда что же?.. - тут Эиарра ударил себя по стремительно бледнеющему лицу и каким-то неживым от появившейся догадки голосом спросил: - Погоди... Неужели это...?
  - Да, - мрачно сказал дракон. - Магического купола над Уи'Куибли больше нет. Некроманты покинули свою башню. От земель Востока отходят лодки, полные кицунэ, стремящихся на остров. А над самой башней витают полчища западных драконов. И это еще не все. Несколько моих собратьев видели корабли, плывущие с Севера и с Юга, полные людей-наемников. Все они стремятся к Уи'Куибли.
  - Но как? - императора внезапно охватила жуткая усталость, и он опустился прямо на мрамор. - Как они сорвали купол? Им всегда не хватало сил... И эти драконы, и остальные твари... почему они плывут к острову? Неужели некроманты сумели чем-то прельстить их?
  - Боюсь, что именно так, - кивнул Миарруэиос. - Поверь, друг мой, я хотел бы ошибаться, но некроманты готовятся к войне. Войне с Ма'Эигаэа, войне со всем Востоком.
  - Я немедленно же позову мэа Аеоша! - воскликнул император, вскакивая с пола. - Он должен объяснить мне, как некромантам удалось разрушить купол! Может, еще не поздно восстановить его? А если поздно, я немедля объявлю военное положение в городе... нет, лучше по всей империи! Начну набор рекрутов в армию... Но скажи, друг мой, - Эиарра приостановился, - показали ли тебе звезды победу империи?
  - Они показали мне только одно, - дракон вздохнул; и словно порыв ветра пронесся по зале, - они показали мне путь к бегству. Только уйдя на Север, имперцы смогут спастись...
  - Чушь! - рассерженно перебил его Эиарра. - Империя никогда еще никому не сдавалась, и не сдастся и в этот раз! Этот путь к бегству наверняка был предсказан не нам, но некромантам, ибо я, в отличие от предка своего, не буду столь милостив, и прикажу уничтожить всех их до единого! И не смей мне говорить про падение империи!
  В гневе император выбежал из залы, а Миарруэиос снова вздохнул и, опустив голову, пробормотал:
  - Хотел бы я, чтобы у тебя все получилось, друг мой. Очень бы хотел...

* * *


 
  Вся империя Ма'Эигаэа была взбудоражена, словно муравейник после дождя. Люди испокон веков ненавидели некромантов, поэтому юноши с удовольствием шли вербоваться в ряды армии, мечтая о славных победах. Даже старики-ветераны нередко заглядывали на пункты вербовки, и вербовщикам стоило немалых усилий отговорить их участвовать в войне. "Вы еще пригодитесь в своих городах", - говорили они.
  Тем не менее, легионы восточной армии были полны, и даже переполнены. Эиарра ликовал.
  - Некроманты не смогут пробиться дальше самого восточного берега! - говорил он своей жене.
  - Но как же быть с западными драконами? - спросила его Эуилио, отрываясь от рукоделия.
  - Подумаешь, западные! - презрительно фыркнул император. - С нами будут наши друзья, восточные драконы, и мы еще посмотрим, кто из них сильнее!
  - А черное колдовство некромантов?
  - Ему будут противостоять священники Ха'Эамаа, - ответствовал мэа Эиарра. - Ты же не думаешь, что колдовство этих безбожников сильнее священной магии, благословленной богом Рассветного Солнца?
  - Конечно же не думаю, - согласилась его супруга. - Но ведь некромантам удалось прорвать магический барьер, не так ведь?
  - Просто их слишком много собралось на этом проклятом богами острове, - пожал плечами император. - К тому же священники давно не проверяли магическую защиту, наверняка она истощилась со временем, вот черным колдунам и удалось прорваться сквозь нее.
  - И все же я думаю, что нам стоит отослать детей в отдаленные отсюда земли, ближе к центральным, - заметила императрица.
  - Вовсе нет! - воскликнул Эиарра. - Я лично презираю жалкую попытку некромантов доказать нам свое могущество, и поэтому никто не двинется из дворца. Мы все останемся здесь в знак того, что верим в силу своих подданных, которые собираются защищать нас и всю Ма'Эигаэа.
  - Предосторожность никогда не повредит, - сказала Эуилио.
  - Не в этот раз, дорогая, не в этот раз, - император подошел к супруге и мягко обнял ее за плечи. - Не бойся, душа моя. Некроманты не в силах справиться с нами. Ни в этот раз, ни когда позже, если у них будет еще попытка.
  - Но ты хотя бы послал прошение о помощи в Северные и Южные земли... - сделала последнюю попытку вразумить мужа императрица.
  - И не подумаю! - упрямо помотал головой Эиарра. - Наши соседи будут смеяться над нами, когда увидят, что мы боимся сразиться с горсткой колдунов самостоятельно.
  - Хорошо, делай как знаешь, - вздохнула Эуилио. - И все же у меня какое-то дурное предчувствие...

* * *


 
  В тяжелую дубовую дверь кельи мэа Оуэлле Ио'Ка кто-то тихо поскребся.
  - Корабль с Севера прибыл, мой повелитель! - доложил кицунэ с грязно-желтой, выцветшей от времени шерстью, заглядывая в щелочку. Этого лиса, по имени Нангуаесси, мэа Оуэлле назначил своим личным советником. Кицунэ был стар как само время, и год от года становился все мудрее и хитрее. В нем давно уже не осталось ничего человеческого, лишь звериные повадки, да гложущее желание отомстить империи. Именно Нангуаесси уговорил остальных кицунэ присоединиться к некромантам, именно он, обладая слабой магией оборотней, сумел воззвать через пространство к мэа Оуэлле и высказать свое нижайшее почтение.
  Нангуаесси был низок ростом, на голову ниже самого Оуэлле. Он говорил с характерным покашливанием, свойственным всем лисам-оборотням, но кашель этот не имел ничего общего со старческими болезнями, ибо всем известно, что чем старше кицунэ, тем сильнее он становится, а не наоборот. Ни один лис еще не умирал своей смертью, поэтому неведомо было, может ли умереть кицунэ иначе, чем от чужих рук.
  Нангуаесси был одет в невообразимые лохмотья, потерявшие цвет также давно, как и его шерсть. Дыры и заплаты покрывали одежду лиса так обильно, что неясно становилось, чем было это рванье в самом начале. Нангуаесси, как и все кицунэ, предпочитал ходить без обуви. Его лицо было чрезмерно вытянутым, и напоминало скорее крысиную морду, нежели лисью. Сотни морщин избороздили его щеки и лоб, а землистый цвет кожи делал лицо кицунэ схожим с растрескавшейся грязью в сильную засуху. Однако в старческом рту лиса все еще были острые, белые и удивительно крепкие зубы, а синие, глубоко запавшие маленькие глазки Нангуаесси светились недюжинной хитростью и коварством.
  Мэа Оуэлле Ио'Ка отчасти сочувствовал кицунэ, запертым в Лисьем лесу так же, как и некроманты до сих времен были заперты на острове. Поэтому он внял мольбам Нангуаесси и освободил кицунэ, хотя часто и признавался себе, что считает лис слишком слабыми для грядущей битвы. Однако Оуэлле не любил разбрасываться союзниками, поэтому он не только освободил, но и приблизил к себе Нангуаесси, сделав его своим советником, и с тех пор ни сколько же жалел об этом. Именно лис предложил своему повелителю отправить нескольких драконов на Юг и Север, дабы набрать там людей-наемников, а заодно заручиться поддержкой чудовищ, обитающих в этих землях. Оуэлле вначале собирался направить драконов и к эольфам в центральные земли, однако отказался от этой мысли из-за того, что лететь в обход слишком долго, а если напрямик - то восточные драконы непременно набросятся на драконов Запада и убьют их. А, как уже говорилось, мэа Оуэлле не любил разбрасываться союзниками, особенно сейчас, когда все только-только начиналось.
  Мэа Оуэлле Ио'Ка оторвался от смотрения за окно и повернулся к своему советнику. Мимоходом некромант отметил, что на сей раз он смотрел в окно не с отчаянием, но с надеждой, и это придало ему злобной радости.
  - Говоришь, прибыл корабль? - обратился он к почтительно ожидающему Нангуаесси. - И какие новости он принес?
  - Прибыло пятьсот северян, жаждущих боя, - ответствовал лис. - С ними был гоблин-посланник, который также сообщил, что Ледяная Пустошь присоединиться к нам, когда мы начнем захватывать Север, но не ранее, в связи с тем, что гоблины не могут долго выносить жару Востока.
  - Хорошо, значит надо выделить посланнику комнату где-то ближе к подземелью, - кивнул Оуэлле. - Там достаточно холодно. Что еще? - мэа недовольно посмотрел на топчущегося на месте кицунэ.
  - Я хотел спросить моего повелителя, сам ли он обратит новоприбывших наемников к лику владыки нашего или же повелит сделать это кому-то еще? - спросил Нангуаесси.
  - Сам... хотя, пожалуй нет. Иди и передай эи Лаиэу, пускай она сделает это. Думаю, она справится.
  - Да, повелитель мой, - кицунэ склонился в поклоне и вышел, прикрыв за собой дверь, а мэа Оуэлле Ио'Ка вновь повернулся к окну и погрузился в раздумья.
  "Как все быстро и удачно складывается, - думал мэа Оуэлле, - еще месяц на сборы и подготовку - и можно приступать к атаке на Ма'Эигаэа. Император, конечно, знает о том, что мы освободились, ведь недаром он принялся увеличивать армию... но все пустое. Ни он, ни его священники, ни даже великомудрые восточные драконы и помыслить не могут, какая сила стоит за нашими спинами. Они наверняка чувствуют смутную тревогу, но не внимают ей. Полное отчаяние нахлынет на их души лишь тогда, когда я во главе полчищ своих соратников высажусь на ближайший берег империи. О, сколько пищи получит мой владыка!" - от предвкушения радости бога Отчаяния, мэа Оуэлле почувствовал, как приятные мурашки побежали по его спине.
  "А императору я сохраню жизнь и заставлю его страдать вечно, - продолжил Оуэлле свой внутренний монолог, но тут же покачал головой: - Нет. Лучше я убью его сразу, на всякий случай. Его, императрицу и их выродков. Они, конечно, не смогут совладать со мной и моим владыкой, но... На всякий случай и есть - на такой случай, который необходимо предусматривать. Никто же не мог предугадать, что у нас, некромантов, появится такой могущественный покровитель. Не хотел бы я, чтобы Тауаана, богиня Удачи, в будущем преподнесла кого-то не менее могущественного моим врагам. В конце концов, лучший враг - это мертвый враг".
  Находясь в заточении на Уи'Куибли и томясь бездельем, мэа Оуэлле как-то составил список того, чего бы он не стал делать, если бы ему довелось править миром. Кто знал, что этот список ему пригодиться? И сейчас, подойдя к своей кровати и, пошарив рукой под одеяльцем, он вытащил пожелтелый кусок пергамента, исписанный мелким аккуратным почерком. Некромант бросил взгляд на него и прочитал вслух несколько первых пунктов, с удовольствием вслушиваясь в свои слова, и соглашаясь с каждым словом.
  - Пункт первый... Мой враг будет немедля убит, в не заключен в подземелье и подвергнут пыткам, дабы он никогда не мог освободиться и отомстить. Пункт второй... Когда я захвачу врага, и он скажет мне: "Открой мне свои планы перед тем, как убить меня", я отвечу "Нет" и убью его. А еще лучше сначала убью, а потом отвечу "Нет". Пункт третий... Если я буду брать советников, я буду слушать их советы. Пункт четвертый... Я не буду идти во главе своего войска и искать себе достойного противника. Быть живым лучше, чем мертвым и великим. Пункт пятый... Я буду набирать лишь наемников, но никак не людей, которые идут воевать только ради удовольствия. Те, кто воюют ради удовольствия, чрезмерно уверены в своих силах, что отрицательно сказывается на их профессионализме. Хм! - мэа Оуэлле зашагал по комнате. - Думаю, этот пункт следует исправить. В конце концов, все мои союзники отныне и навеки будут преданы богу Отчаяния, а отчаяние - наилучший способ разочароваться в своих силах и почаще подвергать себя тренировке. Так-так, посмотрим, что у нас дальше...
  И мэа Оуэлле Ио'Ка продолжил совершенствовать свой список, одновременно с этим предаваясь грезам о будущем. Он не сомневался в своей победе.

Глава 3


 
  Горизонт был заволочен клубами пыли и, казалось, представлял собой сплошное черное пятно, неумолимо надвигающееся. Некроманты и их сподвижники были все как один облачены в черные одеяния - цвет магии черных колдунов. Над ними в небесах разливалось ослепительное, но одновременно и пугающее сияние - это летели драконы Запада, летели, затмевая своими полчищами свет восходящего солнца и повергая империю Ма'Эигаэа в сумрак и ужас. Никто из воинов, охраняющих берег от наступления, не заметил их мерцающие силуэты в предрассветной небе, ибо они были сокрыты магией, а когда раздался первый испуганный вскрик - тогда все было уже кончено. Драконы наводнили небеса, поражая воинов своим умерщвляющим дыханием, и те двадцать молодых восточных драконов, что вызвались помогать в охране берега, ничего не успели сделать против столь огромной стаи. Корабли, мерно покачивающиеся на постепенно обагряющихся кровью имперцев морских волнах, терпеливо ждали, а западные драконы неторопливо делали свое дело. Мэа Оуэлле Ио'Ка запретил подданным Черной Чиа пожирать поверженных в бою, обещая, что пищи будет еще вдосталь. "Если вы насытитесь сейчас, - говорил он, - то полет ваш будет отяжелен сытым желудком". И западные драконы, перебив защитников берега, ринулись дальше еще более злые и голодные, чем вначале сражения.
  Иначе как лавиной наступление некромантов нельзя было назвать. Неровный строй священников Ха'Эамаа был сметен за считанные минуты, еще до того, как мэа Аеош Аэри'Ок успел понять, что за спинами некромантов стоит нечто, гораздо более сильное, злобное и жестокое, сильнее всех священников бога Рассветного Солнца и, возможно, стоящее с самим богом на одно ступеньке и ухмыляющееся ему в лицо своей окровавленной пастью, намекая на скорый проигрыш.
  Сотни деревень пламенели ярко-красным магическим пламенем в этот день, и цвет пламени походил на цвет проливающейся рядом крови. Тысячи жителей этих деревень отдали свои головы как причудливо-изуверские украшения для кольев, на которые их головы были насажаны и которыми маги-отступники отмечали свой путь. Города, мимо которых проходили полчища сил Тьмы, были превращены в руины драконами или разорены жаждущими добычи наемниками. Вереницы полуголых окровавленных людей тянулись за воинством, закованные в цепи - то были первые рабы для будущих повелителей Востока. Многие города и деревни складывали оружие, едва завидя воинство Тьмы и добровольно включались в эти вереницы - столь сильным были отчаяние и безнадежность, охватившие имперцев. Входя в каждый новый город, мэа Оуэлле прежде всего приказывал открывать двери тюрем, и заключенные там с радостью присоединялись к воинству некромантов, ибо и они жаждали отмщения за то, что долгие годы томились в имперских подземельях. Всего неделю заняло у некромантов шествие к Л'Ауэрэа, столице империи, и еще три дня отняли западные драконы, которые, облетев город, без предупреждения набросились на пещеры восточных драконов, сокрытые в скалах, набросились для того, чтобы ни единого шанса для спасения не осталось у императора и его семьи. Да, восточные драконы были сильны, много сильнее драконов Запада, но и они пали, ибо западных драконов было больше, и магия их дыхания была дополнена чем-то неосязаемым, с чем восточные драконы не могли справиться, и что вселяло безнадежность в их взгляды и души. Драконы Востока сражались день и еще полночи, но по истечении этого срока все один, как один, пали, и мэа Оуэлле Ио'Ка наконец-то позволил западным драконам насытиться - насытиться плотью и кровью их восточных собратьев, дабы мудрость, накопленная ими за сотни лет, перешла вместе с пожираемыми сердцами в драконов Запада.

* * *


 
  - Я же говорила тебе! - кричала эи Эуилио Ио'Аэтт, захлебываясь в рыданиях и в ужасе выдирая пряди своих волос, даже не замечая боли, сопутствующей этому действию. - Я же говорила, что надо было уйти из Л'Ауэрэа еще до начала войны!
  Мэа Эиарра оторвался от окна, из которого он неотрывно смотрел на восток, и, быстрым шагом подойдя к жене, порывисто обнял ее за плечи.
  - Я знаю, знаю, милая моя, - горячо шептал он, - я все знаю.
  Супруга колотила его своими хрупкими кулачками по груди.
  - Как ты мог! - билась он в истерике. - Как ты мог не подумать о детях, детях, которые теперь, возможно, даже не увидят завтрашнего рассвета! Как ты мог не подумать о себе, обо мне в конце концов, демон тебя забери!
  Дети, сидящие рядом в окружении перепуганных нянечек, заливались громкими слезами страха, понимая, что происходит нечто ужасное, настолько ужасное, что их мать, прежде никогда не повышающая голоса, теперь выла, металась и рвала на себе волосы, точно городская сумасшедшая. Нянечки неуклюже пытались успокоить их, но все было тщетно.
  Император, освободившись от судорожной хватки жены, вновь подошел к окну, пристально всматриваясь в то, что творилось внутри города. Драконы Запада уже наводнили вечерний небосвод, и то там, то здесь раздавались ужасные крики сжигаемых их дыханием заживо людей. Дворец пока оставался неприкосновенным, и ясно было, что некроманты войдут сюда в последнюю очередь, дабы насладиться отчаянием на лице императора, императора, знающего, что его империи пришел конец по его вине.
  Эиарра в бессильной ярости ударил кулаком по слюдяному стеклу, и прозрачные осколочки меркой крошкой осыпались ему под ноги. Мэа подошел к жене и рывком поднял ее на ноги.
  - Собирайся, - хриплым голосом произнес он. - Пора уходить.
  - Поздно уходить! - вскричала та. - Да и куда?! Они везде, всюду... - и женщина снова забилась в рыданиях.
  Не обращая внимания на попытки вырваться из его объятий, император поднял Эуилио на руки и, кивнув нянечкам с детьми следовать за ним, понес супругу в центральную залу, туда, куда с минуты на минуту должен был прилететь Миарруэиос. Эиарра все еще не терял надежды, что его старый друг спасся, выжил в той бойне, которую учинили драконы Запада в пещерах восточных драконов. А если он выжил, то непременно должен прилететь и спасти имперскую чету, непременно... Минуты текли как годы, но драконы все не было и не было.
  Взрыв гигантской силы бросил императора на колени. Он уронил жену, которую все еще держал на руках, и та, отлетев в сторону, ударилась головой о стену и потеряла создание. На лоб ее потекла тонкая струйка крови, слепляя черные волосы с проблесками ранней седины, появившейся за это столь недолгое время. Нянечки жались в углу, пряча за собой детей, желая отгородить их от ужаса, который должен был прийти с минуты на минуту.
  Вопли умирающих стражников, казалось, вот-вот взорвут голову императора изнутри. Он сжал виски пальцами, надавливая все сильнее и сильнее, силясь вытеснить из себя крики вместе с сознанием, мечтая лишиться разума до того, как черные колдуны ворвутся в эту залу...
  Внезапно все стихло. Мэа Эиарра Ио'Аэтт в удивлении оторвал руки от головы, и тут... и тут они вошли. Двадцать грязных, одетых в лохмотья кицунэ, чьи морды были обагрены кровью, и десять облаченных в черное фигур с перекошенными злобными ухмылками лицами. Они вошли молча, но в каждом угадывалась легкая дрожь настороженности, и ясно было, что любое неосторожное движение со стороны императора и остальных заставит их врагов наброситься и разорвать людей в клочья.
  Ряды некромантов расступились, и в залу вошла еще одна фигура, облаченная в такую же, как и у остальных, черную мантию, но ни дрожи, ни ненависти не угадывалось в поступи этого колдуна. Фигура медленно кивнула, и по команде кицунэ бросились к нянечкам, оттаскивая их от детей, жалобно плачущих и пытающихся руками прикрыться от неумолимо надвигающейся смерти, ибо даже они, еще такие юные, понимали, что это - конец. Раздался синхронный хрустяще-чавкающий звук, и все пять нянечек без звука повалились на пол, с аккуратно перерезанными горлами, и кровь их обагрила мраморные плиты. Все чисто и аккуратно, никакой жестокости, витающей сейчас в уничтожаемом городе.
  Некромант, вошедший последним, выступил вперед и изящно поклонился.
  - Кто ты, демон? - хрипло выговорил Эиарра.
  - Позвольте представиться, - неожиданно мягким голосом произнес тот. - Меня называют мэа Оуэлле Ио'Ка, я верховный некромант и повелитель всех, кто собрался здесь по моему зову. Я не смог утерпеть и лично прибыл удостовериться в вашей кончине, разлюбезный император, жена его и дети. Я искренне сожалею, что причинил вам столько неудобства. Мне пришлось разрушить часть империи, чтобы добраться до вас, но клятвенно заверяю, что, когда я воцарюсь здесь, я все восстановлю десятикратно, даже тысячекратно. Вам не о чем беспокоиться.
  - Как ты смог вырваться с острова? - тихо спросил император. - Как...
  - Нет-нет, я не буду отвечать на это вопрос! - весело рассмеялся мэа Оуэлле. - Когда-то, давным-давно я пообещал себе, что никогда не буду раскрывать свои планы, даже тем, кому осталось жить всего лишь мгновения.
  Некромант плавно сдвинулся с места и, подойдя к Эиарре, внимательно посмотрел в его глаза.
  - Как же я мечтал об этом дне, - с неожиданно скользнувшей в голосе ненавистью прошипел он. - Мечтал о дне, когда я наконец-то смогу отомстить тебе, мой император, за все мучения, что я вытерпел на проклятом острове. Неужели ты, вопреки деянию твоего предка, не мог, вызволив нас с Уи'Куибли, хотя бы сослать в Северные земли, где к черной магии относятся куда терпимее, нежели в Ма'Эигаэа? Неужели стоило быть таким жестоким? Неужели ты не знал, что за все когда-нибудь воздастся? - Оуэлле отвернулся от императора, желая скрыть ярость, блестевшую в его глазах. - Как же я хочу подвергнуть тебя неимоверным пыткам; годы... нет, сотни лет пытая тебя ежеминутно. Я ведь могу это! - некромант снова взглянул в лицо Эиарре. - У меня достаточно сил, чтобы продлить тебе жизнь на века, чтобы каждый день, каждый миг этих веков казался тебе одной большой вечностью. Могу... но не стану, - Оуэлле покачал головой. - Я и так слишком разговорился. А ведь во всех легендах, сочиненных и поведанных менестрелями, говориться, что, пока злодей болтает, кто-то из героев непременно освобождается. А я ведь злодей, не так ли? - мэа тихо рассмеялся в лицо императора и, не оборачиваясь, бросил некромантам: - Уничтожить их!
  Он еще не договорил, как ядовито-черное пламя с шипением вырвалось из скрещенных в запястьях рук некромантов и быстро, словно рой отвратительно жужжащих пчел, ринулось к так и не пришедшей в сознание Эуилио. Эиарра не успел поблагодарить богов, за то, что она все еще не пришла в себя, как его супруга, так и не открыв глаз, ужасно закричала, тонким, пронизанным смертельной болью голосом. Те части тела ее, которых черное пламя коснулось в первую очередь, моментально обуглились, почернели и осыпались масляно-блестящими крошками на мрамор пола, а все, что еще оставалось нетронутым, тут же вспыхнуло, загорелось, отвратительно воняя, и через мгновение лишь кучка черного пепла свидетельствовала о том, что еще секунду назад тут была женщина. Дети завопили, и Оуэлле обратил свой ужасный взгляд к ним. Ужасный от того, что неприкрытая радость светилась в нем, светилась все ярче и ярче, пока не вспыхнула багровым пламенем, казалось, вот-вот готовым вырваться из глазниц. Он обернулся к Эиарре, и пламя действительно вырвалось, охватило императора, и долог был его крик, крик сгорающего заживо. Но то был плач не о себе, и не о своей боли, то был плач об умершей жене, о ждущих той же участи детях и о гибнущей империи.
  Когда последний стон его затих, мэа Оуэлле Ио'Ка вновь обернулся к детям, и обнаружил, что мальчик тихо пытается отползти в сторону, тогда как крошечная Аэрилиэ недвижимо застыла в своем уголке, невидящим взором затуманенных слезами глаз уставясь сквозь некроманта. Кицунэ с шутливыми насмешками наблюдали за поползновениями Аируэна.
  - Не будем мучить детей, - сказал им Оуэлле, растянув свои тонкие губы в улыбке. - В конце концов, не садисты же мы!
  И, со смехом, отдававшим легким запахом безумия, некромант вышел из залы. Один из кицунэ, родной брат Нангуаесси, подошел к Аируэну и одним взмахом ножа перерезал тонкое, как дыхание птицы, горлышко. Он обернулся к Аэрилиэ и уже было занес нож над ней, но тут понял, что ни единого вздоха не доносится с ее стороны. Маленькая грудь не вздымалась, а глаза остекленели и уже покрывались той тонкой пленкой, что свойственна всем умершим.
  - Э, да она, похоже, не выдержала этого зрелища, - проговорил лис. - Жаль, жаль... Пойдем отсюда, здесь нечего более делать!
  И, развернувшись, они вышли из залы, а некроманты, швырнув несколько огненных шаров, устремились за ними. Пусть тела детей уподобятся серой пыли, пусть эта серая пыль покроет собой всю память о бывшем величие восточной империи Ма'Эигаэа.

* * *


 
  А, как только некроманты вышли, в залу ниспустился старый восточный дракон со сломленной душой и переломанными костями, белесые осколки которых пропороли его толстую кожу и проглядывали то тут, то там из-под роговых пластин. Одного взгляда на начинающую пылать залу хватило, чтобы Миарруэиос понял, что он опоздал. Горестный вздох отчаяния вырвался из груди гигантского создания, и он уже начал подниматься, чтобы улететь прочь, как взгляд его сиреневых глаз невольно метнулся к маленькой мертвой девочке.
  Аэрилиэ наконец-то выдохнула столь долго задерживаемый в легких воздух и закашлялась. Сознание ее было где-то далеко, малышка сама не понимала, что заставило ее притвориться мертвой и что помогло ей притворяться столь удачно. Возможно, в это внесла свою божественную лепту Тауаана, та из богинь, чье имя все знают, но которой никогда за всю историю не было воздвигнуто ни единого храма. Но, тем не менее, Аэрилиэ была жива, и сейчас слепо ползла, пока не уткнулась головой во что-то большое и теплое, оказавшееся боком дракона. Тогда она замерла, дрожа, словно маленький зверек, загнанный и несчастный.
  Слезы текли из глаз Миарруэиоса, когда он аккуратно, одними губами приподнял девочку за краешек платья и посадил на свою широкую спину как можно ближе к голове. Слезы все еще текли, когда дракон почувствовал, что Аэрилиэ машинально перебралась повыше и вцепилась своими ручонками в один из рогов Миарруэиоса, крепко, не оторвать. Слезы продолжали течь, когда дракон взмыл ввысь и, извиваясь своим изломанным телом, превозмогая боль, устремился на Север. Тауаана продолжала помогать маленькой девочке, и ни единый дракон Запада не заметил восточного, летящего ломаным полетом столь близко к земле, что казалось, вот-вот врежется в нее. Скорее всего, Миарруэиоса не заметили из-за того, что все уже праздновали победу, и дела им не было до размытого силуэта, практически касающегося лапами изуродованной черной магией земли.
  Миарруэиос летел, не останавливаясь, пока Драконьи горы не оказались позади, а на горизонте не заблестела ослепительно белая полоска северного снега. Но и тогда он не остановился. Он летел, пока Ледяная Пустошь, населенная мерзкими гоблинами не скрылась за горизонтом. И лишь тогда, когда до Лаэнгридинланда, столицы Королевства Семи Богов, оставалось всего несколько километров, только в этот момент восточный дракон начал медленно падать. Он еще держался, пока его лапы не коснулись земли и тогда, перевернувшись в воздухе, он упал и затих, недвижимый, а маленькая девочка, сидящая на его шее, все также крепко держалась за один из его рогов.
  Спустя несколько часов после падения Миарруэиоса, мимо, направляясь в Лаэнгридинланд на заработки, проезжала труппа небольшого бродячего цирка. Завидя гигантскую неподвижную фигуру, хозяин труппы, некто Шхвендик, тучный, начинающий седеть мужчина лет сорока с неимоверно длинными, залихватски закрученными усами, повелел остановить крытые теплыми шкурами сани и, соскочив на землю, переваливаясь на ходу, подошел к мертвому дракону. Труп уже начинало заносить снегом, который обильно выдавали небеса, и замерзающая девочка тряслась крупной дрожью. Только по этому дрожанию Шхвендик и заприметил ее на шее дракона. Ему стоило больших усилий оторвать ее маленькие ручонки от рога, в который малышка вцепилась, чтобы отнести ее к одним из саней и обогреть. Хозяин цирка не интересовался, откуда взялась эта странная девочка, как, впрочем, не интересовался он и тем, откуда появились иные актеры его труппы. Он подозревал, что многие из них в прошлом были преступниками, но ведь это было в прошлом, не так ли?
  И вереница саней, запряженных серыми медведями, на которых ехала труппа бродячего цирка, обогнув труп восточного дракона, двинулись вперед, унося с собой маленькую Аэрилиэ.

Часть II

Судьбы

Пролог


  Дрим стоял на берегу небольшого лесного озерца и смотрел, как маленькие разноцветные рыбки играют под водой, изредка высовывая из нее свои носики. Настоящее имя Дрима было Дримандигориусиндрабас, но сам Дрим мог выговорить его лишь с третьей попытки, поэтому предпочитал, чтобы друзья называли его Дримом. Впрочем, друзей у юного пегаса не было.
  Дрим оторвал взгляд от воды и взглянул вверх, туда, где сквозь толщу сочной листы деревьев-великанов просвечивало полуденное солнце, бросая маленькие блики на воду в озерце и на росинки во влажной после утреннего дождя траве. Дрим любил смотреть на солнце и воду, любил наблюдать за рыбками, любил стремительные полеты под ясно-голубым небом и пронзительные крики пролетавших мимо стай птиц. А еще он любил одиночество. Эта любовь развилась в нем лишь оттого, что самого Дрима никто не любил. Даже наоборот, соплеменники сторонились его, заговаривая редко и лишь в тех случаях, когда от Дрима что-то требовалось. Вначале это очень печалило юного пегаса, от рождения веселого и общительного, однако чем старше он становился, тем меньше его угнетало собственное одиночество.
  Дрим еле слышно вздохнул и вновь перевел взгляд на воду, на секунду задержав взгляд светло-голубых, почти серебряных глаз на своем отражении. Каждый раз его собственный вид, расплывающейся по глади медленно колышущейся воды приводил Дрима в отвращение. Еще бы! Дрим, единственный из всего пегасьего сообщества, не был белым. Конечно, белый - это понятие растяжимое. Существуют и кремово-белые пегасы, и серебристые, и пепельные, и подобные цветом своим горному леднику, но ни один из этих цветов не был присущ Дриму. Юный пегас был черен, как ночь, как уголь, оставшийся после пожарища, как воронье крыло, как бездонный зрачок глаза. Единственный в своем роде, черный, словно гнетущее проклятие, нависшее над родом пегасов. По крайней мере, так считали старейшины лежбища, расположенного на вершинах деревьев-великанов в середине Эольфских Пущ. Сам Дрим никогда не считал себя чем-то вроде проклятия, но кем он был в противном случае - пегас не смог бы ответить.
  Сегодня Дриму минуло четырнадцать весен. Пегасы живут дольше, чем лошади, и сейчас возраст его соответствовал примерно возрасту двадцатилетнего юноши человеческого рода. Самое время, чтобы обзаводиться семьей и подругой... Дрим грустно покачал головой, и длинная черная грива заколыхалась, словно согласная с ним. Какая семья, подруга, - если все избегают его, сторонятся, словно больного неизлечимой болезнью?
  Вверху раздался практически неслышимый шелест крыльев, и рядом с Дримом на землю мягко опустилась его мать - Мелистаэлла, еще молодая пегаска с шерсткой кремового цвета. Вся ее сущность противилась приближению к сыну, чья шерсть была столь неподобающего цвета, однако любовь к чаду своему пересилила другие чувства пегаски. Ступая копытцами по шелковистой зеленой траве, она приблизилась, и, чуть помедлив, положила свою голову сыну на плечо.
  Дрим даже не повернулся, не желая видеть легкой тени отчуждения в глазах собственной матери.
  - Ясного дня тебе, мама, - тихо произнес он. - Что заставило тебя ниспуститься ко мне?
  Его слова имели двоякий смысл. Да, Мелистаэлле действительно пришлось спускаться с кроны дерева-великана, где было расположено ее гнездо, чтобы добраться до сына; но вторым смыслом фразы юного пегаса были слова: "Что заставило тебя, мама снизойти до разговора с отщепенцем?"
  Мелистаэлла уловила второй смысл слов сына и невольно вздрогнула. Она хотела бы относиться к нему иначе, но ничего не могла поделать с собой, с того самого дня, когда, повернув голову, она обнаружила маленький черный комочек, только что появившейся из нее.
  - Сегодня тебе исполнилось четырнадцать весен, Дримандигориусиндрабас, - мелодичным голосом произнесла пегаска. - Сегодня день, с которым тебя все должны поздравлять...
  - Но я не переживаю, что не услышал ни единого из долженствующих поздравлений, мама, - горько усмехнувшись, перебил ее Дрим. - Так было всегда, что же могло заставить хоть кого-то изменить традиции?
  - Четырнадцать весен - это особая дата, сын мой, - с волнением произнесла Мелистаэлла. - Теперь ты достаточно возмужал, чтобы искать себе пару...
  - А, так ты прилетела посмеяться надо мной? - снова не дал ей договорить юный пегас. - Кто, по-твоему, рискнет соединиться со мной, кто полюбит меня, кто хотя бы удостоит меня взглядом?
  Мелистаэлла тихонько вздохнула и несколько раз моргнула, стряхивая с ресниц несколько слезинок сочувствия - ибо на вопрос ее сына был лишь только один ответ.
  - Я сожалею...
  - Ах, сожалеешь?! - Дрим отскочил от нее; сердясь, он невольно заговорил в полный голос. - Сожалеешь о том, что породила меня, что не позволила отцу убить меня ударом копыта по голове еще в детстве, когда я не знал жизни? Я знаю, он собирался так поступить, колдунья-лекарка, что живет в землянке, поведала мне об этом! Я знаю, что ты потеряла сознание только от одного моего отвратного вида! Все смеются за моей спиной, перешептываются: кто-то сочувственно, а кто-то - откровенно издеваясь над черный уродцем! И ты еще можешь сожалеть? - пегас опустил голову и мрачно взглянул на мать из-под черных надбровных дуг: - Лучше бы отец и правда убил меня.
  - Как ты можешь говорить так? - от возмущения Мелистаэлла даже задохнулась; подскочив к сыну, она хлестнула его по спине крылом. - Сейчас же попроси извинения!
  - У кого? - усмехнулся тот, и мать его не нашлась, что ответить.
  Дрим вновь отошел от нее и, войдя по колену в воды лесного озерца, мягко опустился на дно. Разноцветные рыбки тотчас же окружили его, легонько щекоча своими плавниками. Пегас шевельнулся, и рыбки, испуганные, тотчас же отскочили от него, лишь для того, чтобы спустя мгновение подплыть вновь. Они уже привыкли к странному пегасу и не боялись его. "Не боялись, в отличие от собственной стаи", - с грустью подумал Дрим.
  - Я уже все решил, мама, - тихо, но с решимостью в голосе произнес он. - Я уже давно ждал этого дня. Я принял решение покинуть лежбище, покинуть навсегда.
  Мелистаэлла широко распахнула глаза от удивления. Она могла ожидать от сына таких слов, но все же это твердое решение повергло ее в изумление.
  - Покинуть? Но тебе достаточно лишь отсоединиться от общей стаи, построить свое гнездо где-нибудь на отшибе, на отдельно стоящем дереве...
  - Так ты тоже думала об этом, мама? - посмотрел на нее Дрим. - Я знал, знал это. Но я не собираюсь и впредь быть отщепенцем, чужаком в родной стае. Пусть я останусь чужаком, но лишь для тех существ, кого я и правда смогу считать чужими. Я покину лежбище, а, возможно, и Эольфские Пущи. Сначала я хотел податься на Запад, слышал, что там плодородный край, но хеппы, живущие в тех местах, заставили меня отбросить эту мысль. Я отправлюсь на Север.
  - Но там же везде снег! - испуганно воскликнула Мелистаэлла. Пусть черный пегас, сейчас лежащий перед ней в воде, и был противен ее натуре, но он все-таки был ее сыном, и пегаска не могла не беспокоиться о нем.
  - Подумаешь, снег! - фыркнул Дрим. - У нас тоже бывает зимой снег, тем не менее, мы всегда можем прокормиться. А, если мне удастся договориться с людьми, они, возможно, будут кормить меня взамен на какие-нибудь услуги.
  - Ты продаешь себя в рабство? - пегаска в ужасе отшатнулась от сына: даже в самом кошмарном сновидении ни единый пегас не мог помыслить о том, что кто-то будет помыкать им.
  - Не в рабство, мама, не в рабство, - покачал головой юный пегас. - Все лишь в услужение. Это разные вещи, впрочем, ты меня все равно не поймешь...
  - Не пойму, - кивнула Мелистаэлла. - Но все же я хочу пожелать тебе удачи, Дримандигориусиндрабас. Впереди тебя ждет трудный путь, трудный и опасный.
  - И тебе удачи, мама, - пегас рывком поднялся из воды, распахнул черные, кажущиеся бархатными крылья и взмыл в небо. Мелистаэлла печально смотрела вслед сыну, который мог бы стать наидостойнейшим в стае, если бы не цвет...
  А Дрим летел все быстрее и быстрее, не обернувшись напоследок. Он знал, что мать смотрит ему вслед, и не желал, чтобы зоркий пегасий взор мог заметить слезы на его глазах, - слезы прощания и - совсем немного - слезы прощения.

* * *


 
  В Хепе вечерело. Солнце, озаряющее лица людей в течение всего дня, сейчас готовилось отойти ко сну. Под широким, сравнительно недавно возведенным через реку Нор мостом из красноватого, покрытого крупными трещинами, но достаточно крепкого камня царила вящая прохлада. Рей, откинув со лба длинные, до плеч, запыленные каштановые волосы, отдыхал после долгого возвращения из Степи Единорогов обратно домой. Честно говоря, отдыхать Рей не имел права, но уж слишком болели длинные ноги и некоторые другие части тела юноши, которому сравнительно недавно минуло шестнадцать лет - возраст, после которого он считался достаточно взрослым, дабы мог вместе с остальными соплеменниками выступать в военных походах. И вот сегодня, практически в последний день летнего времени года Рей вернулся из самого первого своего похода, целью которого была поимка нескольких единорогов из степи, дабы новым членам Верховного Совета было на чем разъезжать по городу.
  Сорванным с ближайшего куста прутиком Рей поводил по текущей рядом с ним воде, оставляя на ее поверхности быстро исчезающие следы. Тряхнув головой и вновь откинув непослушные волосы, юноша вздохнул полной грудью и устремил внимательный взгляд светло-зеленых, почти желтых глаз туда, откуда из-под моста его родной город виделся лучше всего.
  Рей любил Хеп. Ему нравились низенькие пирамидальные здания, построенные из красноватой озерной глины, здания без окон, но с достаточно большими дверными проемами, чтобы свет мог проникать вовнутрь. Он любил широкие, посыпанные желтым песком и словно чуть вдавленные в землю дороги, по которым туда-сюда сновали хеппы, ведущие на поводе своих лошадей, и рабы в разноцветных набедренных повязках, несущие за своими господами разнообразную кладь. Город освещали большие оранжевые костры, которые рабы-светильщики жгли в высоких металлических кадках, то и дело подкладывая в пламя древесный уголь. Между людьми бегали тощие рыжие собаки, клянчащие отбросы и рычащие на тех, кто неосторожно наступал на их лапы и хвосты. А вдалеке над городом возвышалась гигантская красная пирамида с плоской вершиной - храм Вечности, в недрах которого были захоронены души многих великих воинов, дабы снова воскреснуть, когда придет время исполнить древнее пророчество.
  Рею нравились запахи города, хотя после свежего дыхания ветра Степи Единорогов, они и казались чересчур резкими для его тонкого обоняния. Дыхание ветров Хепа было преисполнено ароматами корицы и кориандра, угля и готовящегося внутри домов мяса. Дымы разнообразных благовоний, смешиваясь с дымом костров, нагнетали легкий смог над городом и приглушали не столь приятные запахи, такие как вонь из сточных канав и запах пота рабов. Но даже эти фимиамы, вплетаясь в городской ветер, не несли достаточно неприятного впечатления юноше, чтобы он поморщился.
  Рей был не слишком высок, но статен и хорошо сложен, молодые мускулы рельефом выделялись на его смуглом полуобнаженном теле. Как и полагалось по-настоящему выносливому воину, он не носил на себе ничего, кроме легких свободных штанов не обязывающего серого цвета и ожерелья на груди, средь разноцветных бусинок которого виднелся один волчий клык, означающий ранг юноши. С каждой новой битвой Рей имел право заменить еще одну бусину на новый клык; а ожерелье было рассчитано столь хитро, что к тому времени, когда все бусины сменятся клыками, можно было бы сказать, что носящий его достиг самого высокого из возможных в Хепе рангов и имеет право присутствовать на собраниях Верховного Совета как равный. Рей мечтал, чтобы ожерелье его заполнилось как можно раньше.
  То, что символом повышения ранга служил волчий клык, заключало в себе и еще одну информацию. Клык животного означал то существо, в которое воин, носящий его, умел обращаться, что служило еще одним поводом для гордости, - простые воины заменяли бусины зубами павших в битве врагов. Год назад, когда до совершеннолетия было сравнительно недалеко, Рея, как и многих его сотоварищей, отдали на обучение немолодому уже звериному магу, дабы тот мог выявить у них способности к своему искусству. Способности выявились лишь у десятерых и, как не без гордости думал о себе Рей, он был одним из этой достойной десятки. Он умел обращаться в красивого серого волка, сильного и мощного, чем сумел снискать славу среди своих приятелей, большинство из которых могли оборачиваться лишь более слабыми койотами или дикими кабанами, сильными, но не столь грациозными.
  Позади Рея послышались шаги, и юноша тревожно оглянулся. Если кто-то из тех, кто выше его рангом, заметит бездельничающего, то как минимум десять ударов плетью ему обеспечено! При мысли о плетях Рей поежился. В Хепе царили строгие порядки, юношей и девушек с младенчества обучали, что праздное поведение каждого из них отрицательно скажется на будущем Хепа, и нещадно вдалбливали эту истину плетьми, изматывающими тренировками или просто зуботычинами.
  Но нет, это была всего лишь неосторожная собака, робко виляющая хвостом в надежде, что юноша чем-нибудь угостит ее. Рей презрительно сплюнул и поднялся, отряхнувшись, - он до сих пор не понимал, отчего рабы подкармливают псов кусочками из тех объедков, которые им достаются. Неужели им достаточно той жалкой пищи, которую хеппы им уделяют? Нет, Рей никогда бы не смог понять рабов.
  Решив, что время отдыха истекло, Рей быстрым широким шагом направился в тот из домов, который служил ему обиталищем. Случайный человек ни за что бы не смог отличить эту неприметную пирамидку от других, стоящих рядом, но такие приметы, как более темный песок на дорожке, слегка перекошенный дверной проем соседней пирамидки и еще несколько незначительных особенностей позволили юноше без труда найти свое жилище. Рукой отодвинув полог из вертикально прибитых к верху проема веревочек с нанизанными на них деревянными и стеклянными бусинами, Рей вошел внутрь, на секунду зажмурив глаза, чтобы привыкнуть к полусумраку помещения. Когда же он вновь открыл их, зрачки его расширились от изумления, ибо из темноты дальнего угла на него ответно пялились чужие глаза, синие и испуганные.
  В одно мгновение оказавшись рядом с чужаком, Рей схватил его за волосы и рывком приподнял с земли. Это оказался один из рабов, приведенный в Хеп после последнего набега: юноша с Востока, примерно его возраста, но на голову ниже, черноволосый и синеглазый. Поняв, что это раб, Рей тут же успокоился и выпустил волосы юноши, презрительно вытирая руку о мягкую ткань штанов.
  - Что ты здесь делаешь? - спросил он, удостаивая раба словом.
  - Мне сказали, что я должен прислуживать тебе, - ответил раб, сильно коверкая слова и растягивая гласные. Его еще не до конца обучили хеппскому языку.
  Рей что было силы пнул раба в живот.
  - Ты должен обращаться ко мне "господин мой", и никак иначе! - заорал он и, видя, что раб никак не реагирует, пнул его еще раз: - Ты понял, тварь?
  - Да, господин мой, - с трудом ответил раб, выплевывая изо рта сгусток крови. Рей исподтишка разглядывал его. Парень был перепуган, это верно, но ни во взгляде его, ни в движениях не виделось той униженности, которую юноша усматривал в рабах на улицах, скорее даже любопытство проглядывало в его взгляде. Внезапно Рей хлопнул себя по лбу, поняв наконец, что здесь делает этот раб.
  Большинство рабов в городе считались общими, и каждый из них был занят в определенной конкретной сфере услуг. Но после первого сражения каждому воину полагался раб личный, который стал бы прислуживать только ему, выполнять различные поручения, а также использоваться в роли гонца, ежели воину потребуется срочно сообщить что-то остальным. Каждое десятое сражение хепп получал еще одного раба, а у тех, кто состоял членом Верховного Совета, было не менее пятидесяти рабов при себе. Все рабы были отлично обучены и вышколены, однако своего самого первого раба хепп обязан был обучать самостоятельно, как обязан он был сам объездить свою первую лошадь и выковать свое первое настоящее оружие, взамен тому, деревянному, что использовалось для обучения.
  Рей довольно усмехнулся, рассматривая первое преимущество истинного воина перед простым мальчишкой. Конечно, охоту на единорогов нельзя было назвать настоящим сражением, но все же эти упрямые животные сопротивлялись достаточно сильно, чтобы двое из отряда Рея были пронзены рогами насквозь, а еще четверо тяжело ранены.
  Юноша присел на корточки перед кашляющим рабом и заметил у него на плече клеймо, где четкими рунами было вырезано "Рей-чжо", что означало "Рей-волк": имя Рея и его особенность. У простых воинов к имени добавлялось слово "хор" - "воин". Клеймо означало, что это - личный раб Рея, и никто не может заставить его подчиняться чужим приказам.
  - Как твое имя, раб? - холодно поинтересовался Рей. Услышав в ответ невразумительную абракадабру из гласных и уловив только первую и последнюю буквы, он, подумав, сказал: - Я буду звать тебя Ан, так проще и короче. Принеси мне воды, она вот в той бочке, после чего мы приступим к обучению...

* * *


 
  - Принеси стрелу! - приказал Рей, и Ан, словно собака, помчался в заросли колючих кустов хати, выискивая среди них выпущенную Реем стрелу. Юноша специально послал ее мимо мишени, дабы удостовериться, что раб и правда наконец-то стал исполнять все его приказания. Каких усилий стоило Рею это обучение! Как назло, раб ему попался совершенно неуправляемый, не имеющий никакого понятия о подчинении. Рей даже смутно подозревал, что раньше тот занимал какую-то важную из тех непонятных должностей, которые были распространены в других странах. Он даже спросил об этом Ана.
  - Важную должность? Я не понимаю... - но, увидев кулак Рея в опасной близости от своего лица, Ан поправился. - Я не помню, хотел сказать! Мне было всего десять лет, когда враги напали на Восток. Меня спас тяжело раненый солдат, о котором подумали, что он уже умер. Сил его хватило, чтобы довести меня до Эольфских Пущ, а уж потом скончаться.
  - И ты все время до тех пор, пока мы не пленили тебя, провел в лесу? - недоверчиво прищурился Рей. - Не ври мне!
  - Я не вру! - возмутился раб, но, увидев, как искажается от гнева лицо Рея, тут же добавил: - Господин мой. Мне просто повезло, через день скитаний я набрел на землянку лесной колдуньи-лекарки, которая и приютила меня на все эти годы. Когда же она умерла, я похоронил ее под сломанным стволом дерева и решил, пройдя Эольфские Пущи насквозь, найти город Мраграгнагган, где, как рассказывала мне колдунья, я мог бы спокойно жить дальше. Но, - тут Ан смущенно улыбнулся, - к прискорбию моему я плохо ориентируюсь в лесу, потому, заблудившись, шел не на Север, а на Запад. Не знаю, каким чудом я прошел мимо Аргх'Аррета, страшного города эольфов, но все же удача не склонна была слишком долго мне улыбаться: выйдя к перешейку между горами Шепота и Ледяными скалами, я очутился в самом сердце битвы, разразившейся между доблестными хеппами и варварами Севера, - раб сознательно назвал жителей Севера варварами, потому как знал, что это понравится его господину.
  Рей, уже зевающий во весь рот от чересчур долгого рассказа своего раба, понял, что тот умолк, и тут же встряхнулся. Он терпеть не мог, что, вместо того, чтобы сообщить все четко и кратко, раб всегда пускался в длительное повествование, от которого Рея непременно начинало клонить в сон. Хотя конечно, длина повествования позволяла рабу подольше отлынивать от работы...
  - Ясно. Ты ввязался в бой, проиграл и попал в рабство, - подытожил юноша. - Но зачем ввязывался? Я проверял, ты совсем не умеешь сражаться, встал бы тогда в стороне, спрятался...
  - Я надеялся, что северяне, заметив, как я помогаю им, после битвы будут настроены ко мне достаточно благодушно, чтобы помочь добраться до Мраграгнаггана, господин мой, - ответствовал раб. Рей тут же дернул его за сильно отросшие за месяцы обучения нечесаные патлы.
  - Так ты думал, что северяне сильнее хеппов? - злобно прошипел он.
  - Я же никогда не видел хеппов раньше! - завопил Ан, оправдываясь. - А северян было больше, поэтому неудивительно, что я так подумал!
  Он сделал попытку вырваться, и тут же крепким ударом был брошен на песок, устилающий стрельбище. Отряхивая руки, Рей подумал, что, несмотря на постоянные побои и занятия, он так и не смог научить раба достаточному почтению.
  - Погоди-ка! - вдруг взвился юноша. - Ты хочешь сказать, что, уйдя из землянки, ты весь лес прошел насквозь один?!
  - Так оно и было, господин мой, - кивнул раб, как ни в чем ни бывало поднимаясь с земли и вытирая ладонью кровь, текущую из уголка рта.
  - Все-таки лжешь, - отметил Рей. - Пройти Эольфские Пущи одному невозможно!
  - Но я же прошел, - резонно ответил Ан и, еле заметно усмехнувшись, добавил: - Ведь если это невозможно для моего господина, это еще не значит, что это невозможно для смиренного раба его.
  Рей, мгновенно оказавшись рядом, схватил раба за плечи и что было силы тряхнул его.
  - Да за то, что ты сомневаешься в моем превосходстве над тобой, я имею право засечь тебя до смерти! - зарычал он. - Презренная тварь, я удостоил тебя права голоса, но не позволял осквернять свою пасть ложью! Я отрежу тебе язык! - с этими слова Рей достал из ножен на поясе кинжал с угрожающего вида зазубринами на лезвие, и раб заметно задрожал: он сам точил этот нож и знал, что тот настолько остер, что режет волос, упавший на его острие.
  Решив, что произвел на раба достаточное впечатление, Рей довольно ухмыльнулся и убрал кинжал обратно в ножны. Внезапно в голову ему пришла одна идея, в тот момент показавшаяся юноше весьма удачной. Что, если повторить путь раба, пройдя Эольфские Пущи в одиночку? Рей был не настолько глуп, чтобы не понимать, что насквозь их пройти не удастся, но можно хотя бы дойти до истока реки, зовущейся Быстрые Воды, который находился примерно в двух днях пути от перешейка между Ледяными скалами и горами Шепота. Всего от Хепа до тех мест идти пришлось бы примерно две недели туда и две недели обратно, а месяц не показался юноше насколько большим сроком отсутствия, чтобы о нем сильно обеспокоились знакомые. А, вернувшись целым и невредимым, Рей снищет себе славу бесстрашного воина, и, если сможет убить кого-нибудь по дороге, поднимается на еще один ранг выше по ступеням к членству в Верховном Совете. И заодно он докажет этому непокорному рабу силу и величие хеппов!
  - Иди в дом и собери меня в дорогу, - приказал Рей Ану. - Я докажу тебе, что способен повторить твой путь. Я отправлюсь в Эольфские Пущи и, пройдя их насквозь, - говоря эти слова, Рей позволил себе немножечко приврать, - вернусь и вырежу твое сердце в награду за свое деяние, прибив его дома к стене, как символ глупости раба, рискнувшего распустить свой язык в присутствии хеппа! Иди же!
  - Да, господин мой, - раб развернулся и бросился бежать к жилищу Рея. Завернув за угол, он пошел тише и, наконец, позволил своим губам растянуться в жестокой ухмылке. Он ничуть не испугался слов Рея, хотя и ни минуты не сомневался, что, вернувшись, его господин немедля приведет свою угрозу в исполнение. Просто Ан знал, что Рей никогда не вернется, ибо он действительно соврал, говоря, что прошел Эольфские Пущи насквозь в одиночестве. Он встретил отряд северян практически сразу после того, как покинул землянку колдуньи, и все время шел вместе с ними. Лишь поэтому он и ввязался в сражение, что считался уже одним из отряда, в противном случае он отлежался бы в кустах, как и предполагал Рей. Однако ему не повезло... а теперь, по крайнем мере, он сможет отомстить своему господину за все мучения, которые тот доставил своему рабу за эти месяцы! Да, Рей никогда не вернется из Эольфских Пущ...
  И Ан естественно помнил, кем он был на Востоке.

Глава 1


 
  Труппа бродячего цирка вновь проезжала по улицам Лаэнгридинланда. Серые медведи весело тащили за собой сани, полозья которых мягко поскрипывали по снегу дорог города, утрамбованному сотнями прошедших по нему ног. На последних санях в цепочке, в шатре из теплых мягких шкур виднелся любопытный синий глаз, сквозь маленькую, аккуратно прорезанную ножом щелочку с интересом разглядывающий город.
  Столица королевства Семи Богов отличалась тем строгим белоснежным изяществом, которое царило везде на Севере. Здания, выложенные из плит белого и кремового мрамора, имели формы правильных прямоугольников и обладали массивным и нерушимым обликом, - казалось, ничто не в силах превратить эти крепкие стены в развалины. Украшений в виде фресок и витых барельефов практически не было: орнаменты на камне появлялись лишь на двухэтажных дворцах знати и храмах, гордо возносящих к небу свои крытые разноцветной черепицей крыши. Каждый из храмов имел свою особенность: столпы храма Сигрены, богини Жизни, были увиты искусно выточенными из зеленого мрамора ветками хвои, указующими на то, что и здесь, в стране вековечного холода, жизнь не замерла, но все еще видится меж ледяных просторов. На каждой из сорока восьми ступеней, ведущих к входу в храм Сиграндары, богини Подземного Царства, в беломраморной чаше горело неугасимое пламя, заботливо поддерживаемое жрецами-послушниками, - пламя сие указывало на вечный жар преисподней, в кою истинно верующим надлежит попасть после смерти. Северяне верили, что на тот свет, в ласковое тепло вечного огня, попадут лишь праведные, - иным же нет места в Подземном Царстве, и обречены они будут вечно скитаться по заснеженным просторам Севера в обличие призраков-баньши - плакальщиц по умершим душам.
  Храм Сиграку, богу Войны, венчал гигантский меч, целиком выплавленный из серебра и острием своим указующий в небо - то была не угроза, но предупреждение тем, кто осмелится выступить против Севера - пусть знают враги, что северяне находятся под защитой божественного оружия. Храм Свирианку, богу Покоя, окружала высокая стена из серого камня, мешающая увидеть, что творится за стенами, - и был это знак того, что даже в земной обители этого бога можно обрести ту часть покоя, которую Свирианк дарует после смерти.
  Стены храма Свейки, богини Любви, все были расписаны фигурами любящих друг друга мужчин и женщин, и позы их были настолько разнообразны и тревожили невинный взор, что любопытный глаз, видневшийся из-за шкур, на мгновение невольно убрался, а взамен показалось очень красное от смущения ухо. Также глаз не слишком долго взирал на храм Симагры, богини Ненависти, ибо стены его были расписаны сценами не плотской любви, но наслаждения местью, - и любопытство смотрящего глаза не смогло пересилить отвращения от вида отрубленных конечностей и раззявленных в безмолвном крике ртов тех, кого настигла праведная месть на этих стенах.
  Но наиболее красивым, без сомнения, был храм Серпентеху, богу Судьбы и главе богов северного пантеона. Его храм занимал четыре этажа - самый высокий из всех зданий, - и широкие стены его были изрезаны многочисленными путями и развилками, причем так, что каждая из дорог чем-то неумолимым отличалась от своих, казалось бы, двойников. Перед дверью в храм стояла беломраморная, закутанная в плащ фигура: стояла она спиной к проезжавшему мимо цирку, но, если оббежать ее и взглянуть на фигуру спереди, можно было бы увидеть на лице статуи, принадлежащем то ли мужчине, то ли женщине, мучительное раздумье - который из путей стоит выбрать? Какая же из развилок сделает путь истинным?
  Меж тем серые медведи дотащили сани, на которых размещалась труппа, до центральной площади, и остановились. Из саней гурьбой высыпали шумно переговаривающиеся циркачи и, не давая себе и минуты отдыха, принялись возводить шатер-шапито. Площадь, как и все дороги, была покрыта плотным слоем сбитого ногами снега; легкая актерская обувь не спасала людей от холода, поэтому они старались действовать как можно быстрее.
  Последней из шатра на санях вылезла и обладательница любопытных синих глаз. Ею оказалась девочка лет четырнадцати, низкорослая по сравнению с окружающими ее северянами, смуглокожая и черноволосая. Густые волосы девочки были заплетены в тугую косу, длинной до пояса и украшенную на перевязи небольшим металлическим шариком. Как и все циркачи, девочка была одета в яркое разноцветное трико из крашеной шерсти, поверх которого она накинула полушубок из меха волка, и полуботинки из также ярко раскрашенной кожи, мыски которых задирались высоко кверху, оканчиваясь весело звенящими бубенчиками.
  - Айря, иди помогать! - позвал девочку тучный мужчина с залихватски закрученными усами - Шхвендик, хозяин бродячего цирка. Девять лет назад он нашел Айрю, замерзающую, вцепившуюся маленькими ручонками в шею мертвого восточного дракона, взял ее к себе в труппу, накормил, обогрел и научил некоторым фокусам, благодаря которым девочка теперь могла выступать наравне с остальными, зарабатывая себе на жизнь и место в труппе. На все вопросы о прошлом Айря отвечала что-то маловразумительное и неразборчивое, но Шхвендик не удивлялся этому, - мало кто будет помнить ужасные события, произошедшие с тобой в пятилетнем возрасте, а в том, что события, предшествующие появлению Айри, были ужасными - хозяин цирка и не сомневался. Даже на Север докатились отголоски той войны, что разразилась тогда на Востоке, а в восточном происхождении найденыша Шхвендик был уверен так же, как и в том, что серые медведи именно серого и никак не красного цвета, а после смерти он непременно навестит царство Сиграндары.
  - Уже иду! - бодро откликнулась девочка, шмыгнув носом, утерла его рукавом и, ухватившись за край полога будущего шатра-шапито, принялась усердно его тянуть так, чтобы другие циркачи смогли подставить под ткань палки-распорки.
  Буквально за полчаса шатер был поставлен, и циркачи, переговариваясь между собой, принялись вносить внутрь свои вещи. Изнутри шатер-шапито был разделен на две части ширмой: на жилое помещение людей с тщательно покрытым нарубленным накануне лапником и застеленным поверх шкурами полом, и более крупный отдел с устланной опилками ареной, вкруг которой стояли низкие раскладные скамьи, также привезенные на санях - здесь будут проходить выступления.
  Начинало вечереть, труппа цирка во главе со Шхвендиком собралась в жилом отделении шатра, разжегши небольшое, но уютное пламя прямо перед выходом и поставив на него котелок с едой. Двое северян, из тех, что наименее боялись холода, накинув теплые шубы, выскочили из шатра в сумерки города - расклеивать объявления о завтрашнем выступлении; остальные же, сгрудившись у входа в шатер, по очереди передавали самым далеко сидящим плошки, полные ароматной горячей похлебки. Получив свою порцию, Айря отломила кусок черного ржаного хлеба от общей буханки и, вооружившись ложкой, устроилась в уголке. Еда циркачей была незатейлива, но сытна: в похлебку из пшена, гречки и лука каждому добавляли щедрый кус мяса, который потом долго грел желудок и не позволял циркачам замерзнуть в странствиях по суровому Северу.
  Однако каждый раз, приступая к еде, Айря, которую лет девять тому назад звали не иначе как Аэрилиэ, не могла не вспоминать об изысканный кушаньях, которыми ее потчевали во дворце императора. Конечно, пятилетний возраст - это не тот возраст, чтобы помнить все совершенно отчетливо, однако Аэрилиэ хватало и обрывочных воспоминаний: прогулки с нянечками по цветущему придворцовому саду, нежно-розовые одеяния с бантиками и кружевами, которые она так любила, разноцветные ледяные сласти, которыми угощали ее в жару... Впрочем, сейчас Аэрилиэ не отказалась бы и от жареной в белом соусе рыбы, которую она терпеть не могла раньше, и от пирога с птичьей печенью, и от крупных мидий в твердых раковинах, и от...
  Аэрилиэ доела похлебку, оботря остатком хлебного мякиша стенки плошки, положила его в рот, после чего закрыла глаза и, прислонившись спиной к груде сваленных в беспорядке костюмов для выступлений, задумалась. Еще год назад все ее мысли о прошлой жизни были легкими и приятными, точно теплое молоко, но в последний год девочке на ум все чаще и чаще приходили искаженные ужасом и болью лица ее родителей, полный холодного безразличия взгляд некроманта, леденеющий на снегу труп восточного дракона, принесшего ее в эти земли, желая уберечь... Порой Аэрилиэ просыпалась, захлебываясь криком собственного ужаса, и долго еще после этого просто сидела в темноте, смотря вперед ничего не выражающими глазами, перед зрачками которых в эти мгновения проплывали видения смерти мамы и папы, брата, нянечек и многих воинов, поднявшихся тогда на защиту Л'Ауэрэа и падших как один.
  Потом страх ушел, нет, не исчез вовсе, но оказался погребен под волнами неудержимого гнева, который переполнял душу маленькой девочки. Гнева, ненависти к некромантам и их приспешникам и желания отомстить им.
  "Возмездие..." - беззвучно шептала Аэрилиэ по ночам. Возмездие... эта мысль не оставляла ее. Но что она могла сделать: одна, почти ребенок, не имеющая ни семьи, ни армии, которая могла бы поддержать ее, ни родины. Она даже не знала, что сейчас творится на Востоке, - Шхвендик, не желая травмировать разум и так несчастной девочки, ничего не рассказывал ей, а остальные северяне следовали его примеру. Но все же Аэрилиэ не теряла надежды на то, что она когда-нибудь - много позже, конечно - но вернется в свою страну: вернется, чтобы отомстить или чтобы умереть.

* * *


 
  О начале представления возвестили два арлекина, протрубив на своих рожках незамысловатую, но веселую мелодию. Простой люд с самого утра стекался в шатер-шапито: дородные мамаши в теплых медвежьих и бобровых шубах, сопровождаемые оравой вопящих детишек; молодые парни и девушки, по одиночке и компаниями, работники различных лавок, объявившие на сегодня выходной, и прочий праздношатающийся люд. Все билеты были распроданы; многим даже не хватило места, и они стояли между лавок, с нетерпением ожидая начала представления.
  И оно началось.
  - Дамы и господа! - ораторствовал Шхвендик, выйдя на середину арены. - Сегодня вам предстоит увидеть выступление моей несравненной труппы! Перед вашими глазами предстанут развеселые арлекины и отважные дрессировщики, танцоры и акробаты, менестрели, поющие чудные песни и диковинные полулюди! Вы увидите все это и поймете, что деньги, заплаченные вами, не пропали зря! Итак, мы начинаем!
  Первыми на сцену вышли, конечно же, арлекины, облаченные в яркие цветастые трико. Дети радостно захлопали в ладоши, когда один из шутов вылил на другого ведро воды, а тот, утираясь, перемазал все лицо испачканной в угле тряпкой. Аэрилиэ, смотря из-за полога на представление, смеялась вместе со всеми, глядя, как подшучивают друг над другом ее сотоварищи.
  После арлекинов выступили дрессировщики, муж с женой: они показали восхищенным зрителям, какие трюки умеют делать серые медведи, те самые медведи, что давеча тащили по городу их сани. Потом вышел менестрель с лютней и спел балладу о несчастной любви прекрасной принцессы к богопротивному эльфу, и как, не выдержав мучений, принцесса бросилась со скалы в море. Откланявшись и пообещав позже спеть еще, менестрель ушел, а на его место Шхвендик вывел коллекцию уродов, которых, как он говорил, собирал по всему Северу: тут была и бородатая женщина, и сросшиеся между собой карлики-близнецы, и трехногий человек, и девочка с крыльями птицы вместо рук. Аэрилиэ прекрасно знала, что и борода у женщины, и третья нога у хилого на вид парня были мастерски приклеены, а два карлика просто забрались в специально сшитый костюм. Настоящей была только девочка-птица, по Аэрилиэ подозревала, что это всего лишь представительница какой-то другой расы, о которой на Севере просто ничего не знают. Однако публика послушно позволила себя провести, разразившись залпом бурных аплодисментов.
  - А теперь, дамы и господа, - возвестил Шхвендик, вновь появившись на арене, - вы увидите наш коронный номер! Позвольте представить вам Айрю Быстрорукую!
  Аэрилиэ поняла, что объявили ее, и выскочила на сцену. Она была одета в синее с белыми прочерками трико, а в руках сжимала несколько метательных ножей. Поклонившись, она стала подбрасывать их в воздух перед собой, все быстрее и быстрее, пока вот уже двадцать ножей не замелькали перед глазами восхищенных зрителей.
  "И нет здесь ничего сложного! - продолжая подбрасывать ножи, думала девочка, - до меня этот номер преспокойно выполнял Шхвендик, но никто и не удивлялся. Возможно, дело в том, что я еще так мала..."
  На самом деле Аэрилиэ выполняла это номер гораздо лучше хозяина труппы. Тот дивился, покручивая свои усы, но, конечно, ничего не говорил Аэрилиэ, опасаясь, как бы девочка не возгордилась своим талантом, испортив этим все дело.
  - Есть ли в зале добровольцы? - звонко прокричала Аэрилиэ, не прекращая подбрасывать ножи. Доброволец, конечно же, тут же нашелся: подпихиваемый в бок своей девушкой, на арену вышел долговязый парень, не знающий, куда от смущения девать руки. Подбежавший к нему арлекин, временно работающий помощником Аэрилиэ, подвел его к бревенчатой стенке, установленной с противоположной от девочки стороны, и, попросив оставаться там и не двигаться, тотчас же исчез со сцены.
  - А сейчас я докажу свое звание Быстрорукой! - весело воскликнула Аэрилиэ и позволила задорной улыбке наползти на ее лицо. - Спорим, что я успею метнуть все двадцать кинжалов в этого парня до того, как он обмочится от страха?!
  И, не дослушав испуганные возгласы, раздавшиеся в зале, девочка один за другим метнула в перепуганного парня все двадцать кинжалов, выхватывая их из воздуха, - причем метнула так, что один из них врезался в доску прямо над его головой, прищемив несколько волосков, по два кинжала замерли в дереве с каждой стороны рук парня, десять кинжалов прочно прицепили его ноги к стенке, вколовшись в краешки штанов, а последний кинжал вонзился ровнехонько между ног.
  Рядом с деревянной стенкой начала расплываться мутно-желтая, неприятно пахнущая лужица.
  - Я же говорила! - беспечно рассмеялась Аэрилиэ под одобрительный гул, хохот и аплодисменты публики. Не смеялся только дрожащий от пережитого страха парень да красная как рак девушка, которая выпихнула его на сцену.
  Аэрилиэ уже повернулась, чтобы уходить, как ее кто-то грубо схватил за руку.
  - Постой-ка, девка, - прошипел чей-то злобный хриплый голос, - как ножички ты кидаешь, мы все видели, а вот как ты будешь в честном поединке сражаться? А?
  Человек, схвативший девочку за руку, был высок, как и все северяне, однако не молод: лицо его бороздили морщины, а зубы давно сгнили, отчего изо рта незнакомца отвратительно воняло. Он был одет в драные кожаные штаны с множеством разнообразнейших заплат, а в руке сжимал выщербившийся от времени меч; однако держал он его профессионально, и это не оставляло сомнений в том, что человек этот в прошлом был воином.
  Аэрилиэ медленно осмотрела незнакомца с головы до ног и демонстративно наморщила носик в полупрезрительной гримаске.
  - Что ж, - медленно произнесла она, - отчего ж и не сразиться?
  Аэрилиэ кивнула стоящему близ ширмы арлекину, и тот бросил девочке легкую, но крепенькую и удобную саблю, которую она легко поймала в воздухе. Незнакомец ухмыльнулся и, отпустив руку девочки, встал в защитную позицию. Держа саблю обеими руками, Аэрилиэ рубанула воздух по косой справа налево в сторону незнакомца, а, когда тот выдвинул меч наперехват сабли, что было сил пнула его ногой в пах. От неожиданности тот скорчился, роняя меч, и девочка завершила свою практически моментальную победу ударом локтя по основанию черепа. Аэрилиэ не казалась сильной, напротив, выглядела она весьма хрупко по сравнению с мощными северянами, однако постоянные тренировки с друзьями-акробатами развили ее мускулатуру настолько, что этого одного удара оказалось достаточно, и незнакомец, потеряв сознание, тяжело рухнул на пол арены.
  - Есть еще желающие? - выкрикнула Аэрилиэ в толпу, вонзив саблю в землю и нарочито медленно отряхивая одну руку об другую. Желающих, как ни странно, не оказалось. Тогда, быстро поклонившись и нагло улыбнувшись в зал, девочка, подхватив оружие, покинула арену.

* * *


 
  Зайдя за полог, Аэрилиэ, бросив саблю, с еле слышимым стоном принялась растирать руку, которой ударила незнакомца.
  - Боги, у него не череп, а камень! - прошипела она сквозь зубы. Шхвендик сочувственно посмотрел на нее.
  - Искусство требует жертв, - сказал он. - Ежели бы ты не пыталась произвести эффект на публику и ограничилась ударом ногой, рука бы сейчас не болела.
  - Да знаю я, - огрызнулась девочка. - Слушай, ты не против будешь, если я пойду погуляю по городу? Когда мы здесь были в прошлый раз, я мало что видела...
  - А ты не боишься, что на тебя нападут? - встревожился хозяин труппы. - Дружки этого парня могут подкараулить тебя где-нибудь, и уж тогда тебе точно несладко придется!
  - Убегу! - беззаботно отмахнулась девочка. - Ты же меня знаешь!
  И верно, Шхвендик прекрасно знал ее: Аэрилиэ затевала потасовку практически в каждом городе, где проходило их выступление. Начав с драки на арене, она переключалась на улицы, если побежденный ею соперник вознамеривался отомстить. Если же людей было более трех - а с тремя Аэрилиэ еще могла справиться - то девочка немедля уносила ноги, на бегу практически обгоняя ветер.
  - Хорошо, иди, - вздохнул Шхвендик. - Но смотри, чтобы нас из-за тебя не вышвырнули из города, как случилось в прошлый раз!
  - Все будет хорошо, - обещающе улыбнулась ему Аэрилиэ и, зайдя за ширму и переодевшись в простые куртку и брюки из коричневой кожи, накинула полушубок и вышла из шатра-шапито в начинающий готовиться к вечернему отдыху город.
  Лаэнгридинланд прельстил девочку своей красотой еще тогда, когда она разглядывала его сквозь щелочку в меховом шатре, пока они ехали до площади. Сейчас же, постоянно озираясь вокруг, Аэрилиэ и не замечала, что ноги словно сами по себе несут ее по заснеженным дорожкам туда, где высился мрачный и страшный храм Симагры - богини Ненависти. Стены этого храма завораживали взгляд девочки своей пугающей росписью, а черный провал двери притягивал, точно магнит, приглашая зайти...
  Медленно поднявшись по выщербленным от времени ступенькам, Аэрилиэ заглянула внутрь храма. Там было много теплее, чем на улице, и на удивление светло - сотни кованых канделябров освещали стены внутренней залы храма. Здесь также всюду была роспись, но то была не роспись ужаса кровавой мести, изображенная снаружи храма, а роспись наслаждения. Причудливым барельефом переплетались тысячи людских лиц из числа тех, кто наконец-то достиг отмщения и получил удовольствие от вида падшего врага. В одном из лиц, ухмыляющемся со злобным торжеством, Аэрилиэ узнала себя и невольно вздрогнула. Да, она ведь тоже желала отмщения! Уничтожить всех некромантов и их приспешников, стереть их с лица земли, причинив напоследок те же страдания, которые испытала сама девочка, когда родителей убивали прямо на ее глазах, а она ничего не могла сделать.
  Гулко шагая по каменным плитам пола, Аэрилиэ подошла к алтарю в другом конце залы, сложенному из черного, как сама ночь, обсидиана. Если бы она кого-то встретила в этот момент, то ни за что бы не пошла туда, но все жрецы и служки словно куда-то испарились на время, да и не молился никто Симагре сейчас - по крайней мере так, явно. Желающие возмездия предпочитали возносить мольбы богине Ненависти у себя дома, близ миниатюрной статуэтки, освященной жертвенной кровью - такие статуэтки за умеренную плату предлагали сами жрецы. Но, сделав первые шаги, Аэрилиэ не задумывалась уже над тем, что, если кто-то войдет в храм сейчас, ее могут расценить как будущую преступницу, молящуюся перед убийством. Девочка шла к алтарю словно во сне, зрачки ее глаз расширились, став похожими на бездонные омуты, а руки с дрожащими пальцами невольно протянулись вперед.
  Подойдя к алтарю вплотную, Аэрилиэ коснулась руками его гладкой поверхности и вздрогнула: та оказалась теплой и влажной. Поднеся ладонь к лицу, девочка увидела кровь и поняла, что на алтаре только что приносили жертву богине. Продолжая действовать абсолютно машинально, Аэрилиэ достала из-за пояса маленький кинжальчик, который всегда носила с собой, и полоснула по ладони левой руки, смешивая свою кровь с жертвенной.
  - О, великая богиня! - начала Аэрилиэ и запнулась - раньше она никогда никому не молилась и не знала, как это делать правильно.
  - О, Симагра! - продолжила она, склонив голову, и тонкий голосок ее, причудливым эхом отражаясь от сводов, разносился по зале. - Услышь меня! Придай мне сил! Дай мне надежду на то, что когда-нибудь я смогу отомстить черным колдунам, убившим мою семью и поработившим мою страну! Услышь меня! Дай мне сил! Помоги мне! Я жажду возмездия! Дай мне сил!
  Повторяя речитативом сию незамысловатую молитву, девочка незаметно для себя принялась раскачиваться из стороны в сторону, впадая в некое подобие транса. Она не замечала, как за ее спиной одна за другой затухали горящие свечи, как зала окуналась в полумрак, и лишь свечение над алтарем, медленно становящееся все более ярким, не давало храму погрузиться в полную темноту.
  - Дай мне сил! - девочка уже почти кричала. - Дай мне сил!!!
  В последний раз в ее словах появилось столько боли и отчаяния, вызванных бессильным гневом, что Аэрилиэ, не помня себя, в ярости ударила кулаками по окровавленной поверхности алтаря, и несколько красных брызг упало на ее лицо.
  - Услышь меня!!! - истошно завопила она. - Услышь!!!
  - Я слышу тебя, дитя, - словно шелест пронесся по залу. Казалась, это был ветер, но ни единое дуновение его не шевелило волосы девочки. Мгновенно придя в себя, Аэрилиэ с испугом оглянулась, а когда взор вернулся обратно к алтарю, глаза ее широко распахнулись от изумления, став практически полностью черными.
  Над алтарем, окутанная холодным серебристым сиянием, мерцала призрачная фигура. Симагра выглядела как нечеловеческой красоты женщина, с мертвенно-бледным, точно зимняя луна ликом, обрамленным чуть вьющимися прядями золотистых волос, казалось, шелковых на ощупь. Длинные тонкие черные брови, изгибаясь дугой, концами своими уходили к вискам, а ярко-красный рот богини был приоткрыт в полуулыбке, - и все вместе черты эти придавали лицу богини выражение радости, в глубине которой таилось что-то зловещее.
  Глаза Симагры были лишены век и ресниц, точно глаза рептилии. Радужка их оказалась льдисто-голубого цвета; и одного взгляда в эти глаза хватило Аэрилиэ для того, чтобы почувствовать, как медленно стынет в венах ее кровь. Зрачков у богини не было; не отражались в ее глазах и всполохи света, окутывающего ее фигуру.
  Примерно до бедер Симагра выглядела вполне по-человечески: она была облачена в запахивающееся на груди одеяние из тончайшей, но совершенно непрозрачной ткани бледно-зеленого цвета, перехваченное на поясе тугим ремнем с черными ножнами, из которых торчала рукоять черного же, точно уголь, тяжелого меча-бастарда. Ниже бедер фигура богини расплывалась в серебристой дымке, и невозможно было понять, есть ли у нее ноги, или же нет.
  Симагра протянула к Аэрилиэ руки, и девочка в ужасе отпрянула: не из плоти были кисти рук богини, но оголенные белые кости с растущими прямо из них длинными когтями тянулись к ней.
  - Не бойся, дитя, - мягким, слегка шипящим голосом проговорила богиня, - я не причиню вреда тебе, ибо явилась я по зову твоему, и настолько силен был зов, что не смогла я слушать его безучастно. Приблизься же ко мне!
  Дрожа всем телом, девочка подошла к богине, и та возложила свои руки ей на плечи.
  - Мне ведома твоя печаль, - сказала Симагра, впиваясь своими пустыми глазами в глаза Аэрилиэ, - и понятны мне твоя ненависть и желание возмездия. Мы, боги Севера, наблюдали за вторжением на Восток полчищ некромантов, и видели все зло, творимое ими.
  - Ты поможешь мне? - робко спросила Аэрилиэ.
  - Помогу, - кивнула богиня. - Но знай же, дитя, что не сами некроманты затеяли нападение на твои земли! За спинами их стоит еще большее Зло, - Зло, справиться с которым не смог сам Ха'Эамаа, божественный покровитель Востока. Даже нам, богам Севера, неведомо, что за Зло это и откуда оно появилось: словно пелена Тьмы стоит перед нашими взорами, и не в силах мы видеть творящееся на Востоке. Но Серпентех, бог Судьбы и верховный владыка наш, почуял, что Зло стремительно разрастается там, увеличивая свои силы. И скоро, очень скоро оно двинется дальше, возжелав покорить не только Восток, но все земли, весь мир полностью. В желании освободить свою родину, тебе придется сразиться не только с черными колдунами и их союзниками, но и с этим Злом.
  - Это Зло... оно бог? - запинаясь, спросила девочка.
  - Бог или демон, сущность или иллюзия - неведомо мне, - покачала Симагра головой, - рано или поздно ты сама узнаешь это и, узнав, поймешь как одолеть. В помощь тебе я дарую свой черный меч, имя которому Возмездие! - с этими словами богиня отстегнула ножны от пояса и на вытянутых руках протянула страшное оружие к Аэрилиэ. Та приняла меч, показавшийся ей не таким уж тяжелым, как выглядел он на поясе богини, и укрепила ножны на своем поясе.
  - Силу этого меча узнаешь ты, когда она тебе понадобится, - продолжила богиня. - До тех пор он будет в твоих руках словно обычное оружие, однако ни уничтожить его, ни затупить никто не сможет. Бойся потерять его, Аэрилиэ, ибо в этом мече заключена сила богов Севера, та ее часть, что все мы уделяем тебе в помощь. А теперь иди же! Не медли! Пребывание твое среди циркачей законченно, впереди тебя ждут долгие и полные опасностей странствия, но предвижу я, что в конце пути ты добьешься своего... - произнося эти слова, голос Симагры становился все тише и тише, пока, нечаянно моргнув, девочка не обнаружила, что рядом с ней никого нет.
  "Уж не привиделось ли мне?" - с испугом подумала Аэрилиэ, но тут рука ее коснулась черного меча, висящего на поясе, и она сразу осознала, что правда все было - и явление богини, и слова ее, и странный могущественный дар, который девочке в будущем только предстоит познать. Вытащив меч из ножен, Аэрилиэ с изумлением разглядывала его черную, точно вырезанную из обсидиана поверхность, длинную, удобную для рук рукоять, гарда которой, сотворенная в виде крыльев черного лебедя, была украшена в центре фигурой глаза, зрачок которого заменял чистый, как слеза, сапфир. Обоюдоострое лезвие меча по краю была покрыто острыми зазубринами, загнутыми, словно крючья, а от самого острия отходили еще два лезвия потоньше, придающие мечу зловещий садистский вид, ибо и зазубрины, и дополнительные острия нужны были лишь для того, чтобы смерть от меча этого была более мучительной.
  Убрав меч обратно в ножны, Аэрилиэ неслышным шагом выскользнула из храма, направляясь обратно к шатру-шапито, решив, что несмотря на слова богини, покидать труппу ей еще рано. Она уже беспрепятственно прошла бСльшую часть пути, как ее окликнули.
  - А-а, вот ты где! - раздался хриплый голос за ее спиной. Обернувшись, девочка увидела того самого человека, которого она сегодня побила на арене. Аэрилиэ развернулась всем корпусом, принимая оборонительную стойку и инстинктивно кладя руку на эфес меча.
  - Уж теперь, девка, я не попадусь на твои уловки, - пробормотал незнакомец, доставая свой меч. - И я не успокоюсь, пока твои нежные детские кишки не расплывутся по снегу грязным месивом!
  Нервно дернув уголком рта, Аэрилиэ быстро выхватила черный меч из ножен. Противник не казался ей чересчур сильным, однако его умения могло хватить, чтобы и впрямь выпустить девочке кишки. Она напала первой, прочертив взвизгнувшим в воздухе мечом черту близ живота резко отпрянувшего незнакомца.
  - Однако ты смела! - присвистнул он, явно не ожидая ее нападения. Сгруппировавшись, незнакомец нанес из-за правого плеча режущий удар в левое плечо девочки, заставив ее совершить скачок вправо. Неожиданно в свободной руке человека появился кинжал, который после броска подлетел к правому боку Аэрилиэ и практически впился в него, не шевельни она в последний момент корпусом. Кинжал лишь слегка задел ее, пропоров дырку в полушубке, но не затронув кожи.
  Аэрилиэ держала меч обеими руками и не имела возможности подобрать кинжал и метнуть его в ответ. Меч был все же еще слишком тяжел для нее, чтобы поднять его над головой, поэтому, держа лезвие изначально направленным вертикально вниз, девочка совершила пробный замах в сторону паха незнакомца. Тот отскочил, ударив своим мечом по ее, желая удержать смертоносное лезвие внизу. Это-то его и погубило. Лезвие его меча зацепилось за одну из многочисленных зазубрин на черном мече, Аэрилиэ крутанула крепко зажатую рукоять, и меч незнакомца с глухим звяканьем вырвался из его рук, упав в отдалении на снег. Противник девочки совершил отчаянный прыжок назад, пытаясь убежать от нее, но, сделав два шага вперед и подняв лезвие меча во время этих шагов параллельно земле, Аэрилиэ с нажимом всадила его в живот незнакомца, прыжок которого оказался недостаточно отчаян, дабы длины рук и лезвия меча не хватило для этого движения со стороны девочки. Помогло ей и то, что после прыжка назад незнакомец несколько секунд стоял на ногах чуть неровно - сказывались годы и слабая координация, которые и не дали ему отпрыгнуть еще раз.
  Незнакомец полными удивления глазами посмотрел на черное лезвие, торчащее у него из живота. Аэрилиэ, взявшись за крылья черного лебедя на гарде, резко дернула меч влево, поворачивая его в ране. Тень злобной ухмылки, начертанной на одном из барельефов храма Симагры, скользнула по ее губам, когда незнакомец, захрипев и пуская изо рта кровавые пузыри, упал на колени. Упершись ногой в его плечо, Аэрилиэ выдернула меч из раны, и вслед за лезвием из развороченного живота брызнула кровь - густая и черная, с характерным солоновато-сладким запахом. Несколько секунд девочка заворожено смотрела на бегущие по снегу темно-багровые струйки, а потом ее словно что-то ударило в спину и, содрогнувшись, Аэрилиэ поняла, что только что сотворила.
  "Я убийца!" - сверкнуло в мозгу девочки, и она ошалевшими глазами уставилась на черный меч в своих дрожащий руках; меч, лезвие которого было покрыто человеческой кровью. Раньше девочка никогда не убивала - да, на нее нападали в городах, где проезжала цирк Шхвендика, но она всегда либо спасалась бегством, либо уходила, только оглушив противников, временно лишив их способности догнать ее.
  "За что?" - промелькнула вторая мысль, и девочка медленно опустилась на колени перед трупом. Как и большинство ранее встреченных ею храбрецов, этот человек лишь желал доказать собственное превосходство над ней, превосходство в искусстве боя. Он не желал убивать ее...
  - Нет, желал! - вслух сказала самой себе Аэрилиэ. - Он хотел выпустить мне кишки! Он был слишком зол на меня за свое поражение, чтобы оставить в живых. Я поступила правильно!
  Тем не менее, девочка чувствовала себя отнюдь не наилучшим образом. Трясущимися руками вытерев лезвие меча о снег, она опустила его обратно в ножны. Внезапно, поддавшись секундному порыву, она повернулась в сторону храма Симагры и погрозила вдаль кулаком.
  - Это ты виновата, богиня! - крикнула девочка. - Ты и твой меч Ненависти! Они заставили меня убить!
  Аэрилиэ сорвала ножны с перевязи и, размахнувшись, совсем было собралась швырнуть их в снег, как одумавшись, опустила руки.
  - Нечего сваливать свою вину на других, - пробормотала она сквозь зубы. - Время покажет, кто был виноват в этом. А пока...
  Оборвав на середине фразу, девочка прислушалась. Поблизости раздавались громкие шаги, как будто бы несколько человек в кованных железом сапогах шли по твердому, сбитому сотнями ног снегу.
  "Стражники!" - мелькнуло в голове Аэрилиэ, и, развернувшись, девочка бросилась бежать. Стражники не будут разбираться, кто был прав, а кто виноват в ее ссоре с незнакомцем - им достаточно одного трупа и одной девочки с не по возрасту большим мечом в руках. Если ее и не повесят на месте, то пребывание в течение нескольких лет в подземельях тюремной башни также не представлялось девочке хорошем идеей.
  Аэрилиэ, припоминая дорогу прямо на ходу и расталкивая редких, встречавшихся на пути прохожих, домчалась прямо до шатра-шапито и уж было совсем собралась войти внутрь, как приостановилась.
  "Нет, - подумала она. - Мне нельзя возвращаться. Если меня найдут там, я подставлю и Шхвендика, и всю нашу труппу. Они были чересчур добры ко мне, чтобы я могла совершить подобный поступок".
  Девочка никогда особенно не любила Шхвендика и его цирк, но, тем не менее, была благодарна этому человеку за то, что много лет назад он не бросил ее умирать на снегу, а обогрел и принял в свою труппу.
  Кивнув самой себе, Аэрилиэ решительно развернулась и, гордо выпрямив спину, двинулась к воротам, ведущим к выходу из города. У нее с собой не было ни денег, ни провизии, ни хотя бы теплого одеяла, но девочка не ощущала страха перед будущим - возможно потому, что шок после первого в жизни убийства еще не прошел полностью.
  "Доберусь до Мраграгнаггана, - отрешенно думала Аэрилиэ, кивая стражнику на южных воротах города, - дождусь там наступления весны и двинусь дальше, через Эольфские Пущи, прямиком в Восточные земли. У меня теперь есть меч Симагры, а значит, мои бесплотные мечты о мести наконец-то станут чуточку более возможными. Не сразу, постепенно, но я смогу отомстить за мать и отца!"
  Так думала Аэрилиэ, покидая тающий в вечерних сумерках город Лаэнгридинланд. Мягкий снег неслышно падал на ее голову, перед ней, в окружении редких елей вилась узкая, еще не успевшая затеряться в снегу дорожка, а далеко-далеко впереди, там, где эта дорога неожиданно обрывалась, лежала кажущаяся взгляду бесконечной Ледяная Пустошь.

Глава 2


 
  Колючий снег вился непрекращающейся пургой вокруг бредущей по дороге девочки, засыпая глаза мельчайшими осколочками льда, которые давно перестали таять на замерзшей коже щек. Ноги Аэрилиэ по колено утопали в наметенных вьюгой сугробах, рыхлых, с трудом отдающих ноги обратно. Каждый шаг мог обернуться падением, обувь грозила соскочить со ступней и остаться в снегу. Не защищенные перчатками кисти рук давно свело, костяшки пальцев побелели и отказывались слушаться.
  Вот уже неделя минула с того злополучного дня, когда, убив напавшего на нее незнакомца, Аэрилиэ покинула Лаэнгридинланд и двинулась в Мраграгнагган сквозь снежные просторы практически без средств к существованию. Единственным оружием ее были черный меч и маленький кинжал, перекочевавший из-за пояса в сапог. Девочке повезло, что, покидая шатер-шапито, она забыла кремень с огнивом в кармане полушубка, и теперь лишь редкие костры спасали ее от вечного сна посреди холодного Севера. Добираясь до редких в этих местах, покрытых ледяной коркой елей, она обламывала с них те ветки, до которых могла дотянуться, и разводила из них костер, греясь в бликах тепла сильно чадящего пламени. Дрожа от холода, голыми руками она раскапывала снежные завалы, добираясь до промерзших насквозь съедобных кореньев, а вместо воды просто жевала снег. На второй день пути, раскапывая сугроб, она натолкнулась на спящего в нем фазана, - девочке неслыханно повезло тогда, ибо фазаны редко устраивали ночевку в сугробах так близко от дороги, проложенной человеком. А Аэрилиэ, несмотря ни на что, все еще продолжала держаться дороги, полузаметенной, но все же еще различимой средь бескрайнего белого пространства.
  Мяса фазана, с трудом общипанного и зажаренного на углях, девочке хватило всего на три дня, да и то она сильно растягивала свой скудный паек. Вот уже два дня с тех пор, как фазан закончился, она брела сквозь снег и пургу без еды, постепенно замерзая на ветру, кидающем в лицо пригоршни снега. Желудок давно перестал болеть от голода, он просто съежился где-то в уголке, не подавая никаких признаков жизни. Сил, чтобы передвигать ногами, оставалось все меньше и меньше, и вместе с силами таяла надежда добраться до Мраграгнаггана.
  Аэрилиэ была бесконечно зла на себя за то, что, поддавшись минутному порыву, она покинула Лаэнгридинланд, даже не озаботившись прихватить минимальные средства к существованию - хотя бы одеяло. Самым страшным для нее было, засыпая под потрескивание сучьев в костре, просыпаться от лютого холода, когда от костра оставались лишь черные угли. Как-то раз пока она спала, пошел сильный снег, и Аэрилиэ проснулась полностью погребенной под ним. В ужасе она задвигала руками и ногами, силясь выбраться из снежного плена, а, выбравшись, долго не могла прийти в себя после пережитого страха от того, что она могла вот так погибнуть - погибнуть под бесшумно падающим на нее снегом, пережив все ужасы войны с некромантами. Это была бы глупая и бессмысленная смерть.
  Вот уже полдня девочка не встречала на своем пути ни единого деревца, и не из чего ей было развести костер. Полное отсутствие деревьев предзнаменовывало ее приближение к Ледяной Пустоши, но сейчас Аэрилиэ осознавала лишь то, что если она не согреется в ближайшие полчаса, ноги окончательно откажутся нести ее, она просто упадет здесь и заснет безмятежным сном вечности.
  "Еще шаг... еще один шаг... - мысленно уговаривала себя девочка, чувствуя, как леденеют ее суставы, - скоро, очень скоро я увижу дерево и смогу погреться у костра..."
  Порой Аэрилиэ казалось, что ее кости давным-давно превратились в лед и, стоит ей упасть, как они рассыплются мельчайшими холодными осколками. Зубы, ранее выбивавшие дробь от холода, ныне безмолвствовали - челюсть свело от напряжения. И все-таки, каким-то неимоверным усилием воли девочка все продолжала и продолжала двигаться вперед.
  Внезапно она упала на колени. Попробовала подняться - но не ощутила своих ног, которым можно было бы отдать мысленный приказ двигаться. Ладоням было слишком холодно для того, чтобы перемещаться вперед ползком и, сжав руки в кулаки и спрятав их у себя на груди, девочка сжалась в комочек и застыла на снегу. Странно, но минуты текли, а ей становилось все теплее и теплее, пока снег не начал казаться горячим.
  "Должно быть, весна началась", - сонно подумала Аэрилиэ. Глаза ее закрывались все плотнее и плотнее, а окружающий мир погружался в невесомую пелену сновидений...

* * *


 
  Кончики крыльев Дрима давно заледенели, а дыхание вырывалось из ноздрей клубами белого пара, однако черному пегасу было вовсе не так холодно, как он считал. Скорее всего, замерзнуть ему не давали постоянно совершаемые мышечные усилия, когда он, с удвоенной энергией махая крыльями, летел над Севером. Твердо пообещав себе достигнуть Мраграгнаггана, пегас уже не мог отказаться от своего слова, и вот уже несколько дней - Дрим сбился со счета - он летал над Северными землями, тщетно выискивая внизу причудливые очертания человеческого города. Дрим не знал, что на самом деле он давным-давно сбился с курса, отклонившись от нужного направления ровно настолько, чтобы, пролетев над Ледяной Пустошью, оказаться в непосредственной близости к Лаэнгридинланду: не достаточно близко для того, чтобы увидеть сам город, но достаточно, чтобы заметить какое-то темное пятно посреди бескрайней ледяной пустыни.
  Силы юного пегаса были уже на исходе, когда он увидел это темное пятно. Любопытствуя, Дрим решил посмотреть поближе и начал снижаться плавными кругами, расправив крылья и лавируя в струях ветра. Опустившись в сыпучий колкий снег, пегас сразу же погрузился в него по колени, сложил крылья и, осторожно переступая ногами, подошел к тому, что привлекло его внимание.
  Пятно на снегу оказалось скорчившимся человеком, девочкой, еще очень юной. Вначале Дрим подумал, что она мертва - слишком уж бледным было ее лицо, по крайней мере та его часть, которая была видна пегасу, прозрачно-бледным, казалось, выточенным изо льда. По щеке девочки уже расползалась мертвенная синева, признак крайней степени обморожения. Однако, приглядевшись, Дрим понял, что девочка еще дышит - редко, очень редко вздымалась ее маленькая грудь, а из полураскрытого рта вырывался почти незаметный пар.
  "Она просто спит", - понял пегас. Он подошел к девочке вплотную и потыкал ее своим бархатистым носом, желая разбудить - но та даже не шевельнулась. Дрим не знал, нормально ли для людей спать посреди снега в такой холод и, немного подумав, пришел к выводу, что нет. Вновь попытавшись привести ее в чувство, пегас осторожно потрогал ее копытцем передней ноги, но безрезультатно. Дрим не на шутку встревожился - он не хотел, чтобы девочка так и умерла здесь, посреди холода и льда.
  "Надо что-то сделать!" - в отчаянии подумал пегас, но не знал что именно. По рассказам колдуньи-лекарки, жившей в Эольфских Пущах, он знал, что помочь девочке могло бы пламя костра, но понятия не имел, как эти самые костры разводят и что с ними делают дальше. Внезапно решившись, он опустился на колени в снег рядом с девочкой и, ухватившись зубами за ворот ее полушубка, потянул. Помогая себе крылом, Дрим водрузил девочку себе на спину и, покачиваясь от тяжести, встал, медленно-медленно, чтобы та вновь не упала на снег.
  - А ты тяжелее, чем кажешься! - вслух сказал пегас девочке, искоса поглядывая на нее.
  Лететь с такой неудобной, то и дело норовящей сползти ношей Дрим не мог, поэтому, развернувшись, он просто пошел по снегу в ту сторону, где, как ему казалось, должен быть город. В тот момент преодолеть несколько километров пути еще не казалось ему сложным.

* * *


 
  Начиналась метель. Сухая снежная пыль, мерно сыпавшаяся с неба, приостановила на мгновение свой ход и вдруг превратилась в липкие крупные комья склеенных вместе снежинок, ринувшихся вниз с неожиданным напором. Почти тотчас же яростно завизжал ветер, протестуя против обильного снегопада, завертел, закружил снежинки в воздухе, ускоряя их полет и целыми сугробами обрушивая их на белые просторы Ледяной Пустоши, заметая дорогу и затрудняя передвижение одинокой черной фигуры пегаса, бредущей сквозь снег. Снежинки летели Дриму прямо в глаза, залепляя их и заставляя часто моргать. Ветер постоянно наметал на спине пегаса целый сугроб, который периодически осыпался ему под ноги, отчего Дрим спотыкался и пару раз практически падал на бок. Останавливал от падения его только страх за хрупкую ношу, которую он тащил на своей спине. Несколько раз пегасу казалось, что девочка уже умерла, он в тревоге оглядывался назад - но дыхание все так же медленно вырывалось из груди девочки, только кожа на ее лице и руках становилась все синее и синее.
  "Где же этот проклятый город?" - думал Дрим уже чуть не плача от отчаяния. Он и сам замерз, замерз страшно: пегас не ощущал своих копыт, а все, что было выше, пронизывала неприятная тягучая резь, которой, казалось, нет конца, как нет конца и Ледяной Пустоши, снегу и ветру. Ему казалось, что он идет уже много часов, что вот-вот наступят сумерки; на самом же деле и часа не прошло еще с того момента, как Дрим натолкнулся на замерзающую в снегу девочку.
  С трудом переставляя ноги в бьющем прямо в морду ветре, Дрим упорно шагал по прямой туда, где он рассчитывал увидеть город. Шагал, опуская голову все ниже и ниже, пока нос его не стал практически касаться снега. Тогда он и увидел след.
  Это был след от копыта. В первый момент душа пегаса преисполнилась радостью и надеждой на то, что впереди идет кто-то живой - и не слишком далеко, ибо следы на таком ветру заметало максимум за полчаса - но потом стало только еще хуже. Потому что пегас понял, что видит свой собственный след. Это его копыто не так давно оставило свой отпечаток на холодной насте Ледяной Пустоши.
  "Я хожу кругами", - понял Дрим. Отчаяние нахлынуло на него своей неотвратимостью, но практически сразу сменилось какой-то мрачной отрешенностью. Пегас совершенно ясно понял, что он вовсе не спешит к городу, а ходит по кругу вот уже неизвестно сколько времени, а город, возможно, еще дальше, нежели был в начале пути. Что, как бы он не спешил, он не успеет добраться до города, даже если стряхнет сейчас девочку со спины и пойдет дальше один. Если бы он мог подняться в воздух, возможно, он бы и долетел до города, но крылья его уже окоченели настолько, что Дрим не в силах был даже пошевелить ими, не то что расправить.
  "Эта пустошь как будто специально удерживает меня здесь, - думал Дрим, - водит по кругу, не оставляя ни единой лазейки выбраться из него, пока обессиленное тело не упадет на снег, который постепенно укроет меня от ветра".
  Постепенно пегасу пришла в голову та же мысль, которая не так давно приходила на ум и Аэрилиэ: что хорошо бы было сейчас улечься на снег, свернуться уютным клубочком и заснуть... Пегас протестующе встряхнул головой и заржал.
  - Я сильнее тебя, Север! - крикнул он, но воющий ветер заглушил крик, превратив его в еле различимый шепот. Однако чуткий ушам пегаса показалось, что, где-то чуть левее избранного Дримом направления, крик не исчез в бесконечной дали, но эхом отразился от какого-то не видимого сквозь пелену снега предмета. Стиснув зубы, пегас свернул и, выбиваясь из последних сил, пошел в ту сторону. Пройдя десять шагов, он в первый раз упал на колени передних ног и вздрогнул, - если он упадет на бок, то уже не поднимется никогда. Собрав остатки воли, Дрим поднялся, заставляя себя продолжать идти. Каждый новый шаг казался ему неимоверным усилием: один, еще один, еще... Спустя еще десяток шагов пегасу показалось, что он вновь упал, но это было не так: просто его ноги провалились в какое-то углубление в снегу. Прищурив слезящиеся глаза, Дрим понял, что это не просто яма, но полузасыпанные снегом ступеньки, ведущие куда-то вниз. С трудом переставляя ноги, он пошел по ним и, опустившись примерно на уровень снежного настила, почувствовал, что ветер больше не бьет его по спине. Над Дримом оказалось нечто вроде полога - с этого момента ступеньки прикрывал настил из придерживаемых распорками досок, промороженных насквозь всепроницающим холодом и достаточно крепких, дабы не обвалиться вниз. Снег здесь все еще был, но идти сразу стало легче, и слегка приободрившись, Дрим двинулся дальше. Грубая лестница из вырубленных сначала изо льда, а потом из камня ступенек привела его в небольшую, но свободную от снега пещеру, расположенную достаточно глубоко под землей, чтобы холод ощущался здесь не так сильно, как на поверхности. Здесь царила кромешная тьма, но это уже не волновало пегаса. Он осторожно опустился на колени, лег и, даже не потрудившись снять девочку со спины, положил голову под крыло и моментально погрузился в полубредовый мир сновидений.

* * *


 
  Аэрилиэ проснулась в кромешной тьме. Сначала она никак не могла понять, где находится, потому что последним ее воспоминанием были снег, ветер и бесконечный холод, пронизывающий тело насквозь. Впрочем, холод и сейчас никуда не делся, просто он стал много слабее после того, как исчезли ветер и снег. Смертельное оцепенение спало с рук и ног девочки, уступив место болезненной рези и мелкой-мелкой дрожи. Трясясь, Аэрилиэ села и попробовала согреть руки дыханием, но оно показалось ей практически таким же ледяным, как и сами руки. Тогда, встав на четвереньки, девочка поползла по неровному, казалось каменному полу, ощупывая его негнущимися пальцами. Внезапно ее руки уперлись по что-то твердое.
  "Полено?" - подумала девочка. Но ее руки замерзли настолько, что не могли определить точно, что она нашла. Тогда Аэрилиэ поднесла находку ко рту и попробовала укусить ее. На зубах хрустнула древесина, промерзшая, но сухая. Пошарив за голенищем сапога, девочка вытащила по счастью не утерянный кинжальчик и принялась отламывать от полена щепки, дабы развести костер. Это занятие отняло у нее целый час, но за работой пальцы хотя бы опять стали двигаться, все еще плохо, но хоть как-то. Наломав щепы и положив ее поверх остатков искромсанного полена, Аэрилиэ поднесла кинжальчик к волосам и, не задумываясь, отрезала свою тугую черную косу, - льдинки на волосах уже растаяли, и волосы могли сослужить службу трута.
  "Не время думать о внешности", - сказала самой себе Аэрилиэ, почувствовав секундный приступ сожаления о волосах.
  Распустив косу, она уложила волосы поверх щепок и, вытащив из кармана кремень с огнивом, ударила ими друг об друга. Щелкнуло, сверкнули искры, но ни одна из них не подошла костра. Ругнувшись сквозь зубы, Аэрилиэ ударила кремнем об огниво еще несколько раз, пока наконец одна из искр не упала на волосы, воспламенив их, а затем и щепу. Радостно засмеявшись, девочка протянула свои холодные руки к огню и принялась потирать их друг об друга, греясь, ощущая, как живительное тепло наконец-то проникает под ее заледеневшую кожу и растекается вместе с кровью по венам.
  Когда щепа догорела, и огонь перекинулся на остатки полена, Аэрилиэ решила поискать еще поленьев и наконец-то огляделась вокруг. Она находилась в небольшой каменной пещере с относительно низким потолком, - достаточно низким, чтобы девочка могла разглядеть его при тусклом свете костра. В углу, почти рядом с Аэрилиэ лежала довольно большая вязанка поленьев, но веревки, сдерживающие их, давно перетерлись, и поленья были в беспорядке разбросаны по полу. Все еще не поднимаясь с четверенек, девочка подползла к ним, выбрала несколько более крупных и подложила в костер, после чего обернулась, продолжая осмотр пещеры.
  В противоположном от Аэрилиэ конце виднелось несколько углублений в стене, возможно, это были ходы наружу или вглубь, в другие пещеры. А неподалеку от девочки лежало нечто, что она сначала приняла за груду шкур, а потом - за мертвую черную лошадь. С трудом еще приподнявшись и слегка разотря затекшие в коленях ноги, Аэрилиэ подошла к трупу лошади и сразу поняла две вещи: это была не лошадь, и она была не мертва. На полу пещеры лежал угольно-черный пегас; он спал, и дыхание его хрипло вырывалось из груди. Раньше Аэрилиэ видела пегасов только на картинках в книжках, еще в те времена, когда она жила во дворце императора, но она ничуть не усомнилась в том, что существо, лежащее перед ней, было именно пегасом: распростертые черные крылья, растущие из спины лошадиной фигуры, говорили сами за себя.
  "Наверное, это он принес меня сюда, - подумала девочка. - Если бы не он, я бы так и лежала на снегу, замерзнув до смерти!"
  Преисполненная благодарности, она легонько коснулась ноги пегаса, желая разбудить его, но тот даже не пошевелился, а нога оказалась на удивление холодной.
  - Эй, - тихонько позвала Аэрилиэ, но не получила ответа.
  "Да он же сейчас сам умрет от холода!" - мелькнула испуганная мысль в ее голове. Бросившись к костру, девочка вытащила из него полено, взяв его за еще не успевший разгореться край и, поднеся к пегасу, положила подле его. Перенеся таким образом весь костер ближе к своему спасителю, девочка, держа одно из поленьев высоко над головой, как факел, двинулась исследовать ходы. Их оказалось три, и первый же вывел девочку на поверхность к снегу и лютому холоду. Там, впрочем, Аэрилиэ не стала долго задерживаться.
  Второй ход заканчивался тупиком и был скорее не ходом, а глубокой нишей в пещере. Там девочка наткнулась на какой-то хлам, в беспорядке разбросанный по полу. Покопавшись в нем, Аэрилиэ нашла пару практически целых покрывал, сшитых из кусочков шкур неведомых девочке животных, и небольшой котелок с отломанной ручкой. Вернувшись к пегасу, она укрыла его покрывалами, затем, сбегав наружу, принесла в котелке снега и поставила его на огонь. Когда же вода закипела, она, обмотав руки кусками тряпок, которые она нашла все в той же нише, вытащила котелок и вновь попробовала разбудить пегаса. На этот раз ей это удалось и, моргая светло-голубыми, почти серебряного цвета глазами, пегас приподнял голову.
  - Где я? - слабым шепотом просил он. - Кто ты?
  - Вот, попей, - разбавив воду в котелке быстро принесенной сверху пригоршней снега, чтобы та не обжигала горло, Аэрилиэ подвинула его к пегасу. Красиво изогнув длинную шею, тот опустил морду в котелок и долго и жадно пил, изредка фыркая и смешно морща бархатный нос. Когда же воды осталось практически на донце, он оторвался и повторил вопросы.
  - Мы в пещере под землей, - ответила ему девочка. - Должно быть, ты принес меня сюда перед тем, как потерял сознание.
  - Да, припоминаю, - качнул головой пегас. - Я увидел тебя на снегу и решил, что ты умерла. Но ты не умерла, и я подумал, что тебя следует отнести туда, где тепло. Но, пока нес, чуть не замерз сам...
  - Ты спас мне жизнь, - серьезно сказала Аэрилиэ, - теперь, пока я не спасу твою жизнь, я буду твоей вечной должницей.
  - Глупости! - фыркнул пегас, явно смущаясь. - Ты тоже спасла мне жизнь. Если бы ты не укрыла меня покрывалами и не дала воды, я бы и сам мог погибнуть от холода. Так что мы квиты.
  - По законам моей родины это делает нас с тобой побратимами! - улыбнулась девочка. - Меня зовут Аэрилиэ, а тебя?
  - Дримандигориусиндрабас... но ты можешь звать меня просто Дрим, - поправился пегас и впервые за все время внимательно взглянул в лицо девочки. - А где твоя родина?
  - На Востоке, я родилась в империи Ма'Эигаэа.
  - А я родом из Эольфских Пущ. Но что привело тебя с Востока на Север? Ведь ты, как мне кажется, еще молода для путешествий.
  В ответ лицо Аэрилиэ омрачилось, она нахмурилась и стиснула зубы, машинально коснувшись рукояти крепко привязанного к поясу черного меча.
  - Извини, - поспешил сказать Дрим, видя, что его вопрос расстроил ее.
  - Ничего... Раз уж ты теперь мой побратим, я думаю, что ты должен знать все, - произнесла Аэрилиэ и медленно, мало-помалу рассказала пегасу историю своей жизни и то, что заставило ее идти сквозь Ледяную Пустошь в одиночку. Во время ее рассказа пегас мрачнел все больше и больше, пока под конец в сердцах не стукнул копытом по каменному полу, от чего эхо гулко прозвучало под сводами пещеры.
  - Проклятые некроманты... я понимаю твою ненависть, Аэрилиэ! Если бы они напали на мою родню, я бы тоже... - тут Дрим запнулся, раздумывая над этим "я бы тоже". Действительно ли он начал бы мстить некромантам за гибель своей родни, родни, которая его самого родным как раз и не считала?
  - Что-то не так? - тревожно спросила Аэрилиэ.
  - Много чего, - вздохнул Дрим и в ответ на рассказ девочки в свою очередь поведал ей, почему он покинул родные места.
  - Какие же они все глупые! - в сердцах воскликнула та, когда пегас закончил говорить. - Какая разница, какой у тебя цвет шерсти? Подумаешь, черный! Никто же не считает черных лошадей проклятиями... - она осеклась и виновато посмотрела на Дрима. - Прости за сравнение.
  - Ничего страшного, - покачал он головой. - Знаешь... я вот думаю: колдунья-лекарка, что жила в землянке под нашим лежбищем, не раз говорила мне, что я не проклятие вовсе, а дурное предзнаменование. То есть рождение мое было предзнаменованием пришествия в наш мир чего-то настолько ужасного, что случилось невозможное, и на свет появился черный пегас.
  - Ага, - подхватила его мысль Аэрилиэ. - Ты хочешь сказать, что твое рождение было предзнаменованием появления некромантов на Востоке?
  - Скорее, того Зла, про которое тебе рассказывала богиня Ненависти, - поправил ее пегас.
  - Может быть, - задумчиво согласилась с ним девочка. - Мы же не знаем точно, когда это Зло появилось... Наверное, примерно после того, как ты родился. А когда мне исполнилось пять лет, оно стало уже достаточно сильным, чтобы напасть на Ма'Эигаэа и уничтожить империю.
  - Значит то Зло, которое виновато в смерти твоих родителей и порабощении твоей родины, виновато также в том, что меня ненавидят другие пегасы! - воскликнул Дрим. - Знаешь что? Я хочу присоединиться к тебе в поисках этого Зла. Сначала я помогу тебе стереть с лица земли некромантов, а потом и со Злом разберемся... если поймем, что это такое, конечно.
  - Возможно, что Зло - это главный некромант, просто он очень сильный колдун, - сказала Аэрилиэ. - Я очень рада, что ты хочешь помочь мне, Дрим! Я наконец-то не буду одинока, - и с этими словами девочка бросилась пегасу на шею, чуть не задушив его в объятиях.
  - Эй, полегче там, - сказал смущенный пегас, - не люблю я все эти обнимания. Ты лучше скажи, что мы сейчас будем делать? Не сидеть же здесь до скончания веков?
  - М-м-м, - Аэрилиэ задумалась. - Наверх я точно не полезу, нас там сразу же заметет пурга. Здесь есть еще один ход, который я не исследовала - может, проходя длинным туннелем под землей, он выходит наружу где-нибудь вблизи от Мраграгнаггана?
  - Хорошо бы, - заметил Дрим, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. - Но меня еще беспокоит один вопрос. Откуда в этой пещере запас дров и тот хлам, на который ты натолкнулась? Не кажется ли тебе, что, если там и есть подземный туннель, там может кто-то жить?
  - Вот и хорошо! - беззаботно воскликнула Аэрилиэ. - Если там есть кто-то живой, он нас покормит, а то я уже два дня, наверное, не ела! - и она, держа в одной руке горящее полено, а другой ухватившись за длинную гриву пегаса, потянула того к последнему из ходов.
  - Главное, это чтобы нас никто не съел, - проворчал Дрим, следуя за ней.

Глава 3


 
  Держа горящее полено высоко над головой, Аэрилиэ двинулась вперед по неисследованному ходу, тщательно осматривая каждый поворот, прежде чем завернуть туда. Пегас двигался за ней, настороженно нюхая воздух. От каменного коридора отходила масса ответвлений, однако все они заканчивались нишами, подобными той, где девочка нашла котелок, но совершенно пустыми. По мере их продвижения воздух подземелья становился все более затхлым, пахнущим сыростью и плесенью.
  - Ощущение, что пещеры эти давно забросили, - заметила Аэрилиэ Дриму. - Может, и не живет здесь никто?
  - Не думаю, - пегас носом указал на большую серую крысу, которая с писком выскочила из ближайшей к путникам ниши и, злобно сверкнув маленькими красными глазками, умчалась куда-то прочь: - Видишь, если здесь водятся крысы, значит есть и пища для крыс, значит есть и живые существа, объедки которых и достаются крысам.
  - Может, она червяками питается, - пробормотала девочка. Дрим скептически промолчал, - да и какие червяки могут быть в каменных пещерах посреди Ледяной Пустоши?
  Первое проявление признаков населенности пещер путники заметили, когда достигли первой настоящей развилки, когда ни один из ходов не оканчивался нишей, но шел далеко вглубь земли. К этому моменту они шли уже несколько часов; первое полено давно успело потухнуть, но во встретившихся по дороге нишах Аэрилиэ нашла несколько кем-то заготовленных факелов, которыми не замедлила воспользоваться. По прикидкам Дрима, они находились уже на глубине пары километров под землей, хотя ощущения его и могли быть обманчивыми в связи с тем, что в замкнутом пространстве у небесного создания начался приступ клаустрофобии. Пегасу казалось, что стены подземелья сдвигаются все ближе и ближе, что потолок вот-вот рухнет ему на голову под тяжестью земной тверди, что воздух скоро закончится, и они умрут от удушья... Пегас решительно потряс головой, прогоняя наваждение, и тут явственно услышал какое-то шуршание в левом ответвлении хода. Аэрилиэ, услышавшая звук еще раньше погрузившегося в свои страхи пегаса, моментально шмыгнула в левый ход, дернув Дрима за гриву и, потушив факел, притаилась.
  - Как ты думаешь, кто это? - шепотом спросил Дрим.
  - Тс-с-с! - зашипела девочка, приложив палец к губам, тотчас же сообразив, что в кромешной тьме, в которую они погрузились, ее жеста все равно не будет видно. Темнота, густая, как расплавленный воск, подействовала на Дрима еще хуже, нежели путешествие в свете чадящего факела: ему начало казаться, что стены уже совсем вплотную приблизились к ним, что вот-вот из стен вылезут острые шипы, которые поразят путников своими остриями... В этот момент шуршание повторилось, превратившись в отчетливо слышимое потрескивание факела, и из правого хода вышли существа, от вида которых Аэрилиэ затряслась, а пегас мгновенно забыл про свою клаустрофобию: бесшумно и в полнейшем молчании, когда только треск горящей древесины выдавал их, по подземельям Ледяной Пустоши шли гоблины.
  Всего в половину роста Аэрилиэ, гоблины могли напугать одним своим внешним видом. Кожа их была зелена, словно у жаб, и покрыта многочисленными бородавками и наростами; телеса казались худощавыми и слабыми, а головы - слишком огромными. Одеты гоблины были лишь в набедренные повязки и накидки из шкур, и на первый взгляд казались не слишком умными, однако ярко-желтые, злые и холодные глаза, выдавали ум и злобную хитрость этих маленьких, загнанных в подземелья тварей. Гоблины были абсолютно лишены каких бы то ни было признаков растительности, даже ресниц не было на их глазах; а под крючковатым, причудливо изогнутым носом виднелась ухмыляющаяся широкая пасть, полная длинных, тонких и острых, как иголочки зубов. Аэрилиэ со страхом вспоминала сказки, которые рассказывали ей нянечки во дворце: будто гоблины слабы телом, но бегают быстрее лошади, а, догнав, впиваются в человека словно рыба-пиранья, водящаяся в водах моря Восходящего Солнца, и, разрывая на куски, съедают заживо. Девочке подумалось, что теперь их рассказы менее всего походили на выдуманные истории. Дрим чувствовал себя не лучше девочки; у него мелко тряслись колени; пегас знал, что у гоблинов плохой нюх и отвратительное зрение, однако они преотлично слышат, - пегас старался не дышать, опасаясь, что даже шум дыхания покажется гоблинам достаточно громким.
  Гоблинов было семеро, и они что-то тащили за собой. Осторожно выглянув краем глаза из-за угла, Аэрилиэ поняла, что ноша их - спеленатый, точно младенец, веревками гном - настоящий, еще не старый, с черной бородой и плещущейся в глазах яростью. Рот гнома был заткнут какой-то грязной тряпкой, которая мешала ему выплеснуть свой гнев хотя бы словами; он отчаянно ерзал, мешая гоблинам тащить его. Изредка гоблин, шедший последним, награждал гнома сильным пинком, и тогда тот ненадолго затихал, но потом вновь принимался извиваться в своих путах.
  "Как же они поймали его?" - мелькнула мысль у Аэрилиэ; гномы всегда слыли сильным народом, поднаторевшим в битвах, особенно с такими подземными тварями, как гоблины, которые частенько забредали в гномьи пещеры. Должно быть, эта семерка застала гнома в врасплох и успела связать его, прежде чем тот дотянулся до своей секиры, - сейчас эту секиру, явно тяжелую для своих слабых ручек, тащил один из гоблинов.
  Дрим увидел в гноме, которого тащили гоблины, свое и Аэрилиэ спасение. Гном производит достаточно шума, пусть и не слишком громкого, чтобы гоблины не услышали дыхания спутников, а, значит, и не заметили их. Неизвестно, куда они тащат несчастного, но они заняты своим делом, следовательно, девочке и пегасу удастся отсидеться в темноте...
  Отсидеться Дриму не удалось. С диким визгом, напоминающим вопль раненой кошки, Аэрилиэ вылетела из своего укрытия, на ходу вытаскивая черный меч из ножен. Первым ударом, пока гоблины не успели опомниться, она рассекла часть веревок, опутывающих гнома, да так ловко, что ни единой царапины не осталось на нем. Вторым ударом она полоснула по гоблину, несшему секиру, тот выронил ее от неожиданности, однако успел увернуться от удара, - черный меч лишь срезал полоску его кожи, заставив брызнуть зеленую кровь. Шедшие впереди гоблины мгновенно сориентировались, набросившись на девочку со всех сторон. У них не было оружия, но их длинные тонкие зубы резали не хуже острейших кинжалов, и Аэрилиэ пришлось бы плохо, если бы Дрим, решившись, не выскочил из-за угла вслед за ней. Отчаянно лягаясь, ударом своих задних копыт он отбросил двух гоблинов к стене, отчего те на миг лишились сознания. В этот момент Аэрилиэ пронзила мечом одного из своих противников, с хрустом всадив лезвие тому в глаз. Воспользовавшись заминкой, пока девочка вырывала оружие из глазницы обмякшего противника, двое других гоблинов вцепились зубами в ее руки, повиснув на них, точно тяжелые гири, еще двое гоблинов бросились к пегасу спереди, норовя вцепиться тому в морду, и плохо бы пришлось друзьям, если бы не подоспел гном, в этот момент окончательно освободившийся от пут. Схватив валявшуюся неподалеку секиру и яростно взревев, он мощнейшим ударом снес голову одному из гоблинов, вцепившихся в Аэрилиэ. Воспользовавшись помощью и наконец-то вырвав черный меч из плена, девочка ударила по второму атакующему ее гоблину наискось, располосовав тому горло. Гоблин выпустил ее руку и скорчился, страшно хрипя, пока вторым ударом девочка не оборвала его мучения. Не сговариваясь, они с гномом бросились на тех гоблинов, что наседали на несчастного Дрима. Спереди у пегаса не было возможности защититься, и он уже жалобно заржал, когда зубы одного из гоблинов коснулись его нежной шеи, как секира, прочертив в воздухе сверкающую дугу, ударила сверху в череп гоблина, расколов его с чмокающим звуком. Последний из оставшихся в живых гоблинов отпустил пегаса и бросился бегом по тому ходу, в котором до этого укрывались девочка с Дримом, а сама Аэрилиэ в это время подскочила к начавшим приходить в себя гоблинам, которых в самом начале ударил своими копытами пегас, и одним изящным взмахом перерезала обоим горла так, что головы, закачавшись на оставшихся тоненьких ниточках, сами свалились с плеч чудовищ.
  - Мер-рлех, одного мы упустили-таки! - зарычал гном, бешено тряся головой. Внезапно он успокоился: представителям этого племени было свойственно вот так совершенно неожиданно усмирять свой гнев, равно как неожиданно же и впадать в него, и верно самую сильную ярость прозывали не иначе как "ярость гномов".
  Вытерев боевой пот со лба, гном, наконец, получил возможность осмотреть своих нежданных избавителей. Ими оказались черный, как уголь пегас с сумасшедшими от пережитого страха глазами, и донельзя грязная человеческая девчонка, явно с Востока, слишком маленькая для такого оружия, которое она держала в руках. Бросив взгляд на меч, гном удивленно присвистнул: его делали не гномы, но даже среди их племени редкий мастер мог бы сотворить подобное чудо. "Однако знатные избавители явились ко мне", - подумал гном и представился:
  - Ордлик. А вы кто будете, спасители, не иначе как Мерлех направил вас сюда?
  - Меня зовут Аэрилиэ, а это Дрим, - представила девочка себя и пегаса, в свою очередь разглядывая гнома. Это был типичный представитель их племени: низенький, всего на голову выше пояса девочки, коренастый, с длинной черной бородой, заплетенной в замысловатую косицу, обычно затыкаемую за толстый, причудливо изукрашенный каменьями кожаный поясной ремень. Карие глаза гнома смотрели из-под мохнатых бровей с живостью и нескрываемым любопытством. Ордлик был облачен в тонкого, гномского плетения кольчугу, одетую поверх кожаной куртки и кожаных же штанов, - грубой, но прочной одежды; а на голову его был надет чудом не свалившийся, пока гнома тащили гоблины, шлем, украшенный старинной гномской резьбой и двумя рогами, явно срубленными с головы какого-то загадочного подземного чудовища. Заметив, что его разглядывают, гном с достоинством поклонился.
  - Дозвольте узнать, почтенные, откуда вы здесь будете? - спросил он. - Редко встретишь в наших местах людей да еще с пегасами, да при этом так близко от гоблинского города!
  - Гоблинского города?! - ноги Дрима, только-только переставшие дрожать, затряслись с удвоенной силой. - Так мы...
  - Вы в самом сердце Ледяной Пустоши, точнее сказать, под самым ее сердцем, - докончил Ордлик за пегаса. - Как откуда вы здесь взялись?
  - А сам ты как здесь оказался, почтенный гном? - выступила вперед Аэрилиэ, помня по прочитанный еще в детстве книгам, что в народе гномов право первого ответа имеет не спасенный, но спаситель. Покряхтев, гном сознался:
  - Да вот, вышел я из дому, решил новую жилку самоцветов поискать, - старая-то совсем поистощилась. Дошел я, значицца, до жилки, как увидел, так бросил секиру наземь и, забыв обо всем, давай самоцветики выковыривать. Да так увлекся, что и запаха мерзкого гоблинского не учуял. Видать провинился я перед Мерлехом чем-то! А гоблины, значицца, не мешкали, навалились всей кучей, да и повязали меня, пока секиры под рукой не было. Двоих я киркой, что в руке была, отправил к их черному богу, а вот с остальными не справился. Думал, сожрут меня на месте, ан нет, потащили куда-то... тут я и вас встретил. Вот... - гном из-под насупленных бровей чуть покосился на девочку, как бы винясь в своей оплошности.
  Аэрилиэ и Дрим переглянулись.
  - Думаешь, ему стоит доверять? - спросил пегас. - Я о гномах мало знаю, не предаст ли он, если все узнает?
  Девочка заметила, как при этих словах гневно сжались кулаки Ордлика, и поспешила возразить пегасу:
  - Нет-нет, гномы честный и почтенный народ. Да и кому предавать нас, не некромантам же?!
  - Вы там чего-то про некромансеров болтали? - вмешался гном. - Ну-ка, ну-ка, какие делишки вы с этими тварями имеете, Мерлех их раздери?
  - Скорее не мы с ними, а они с нами, - мрачно произнес Дрим, уступая Аэрилиэ право рассказать их историю от начала до конца. Пока она рассказывала, гном достал заткнутую за пояс трубочку из самого твердого дерева, что в народе именуют железным, тщательно осмотрел ее со всех сторон и, оставшись довольным, раскурил, заправив крепким табачком из мешочка, висевшего у него на груди. Кремень с огнивом хранились в том же мешочке, и вскоре гном вовсю дымил, ворча и недовольно покрякивая по мере повествования девочки.
  - Да-а, страшные вещи вы рассказываете, значицца, - протянул он, когда та перестала говорить. - Не лишком к вам обоим Судьба хорошо отнеслась... Но может, она наконец-то решила лицом к вам повернуться? Встретились же все-таки... И что вы теперь намерены делать?
  Друзья задумались. Никакого определенного плана у них намечено не было.
  - Вы что, вот так вдвоем собирались дойти до главной крепости некромансеров, и там же их и порушить за раз? - удивился Ордлик. - Ага, чую сердцем, что так и думали. А не приходило ли вам в голову, что мало того, что некромансеров вдесятеро раз больше вас, так кроме армии чудищ всяких, у них еще и сила колдовская имеется? Меч-то тебе, девонька, дали славный, - гном опять бросил восхищенный взгляд на черное оружие богини Ненависти, - но с одним мечом там не управиться... Сила тут нужна, и сила немалая!
  - Да откуда взять эту силу? - слабо махнула на него рукой Аэрилиэ. - Весь Восток под властью черных колдунов, неизвестно, живы ли восточные драконы, а больше мне не к кому обратиться...
  - Как это не к кому? - возмутился гном. - Ежели некромансеры с этим Злом своим, про которое тебе богиня поведала, и правда после Востока и на другие земли оборотятся, то и жители этих земель против них с радостью пойдут. Только, значицца, убедить их надобно как следует. А я тебе скажу, что такая маленькая девчонка, как ты, да еще такая грязная, мало кого убедить сумеет!
  - Сам не чище! - обиделась Аэрилиэ, и верно: пока гоблины тащили гнома по подземельям, тот успел изрядно выпачкаться.
  - Что ты нам предлагаешь? - спросил у Ордлика Дрим.
  - Предлагаю вам погодить годика эдак два, - сказал гном, - обучиться малек ратному делу да подрасти, чтобы уважение своим видом вызывать. Помогу я вам. Мы, гномы, народ честный - коли вы меня спасли, так и я вам помочь должен, значицца. Отведу я вас в наши гномские пещеры, поживете у меня немного, а за это время обучу я вас кое-чему. Да и в силенках вы прибавите: эвон какие оба тощие, кости через кожу светятся!
  - Хм... хорошее предложение... - задумчиво протянула Аэрилиэ и перевела взгляд на Дрима: - Ты так не думаешь?
  - Нет, не думаю! - неожиданно взорвался тот. - Можно, конечно, с недельку пожить у гномов, но два года! Это же два года! Я не выдержу столько времени без полетов, без сочной травы, без ветра и деревьев! Мне не место под землей!
  - Полетать ты и у нас сможешь, полотки в наших пещерах высокие, - между прочим заметил Ордлик; он уже загорелся идеей помочь девочке с пегасом, а если гному что-то придет в голову, он хоть об стенку расшибется, но осуществит задуманное. - Трава с деревьями у нас есть... правда другие, подземные, те что без солнца жить могут. Но самые настоящие! А ветер... ну хочешь я на тебя дуть буду?
  Аэрилиэ не выдержала и расхохоталась от этого гномского предложения.
  - Идем, Дрим, чего уж там, - сказала она. - Если мы с тобой и правда хотим уничтожить некромантов, нам надо учиться этому. Ты как знаешь, а я останусь у гномов. Если уж тебе так плохо здесь, можешь меня и в Мраграгнаггане подождать, уверена, гномы тебя к нему выведут...
  - Ну уж нет! - пегас громко фыркнул, выражая тем самым свое отвращение к подземной жизни. - Как бы здесь ни мерзко было - прости мои слова гном - но одну тебя я здесь не брошу. Мало ли как Судьба повернется, вдруг уже и не встретимся мы?
  - Угрюмый у тебя пегас... - буркнул Ордлик. - О плохом только думает... Ну да ладно!
  Гном вытряхнул пепел из потухшей трубки и живо вскочил на ноги.
  - Чего это мы тут сидим, а? Гоблин-то тот, которого мы упустили, уже до своих добег, значицца, может на нас сейчас толпа этих тварей набросится!
  - Не надо толпу! - взвизгнул пегас, даже слегка подпрыгнув от страха. - Веди нас, гном, веди в свои пещеры поскорее!
  - Ну пошли, что ли, - махнул рукой Ордлик, и они направились вперед по тому коридору, откуда гнома вывели гоблины.

* * *


  Отойдя от развилки на расстояние, показавшееся Ордлику достаточным, спутники остановились: нужно было промыть и перевязать раны на руках девочки: не обратив на них внимания вначале, сейчас Аэрилиэ заметила, что они начали кровоточить.
  - Тебе повезло, что гоблины - твари не ядовитые, - ворчал гном, заматывая ей руки разорванной на полосы рубашкой, которая ранее была надета на него под кожаной курткой. - А то кто знает, что стало с тобой, если бы ты и дальше молчала о своих болячках?
  Перевязав раны, друзья двинулись дальше. По прикидкам Ордлика, гоблины тащили его около восьми часов, а значит идти им не так уж долго, как боялся вначале Дрим. На вопрос о том, отчего гном живет так близко к гоблинскому городу, тот, поворчав от смущения, признался, что слывет средь своих странным: а как иначе звать гнома, который, редко возвращаясь к родной кузне, все чаще и чаще уходит либо на поверхность, повидать людские города, либо вглубь пещер, к гоблинам. Гномы, конечно, любят добрые драки, но и домашний уют почитают не менее. Почтения же к очагу своему в Ордлике отродясь не водилась, вот и слыл он среди своих нелюдимом.
  - Но другие гномы помогут вам если что, вы не сомневайтесь! - заверил друзей Ордлик.
  К вечеру, а может быть и к утру - в подземельях пегас и девочка потеряли счет времени - спутники наконец добрались до жилища гнома. Ордлик жил в небольшой, но уютной избушке, построенной из аккуратно обтесанных камней. Внутри избушки была всего одна, хотя и просторная, комнатка, да кухня, а снаружи - пристройка под кузницу. Все предметы мебели - низенький стол, четыре стула, буфет, пару лежанок - гном сделал сам, о чем не без гордости сообщил друзьям. Первым делом Ордлик провел Аэрилиэ на кухню, где на столе моментально появился кусок копченого окорока, каша в чугунке, разогретая на сложенной в углу печурке, глиняный кувшин темного густого пива, до которого гномы слыли известными любителями. Пока Аэрилиэ, схватив ложку, во всю наворачивала кашу, гном сбегал в кузню, являвшуюся по совместительству еще и кладовкой, и приволок оттуда мешок пшеницы - для пегаса. Дрим, конечно, поворчал, что со свежей зеленой травой зерно и сравнивать нечего, однако принялся уплетать его с не меньшим аппетитом, нежели Аэрилиэ свою кашу. Увидев, что пегас голодным не останется, довольный гном вернулся на кухню и, сев за стол, начал помогать девочке в еде.
  Когда с ужином было покончено, а посуда вымыта в протекающем близ избушки подземном ручейке, гном застелил обе лежанки, бросив на каждую по мягкому шерстяному одеялу, пожелал Аэрилиэ хороших сновидений и захрапел, повернувшись к стенке. Девочка не замедлила последовать его примеру, а в кузне, свернувшись на подстилке из сухого мха и положив голову под крыло, спал пегас.

Глава 4


  Прошло две недели, и Рей, наконец, добрался до истока реки Быстрые Воды, что, начинаясь еле заметным ручейком, становилась все шире и шире, пока, шумная и бурливая, не впадала в море, которое южане зовут Ласковым. Юноша наклонился и, зачерпнув ладонями, долго и жадно пил вкусную и холодную, заставляющую болеть зубы воду. Присев, он развязал тесемки вещевого мешка и достал оттуда кусок жареного мяса - птицы, которую он вчера поймал, превратившись в волка. Старшие звериные маги не советовали обращаться в зверя чересчур часто - существовала опасность остаться в зверином облике навсегда, если оборачиваться слишком усталым или оставаться в ином обличие слишком долго, но тут был случай особый: провизия, которую Рей взял с собой, практически закончилась, и юноше было необходимо свежее мясо.
  "И правда, чего все так боятся Эольфских Пущ? - размышлял Рей, тщательно жуя мясо и запивая его водой из ручейка. - Я дошел до этих мест - и никто опасный не встретился. Дошел бы и до Севера или Востока - было бы время. Здесь не опаснее, чем в других местах..."
  Доев и ополоснув в ручейке лицо, Рей поднялся, отряхнул колени и, подхватив мешок, двинулся в обратный путь. Деревья здесь стояли слишком близко друг к другу, чтобы видеть солнце и определять по нему направление, но Рей достаточно хорошо умел читать следы, чтобы двигаться по ним обратно. Он шел совершенно безбоязненно, ни от кого не таясь, и через некоторое время даже начал насвистывать что-то неразборчивое.
  Внезапно юноша остановился, насторожившись. Какой-то шорох в ближайших кустах привлек его внимание.
  "Добыча, - подумал Рей, - или знатный трофей, который не стыдно будет показать в Хепе?"
  Походка юноши стала совсем не слышной, продолжая подкрадываться к заинтересовавшим его кустам, Рей вытащил из-за пояса длинный остро заточенный кинжал. Вот до кустов осталось десять шагов, пять, два шага... Существо в них и не думало шевелиться еще раз, оно затаилось, словно подозревая о крадущемся охотнике. Одним прыжком Рей подскочил к кустам, раздвинул их свободной левой рукой, нацеливая кинжал, и... застыл. Перед ним был демон.
  Это было существо под два метра роста, однако, сидевшее на корточках, оно ничем не выдавало себя изначально. Туловище его было покрыто зеленовато-синей чешуей, и каждая из чешуек была размеров с ноготь на руке Рея, а под кожей чудовища толстыми змеями бугрились мускулы. Пальцы на задних и передних лапах демона оканчивались длинными, маслянисто поблескивающими черными когтями, ощеренная пасть сверкала белыми клыками и сочилась слюной, а маленькие красные глазки смотрели на юношу с плотоядной расчетливостью.
  "Кажется, это чупакарбра!" - подумал Рей, отскакивая от клацнувших прямо перед его лицом клыков. Мгновенно оценив обстановку, юноша понял: с этим противником ему не справиться. Увернувшись от лап чудища и метнув в него кинжал, который лишь бессильно скользнул по чешуе, Рей развернулся и бросился бежать. Шум и треск позади него говорил о том, что чупакарбра бежит следом, не желая упускать лакомый кусок человечины. На миг насмерть перепуганному Рею показалось, что за ним бежит сразу двое чудовищ, и, отчаянно вскрикнув, юноша припустил еще быстрее.
  От чупакарбры, для который Эольфские Пущи были родным домом, убежать было невозможно, но юноша не знал об этом. Чудовище лишь развлекалось, гоняясь за Реей, точно кошка за мышью; оно, обладавшее зачатками разума, считало, что пробежка перед едой лишь улучшает аппетит. Юношу спас молодой лось, к несчастью для него самого вышедший в тот день на поиски самки. Даже не заметив животного, Рей стрелой промчался мимо него, а вот чупакарбра, заметив лося, резко затормозила и прыгнула тому на спину - крупное животное показалось демонической твари более лакомым кусочком, нежели худосочный юноша. Одним движением мощных лап чупакарбра сломала лосю хребет и, повалив его и утробно урча, впилась зубами ему в шею.
  Рей даже не заметил, что преследование прекратилось - слишком велик был страх, охвативший все его существо. Он все бежал и бежал вперед, не смотря под ноги, не замечая, что под ногами его начала мерно похлопывать вода, а лягушки, обосновавшиеся поблизости, прыгали кто куда, не желая быть раздавленными.
  Неожиданно Рей по колено погрузился в мутную, воняющую чем-то тухлым воду, машинально попытался сделать еще пару шагов, от чего завяз еще глубже, и остановился. Преследователя слышно не было, а вокруг, сколько видел глаз, царило самое настоящее болото: бесконечность зеленоватой воды, пронизанной хлипкими на вид кочками и чахлыми деревцами, грозящими вот-вот уйти под воду полностью. В воздухе раздавалось занудливое жужжание москитов и какое-то непонятное бульканье.
  Рей длинно и со вкусом выругался. Судьба, спасая его от страшного демона, привела прямиком в объятья другой смерти, мучительной, грозящей затянуться на дни, если он не будет двигаться, или быстрой, но не менее противной, - если болото таки его затянет в себя.
  Стараясь не шевелиться по мере возможности, юноша осторожно огляделся в поисках опоры. Неподалеку от него росло одно из чахлых деревьев, до которого практически можно было дотянуться... буквально одного пальца вытянутой руки не хватало Рею до его ствола. Нужно было лечь животом на воду и медленно, миллиметр за миллиметром, подтягиваться к иссохшему стволу.
  "Точно утону", - решил Рей.
  Однако, чему быть, того не миновать; через полчаса неподвижного стояния, искусанному мошкарой юноше начало казаться, что быстрая смерть от удушья под водой гораздо лучше смерти от голода, поэтому, вдохнув поглубже, Рей опустился на воду и, вытянув руки перед собой, попробовал подтянуться. Он сразу же ушел в болото с головой и, отчаянно хрипя, забил по воде руками, пытаясь высвободиться. Но проклятая трясина затягивала все глубже и глубже в себя, поглощая; скоро юноша окажется на самом дне болота, затхлая вода ворвется в его распахнутый рот, в нос и уши, заполнит собой его тело, а после смерти душа Рея превратится в блуждающий огонек, заманивающий на болото других неосторожных...
  Судорожно бьющиеся руки неожиданно натолкнулись на что-то твердое: неожиданно для него самого усилия Рея увенчались успехом, и он продвинулся на те несколько пальцев вперед, чтобы ухватиться за ствол деревца. Уже задыхаясь, он принялся вытягивать себя из болота, стараясь делать это постепенно, а не рывками, чтобы случайно не выдернуть дерево из земли, или за что там оно держится корнями. И вот, когда юноше начало казаться, что легкие его вот-вот взорвутся от нехватки воздуха, и он уже открывал рот, чтобы вздохнуть, голова его с еле слышимым звуком наконец-то показалась на поверхности.
  Первые несколько минут Рей просто дышал, дышал, удивляясь тому, насколько сладким может показаться затхлый болотный воздух. Потом ему пришло в голову, что в болоте могут водиться змеи, и моментально вытащив себя из воды полностью, юноша оказался на нижней, опасно трещавшей под ним ветке деревца. Глазам его предстал ряд кочек, уводящий куда-то вдаль, справа и слева от которого была только вода. Сегодня Рею воистину везло: лишь чудо могло довести его по этого места по столь опасному пути!
  Отдохнув, Рей осторожно опустил одну ногу и потрогал ей ближайшую кочку, растущую практически впритык к деревцу. Она показалась юноше шаткой, но достаточно крепкой опорой, чтобы выдержать его вес. Переместившись на кочку полностью и с трудом балансируя на ней, Рей перепрыгнул на следующую, и сразу вновь на следующую, пока кочка не успела провалиться под ним. Ощущая, что каждый прыжок его может привести к гибели, Рей, точно лягушка, поскакал вперед.
  Не менее получаса прошло до того времени, как перед уже отчаявшимся юношей показался сухой берег. В последний момент он все же поскользнулся и, провалившись по пояс по счастью в уже ставшее неглубоким болото, с трудом выкарабкался на берег. Ноги его сводило болезненной судорогой, все тело дрожало от холода и облегчения от того, что он все же смог выбраться из гибельного места. Кинжал юноша оставил близ места встречи с чупакарброй, мешок потерял в болоте, даже кремня с огнивом не было у него, чтобы развести костер и обсушиться.
  Немного отдохнув, Рей поднялся, бросил взгляд на неумолимо темнеющий за его спиной лес и с какой-то равнодушной обреченностью понял, что выбрался он на противоположном берегу. Чтобы вернуться домой, ему следовало перейти болото вновь... но на том берегу его могла поджидать чупакарбра.
  "Обойду кругом", - решил юноша, медленно начиная движение вдоль мутной воды. Он не знал, что болото Эольфских Пущ простирается на километры, практически разрезая их напополам, и что дальше вдоль берега его растут непроходимые дебри переплетающихся между собой деревьев, словно стонущих безмолвным криком, и что пройти их насквозь еще не удавалось никому...

* * *


  Прошло две недели с тех пор, как Рей перестал появляться в городе, и знающие его хеппы забеспокоились. Выждав еще неделю, несколько его знакомых собрались в поисковый отряд, прочесавший практически весь Хеп в поисках юноши или его тела. Делали они это с расчетом - повышение ранга в случае нахождения пропавшего гарантировалось. Однако, после того как следы Рея довели хеппов до Эольфских Пущ, они остановились, даже не подумав искать его внутри: все равно это было бесполезным. Даже если молодого хеппа угораздило забрести в эти дерби, тела его все равно никто не найдет: слишком там много голодных хищных тварей, нашедших юношу раньше его знакомых, чтобы от тела несчастного остались хотя бы кости.
  Вернувшись в Хеп, одна из соплеменников Рея, его соседка Зна, вспомнила, что тому, за два года до его исчезновения, даровали первого личного раба, который неожиданно оказался как первым, так и последним в жизни юноши.
  Среди хеппов бытовало мнение, что личного раба уже нельзя переучивать; рабов тех хозяев, которые погибли в битвах или бесследно исчезли, использовали как тренировочный материал для молодых звериных магов: те в обличие зверей гнались за рабами, нападали на них и убивали. А так как хеппы выезжали за пределы Хепа для поимки новых рабов довольно часто, в расходном материале звериные маги недостатка не испытывали.
  Зна, во главе нескольких своих приятелей ворвалась в пирамиду Рея, где Ан вот уже несколько недель жил в собственное удовольствие и не подозревая об уготованной ему участи. Хеппы связали отчаянно отбивающегося раба, и, проведя в цепях через весь город, выпустили на окраине, там, где река Нор впадает в море Мертвых.
  Оставшись один, Ан принялся растирать кисти рук затекшие от пребывания в кандалах. Он не понимал, зачем его привели сюда - хеппы не удосужились сообщить ему о новом назначении.
  Ан огляделся. Позади него высились стены города, далеко-далеко впереди поблескивало море, а справа и слева, сколько хватало глаз, простиралась западная степь - высокие пахучие травы, высотой по пояс юноше.
  "Неужели свобода?" - мелькнула у него мысль. После долгого времени - Ан не считал дни, а на Западе зиме не свойственно сменять лето, чтобы узнавать по ней перемену года - он наконец-то свободен?
  Ан поднялся с колен, на которых сидел до этого времени, отряхнулся, и бодрым шагом двинулся к морю. Идя вдоль него, он рано или поздно обогнет Хеп, и дойдет до перешейка, соединяющего Западные земли с Эольфскими Пущами. У него не было ни оружия, ни еды, но юношу это не слишком страшило. Пока он жил у колдуньи-лекарки, та научила его находить съедобные травы и коренья, лекарственные растения, а также те из трав, растершись соком которых, можно было отвадить многих хищников.
  Внезапно Ан услышал приглушенное рычание справа от себя, и моментально пригнулся. Степная трава скрыла его в себе полностью.
  "Волки? - мелькнула мысль. - Откуда они здесь, так близко к городу?"
  Рычание повторилось, к нему прибавилось зловещее шипение, свойственное представителям крупных кошачьих. Медленно, стараясь не шуметь, Ан ползком принялся пробираться к морю. Он неплохо умел плавать, а вот многие хищники, как он знал, опасались воды. Если от отплывет на достаточное расстояние от берега, ему удастся спастись...
  Внезапно травы близ него раздвинулись, и прямо перед лицом юноши возникла оскаленная пасть похожего на койота хищника.
  - Х-хорошая псина, хорошая, - забормотал Ан, пятясь назад. - Не смотри так на меня, я невкусный...
  Койот совсем по-человечески ухмыльнулся, высунув длинный розовый язык, и покуда Ан начинал наконец-то соображать, откуда в степи близ Хепа могли взяться хищники, лающим голосом прокричал куда-то вдаль:
  - Сюда! Нашел!
  "Звериные маги!" - эта мысль заставила юношу содрогнуться от ужаса. Он моментально вспомнил, как в минуты ярости Рей собирался отдать своего раба им на растерзание, отправив в поля, где они учатся затравливать добычу.
  "Пропал!" - следующая мысль резко подняла Ана на ноги и, отбросила в сторону от койота. Развернувшись, юноша, не чуя ног под собой, бросился прочь, к стенам города. От напряжения он стиснул зубы и прикусил губу, кровь текла по подбородку, но Ан не замечал этого, силясь добежать до стен Хепа раньше, чем звериные маги настигнут его. Он не надеялся уже ни на что, лишь мелькала в голове полубезумная мысль, что, если он добежит до ворот, его впустят... Юноша уже горько раскаялся в том, что отправил Рея на смерть в Эольфские Пущи - без него Ан и сам не рассчитывал прожить более получаса теперь, когда звериные маги, урча и подвывая, гнались за ним.
  Рысь первой настигла бегущего раба и, прыгнув ему на спину, повалила с ног. Отчаянно визжа, Ан вырвался, сбросив зверя с себя, и на четвереньках бросился дальше. Когти рыси прочертили на его спине глубокие кровавые борозды, но в ужасе, охватившем его, Ан даже не чувствовал боли. Он понимал, что еще миг - и его настигнут, навалятся всей кучей и, довольно урча, примутся раздирать его плоть своими клыками...
  "Боги всемогущие, почему у меня не четыре ноги, как у них?! - мысленно кричал Ан. - Ха'Эамаа, помоги мне! Дай мне лапы, как у них! Спаси меня!"
  Юноша не замечал, что, гонящиеся за ним звериные маги приостановились, недоуменно разглядывая его. Не замечал он и того, что, отчаянно желая стать зверем, он все еще бежит на четвереньках, и получается у него это все лучше и лучше, что руки и ноги его начали обрастать рыжевато-черной шерстью, что пальцы втянулись в кисти рук, уменьшившись, и из них показались длинные когти, что пушистый хвост замелькал у него за спиной.
  - Стой!!! - раздался у него за спиной отчаянный крик, и, смущенный интонациями, прозвучавшими в том голове, Ан остановился. Звериные маги медленно подходили к нему со всех сторон, внимательно оглядывая его и явно не собираясь нападать.
  "Что с ними?" - удивленно подумал Ан, пытаясь выпрямиться, - и в тот же момент понял, что это у него не получается. Он бросил взгляд на свои руки и удивленно закашлялся: не руки, но лапы видел он перед собой, звериные лапы, покрытые густой рыжевато-черной шерстью пушистые лапы хищника.
  Звериные маги, приоткрыв пасти от изумления, смотрели на отчаянно кашляющую перед ними черно-бурую лисицу.
  - Да он один из нас... - пораженно пробормотала рысь.

Часть III

Встречи

Пролог


  Рей, периодически спотыкаясь и пошатываясь от усталости, шел сквозь Эольфские Пущи. Сейчас его глаза казались черными и блестящими. Черными они были от того, что зрачки Рея расширились, закрыв собой практически всю радужку, а неестественный блеск, казалось, был ничем иным, как отражением в его глазах белых и пустых очей Смерти, следующей за юношей попятам. Блеск в глазах влажно подрагивал, и уже не страх, но осознание неизбежности выражало лицо Рея, той самой неизбежности, от которой ничто не может спасти. Лишенный огня и оружия, юноша вначале несколько раз превращался в волка, чтобы раздобыть себе пищу, но теперь он слишком устал - устал от пребывания в состоянии вечного напряжения, недосыпания, от кошмаров, преследовавших его в краткие промежутки, когда ему удавалось закрыть глаза. Сколько он уже шел вот так? Сколько раз луна на небе сменила солнце, предвещая ночь, а утром светило вновь возвращалось из-за горизонта? Сколько прошло времени? Месяц? Год? Или много больше? Рей не знал, он потерял счет дням еще на болоте, где небо день ото дня и ночь от ночи казалось однообразным серым маревом. Он уже почти не помнил той жизни, когда ему не приходилось бесконечно двигаться вперед, когда непролазные джунгли не окружали его, когда опасность не сверкала оскаленными клыками со всех сторон. Велико было желание вновь превратиться в волка, и так, в обличие зверя, помчаться прочь... Однако, несмотря ни на что, сознание юноши оставалось достаточно ясным, чтобы Рей понимал: стоит ему, уставшему, перевоплотиться, как он уже не сможет вернуть себе прежнее обличие и останется волком навсегда.
  Полностью отчаявшийся, Рей все же шел, шел, уже не осознавая ни направления, ни того, кто он и откуда. В голове истерзанно дергалась лишь одна мысль: во что бы то ни стало дойти до людей, любых людей или других разумных созданий, которые помогут ему избавиться от кошмара Эольфских Пущ пусть даже ценой его жизни.
  Идя ровно и прямо в самом начале пути, теперь Рей согнулся практически пополам, тяжело опираясь на сучковатую ветку дерева, найденную им несколько дней назад. Или это было несколько недель назад? Рей опять споткнулся, упал на колени и, оттолкнув от себя внезапно ставшую ненужной палку, упрямо продолжил двигаться вперед, уже на четвереньках.
  "Я дойду... - хрипло бормотал он сквозь стиснутые зубы. - Я дойду... я должен..."
  До того, чтобы превратиться в волка навсегда, избавив себя разом от всех проблем, ему оставалось совсем немного...

* * *


 
  - Пахнет переменами! - Арр'Тьярра, верховная жрица Аргх'Геррайи, Истинной Богини, единственной из властных над эольфами богов, открыла свои пронзительно-голубые глаза, медленно выходя из транса. - Пахнет переменами! Я чую их!
  Она поднялась с колен, пошатнулась, но низенькая эольфка-слуга с зашитым как и у всех в этой касте ртом, мигом подскочила к ней, не давая упасть. Арр'Тьярра тяжело оперлась на ее плечо, позволив довести себя до широкого, нежно-сиреневого цвета дивана. Сев, она тут же принялась обмахиваться роскошным веером из павлиньих перьев, который всегда носила с собой, прикрепленным к запястью тоненькой золотой цепочкой. Верховная жрица была уже не молода - через десять недель ей исполнялось четыреста тридцать пять лет - и годы давали о себе знать постоянной усталостью и нередкой ломотой в костях. Однако любой человек, случись ему увидеть Арр'Тьярру, не дал бы ей более двадцати пяти лет: белоснежная кожа ее была такой же нежной, как и четыре века назад, глаза - такими же чистыми, а полные губы - нежно-розового цвета. Длинная, до колен, коса верховной жрицы чуть заметно отливала синевой, гармонирующей с ее небесно-голубым церемониальным платьем с широким вырезом, наполовину обнажающим девичье-высокую грудь. Однако сейчас на подмышках Арр'Тьярры темнели пятна резко пахнущего пота, а вместе с дыханием из груди вырывались надсадные хрипы.
  "Всего десять лет назад у меня не возникало никаких последствий погружения в транс, - подумала Арр'Тьярра, невольно морщась. - Еще лет двадцать-тридцать, - и убийца придет за мной, дабы излечить старческую немощь всеобъемлющей Смертью".
  Как и все эольфы, с рождения привыкшие, что Смерть постоянно ходит среди них, верховная жрица не боялась умереть, но ей было неприятно сознавать то, что и она, самая сильная из эольфов своего поколения, увы, не вечна.
  Арр'Тьярра сделала знак слуге принести ей чего-нибудь прохладительного и задумалась. Что же могло означать увиденное ею в трансе? Ей грезилось, что она стоит посреди темно-фиолетовой, почти черной комнаты, совершенно одна, а вокруг нее распространяются отвратительные миазмы гниения. Не в силах сдержать тот запах, верховная жрица подбежала к окну, и увидела из него, как эольфы покидают Аргх'Аррет, все до единого; а во главе их стоит она сама. Что могло заставить их покинуть Истинный Город? И что издавало столь мерзкий запах? На это у Арр'Тьярры пока не было ответов.
  Эольфка-слуга принесла на серебряном подносе высокий кубок с лимонным напитком, в котором плавали кусочки льда. Лед изготовляли маленькие снежно-белые птички, называемые никсами, которых эольфы в незапамятные времена привезли с Севера. Своим ледяным дыханием они обращали воду в лед, столь ценимый в довольно жарком климате Эольфских Пущ. Многие жрецы потратили сотни лет, разгадывая: магически ли никсы делают свое дыхание холодным или же это их естественная способность, но так и не получили ответа на сей вопрос.
  Арр'Тьярра пригубила ледяную жидкость, жестом отпустила слугу и немигающим взором уставилась на портьеру из синей, теплого оттенка парчи, которая скрывала за собой вход в комнаты верховной жрицы.
  - Входи, Ан'Гирр, я же знаю, что ты там, - низким и приятным голосом, совсем не похожим на вопли, вырывающиеся из нее при трансе, промолвила верховная жрица. - Незачем тебе скрываться!
  Портьера еле заметно колыхнулась, и из-за нее неслышно появился высокий эольф, одетый во все фиолетовое. На нем была широкая, скрывающая лицо повязка с прорезями для глаз, а на лбу, единственной открытой части лица, темнела татуировка в виде ладони с растопыренными пальцами.
  - Входи же, Ан'Гирр, нынешний глава касты убийц, - Арр'Тьярра намеренно выделила слово "нынешний", будто намекая, что как бы ни был могуществен глава Дланей Аргх'Геррайи, она все равно сильнее его, и вольна отправить в объятья Смерти одним лишь своим жестом.
  Эольф с деланно озабоченным видом посмотрел на Арр'Тьярру и поцокал языком.
  - Я вижу, верховная жрица, что скоро тебе придется воспользоваться помощью убийцы, - заметил он; голос Ан'Гирра был очень хриплым, казалось, будто что-то постоянно сдавливает ему горло. Верховная жрица в ответ выдавила из себя кислую улыбку: эти слова убийцы явно были ответной шпилькой - Арр'Тьярра и сама понимала, что именно он придет за ней, когда настанет ее время уходить со Смертью прочь от старости. Впрочем, еще не известно, доживет ли сам Ан'Гирр до того момента...
  - Что привело тебя? - спросила она, поигрывая в руке бокалом. Она не делала резких движений, но у убийцы появилось ощущение, что верховная жрица, собирается запустить им прямо ему в лицо.
  - Прошло ровно пятьдесят лет с того момента, как юный Шаэрредд вступил в пределы башни Одинокого Странника, - напомнил Ан'Гирр. - Настало его время произнесения клятвы.
  - Прямо сейчас? - верховная жрица недовольно нахмурилась. - Почему вы никогда не предупреждаете меня о начале обряда заблаговременно?
  - Нам не понять причины, по которой надо это делать заранее, - пожал плечами убийца; это было действительно так - Длани Аргх'Геррайи не осознают течения времени.
  - Иди, я скоро последую за тобой, - промолвила Арр'Тьярра и, дождавшись, когда дверь за Ан'Гирром закроется, громко хлопнула в ладоши, созывая слуг, - время было на исходе, а ей еще надо было успеть переодеться в чистое платье.

* * *


 
  Башня Одинокого Странника была столь высока, что древние сосны, окружающие ее и весь Аргх'Аррет, казались карликовыми, если смотреть на них с самой верхней площадки башни, как это делал молодой эольф, только-только перешагнувший черту становления юноши мужчиной. Он был высок, строен, его длинные до плеч белые волосы были заплетены в тонкую косицу, заканчивающуюся металлическим шариком, а льдисто-голубые глаза, устремленные вдаль, выражали печаль. Эольф был одет в обтягивающие брюки и свободную, заправленную в них рубашку из фиолетового шелка, незатейливые на вид, но цветом своим означающие тот клан, к которому эольф принадлежал. Точнее, вот-вот начинал принадлежать полностью, навеки переставая быть верным только самому себе. Его родители принадлежали к этому же клану, его прародители, и родители прародителей тоже... и вот настал его черед. Он не властен это изменить, как бы ни желал, и никто из соплеменников не сможет понять, что душа его не тянется к ремеслу, избранному богиней для его касты...
  - Шаэрредд, пора! - окликнули его. Эольф стремительно обернулся и увидел подле себя Ан'Гирра, главу Дланей Аргх'Геррайи.
  - Пора, - повторил убийца, - жрица ждет.
  Шаэрредд вздохнул и бросил прощальный взгляд на вид, открывающийся с площадки на башне. Все это он видел последний раз, ибо ученичество его в башне Одинокого Странника заканчивалось, и после произнесения клятвы он никогда не властен будет подняться сюда, разве что в далекой будущем, если каким-то образом станет главой клана... Однако молодой эольф не стремился к власти, равно как он не стремился стать убийцей. С ранний лет его душа была предана дальним дорогам и невиданным землям, часть которых ему удавалось рассмотреть отсюда, с башни. Дикие первозданные леса, заполняющие собой пространство до горизонта с трех сторон от Аргх'Аррета, да высокие скалы с четвертой стороны, высотой своей превышающие даже башню Одинокого Странника. А ведь где-то далеко есть еще бесконечные соленые воды, мерно накатывающиеся на песчаные берега Дуаннонда, и иссохшие под палящим солнцем пустыми, и суровые заснеженные просторы, где воет вечный ветер... Шаэрредду очень хотелось побывать во всех этих чудесных местах. Но, привязанный как и все эольфы, к своему клану, он вынужден был вечно находиться в пределах Архг'Аррета, отправляя усталые и израненные души в объятья Смерти до тех пор, пока кто-нибудь, не сжалившись, не отправит к Аргх'Геррайе и его.
  - Пустые мечты, - пробормотал Шаэрредд и, повернувшись, быстро побежал по крутым ступенькам винтовой лестницы вслед за Анн'Гирром.

* * *


 
  Во дворе башни Одинокого Странника, оголенном пространстве, предназначенном для тренировок, окруженном со всех сторон сплошной каменной оградой, ныне собрались Анн'Гирр со своими учениками, отозванными с занятий, дабы своими глазами увидеть церемонию принесения клятвы, которая в будущем предстояла и им; Арр'Тьярра в новом нежно-голубом платье с лимонного цвета шалью, небрежно накинутой на плечи; двое Дланей Аргх'Геррайи, уже давно закончившие обучение, державшие под руки эольфку-слугу, предназначенную в жертву богине Смерти, - у нее не хватало пальцев на правой руке, а значит в среде эольфов она признавалась негодной. Наконец, по лестнице, ведущей из башни Одинокого Странника, спустился и сам Шаэрредд. Его лицо пока не было сокрыто маской, но скоро оно навеки закроется куском нежной шелковой ткани фиолетового цвета, дабы быть стертым из памяти всех, кто его знал. Ни один убийца не снимал своей маски со дня принесения клятвы и до смерти.
  Верховная жрица Архг'Геррайи была сегодня явно не в духе. Вечно юная, она хмуро посмотрела на Шаэрредда.
  - На колени! - приказала она, и эольф покорно коснулся коленями посыпанного мелкой галькой двора. Камешки тут же впились ему в ноги, но Шаэрредд не проронил не звука, - в башне Одинокого Странника учили, в том числе, и молча переносить любую боль. В башне учили многому, и, по сути, эольф знал лишь то, что ему сообщали учителя. Это научило его выживать практически в любой обстановке и отучило улыбаться. Никто из Дланей Аргх'Геррайи не знал, что такое улыбка: не пристало Смерти встречать эольфов с ухмылкой на лице.
  Жертву пока держали так, что она не видела лица Шаэрредда, ей так и не суждено будет увидеть его.
  - Начинай клятву, - велела Арр'Тьярра. Шаэрредд глубоко вздохнул. С этого момента все возможные выходы прекращали для него свое существование, впрочем, разве были они раньше? И он начал произносить слова клятвы, слова, знакомые ему с самого детства, которые день изо дня верные своему делу учителя вдалбливали в головы учеников:
  - Я рожден быть невидимым. У меня нет друзей - они могут навлечь на меня гибель. У меня нет врагов - ненависть лишь отвлекает. У меня нет смысла жизни - и ничто не мучает мою душу. У меня нет цели - я лишь существую. Я не умею бояться - когда страх всегда рядом, его перестаешь замечать. И меня никто не боится - никто не боится того, чего не знает. Я лишь тень, приносящая смерть. А когда умру я, - этого никто не заметит.
  Он замолк. Верховная жрица, слегка склонив голову набок, внимала словам клятвы, иногда кивая при этом своим мыслям.
  - Да пусть Аргх'Геррайа войдет в твое сердце, - торжественно сказала она. - Да пусть ты станешь достойнейшим из ее Дланей!
  Арр'Тьярра склонилась над юным убийцей. С губ ее сорвалось тихое бормотание; она протянула к лицу Шаэрредда указательный палец с длинным, остро заточенным ногтем. Не переставая шептать, она принялась водить ногтем по лбу эольфа, выводя небрежный рисунок руки с растопыренными пальцами - символ Дланей Аргх'Геррайи. Касаясь лба, кончик ногтя начинал светиться сиреневым пламенем, которое, остывая, оставляло за собой четкий темно-фиолетовый цвет. Шаэрредд ощущал сильное жжение, но боль эта была не сравнима с болью его души. Впрочем, боль эта становилась все тише и тише, по мере того, как верховная жрица читала свое заклятие, видя душу эольфа и перерождая ее так, как того требовал обычай.
  Закончив, Арр'Тьярра не глядя протянула руку, и Анн'Гирр, быстро подойдя, вложил в нее кусок фиолетовой ткани - маску убийцы. Верховная жрица закрепила повязку на лице Шаэрредда, завязав десятки тонких тесемочек и скрепив несколько крючочков, намертво приварив их своим заклинанием. Теперь маску невозможно было снять не разорвав ткань, а эольфский шелк славился тем, что даже не каждый меч мог прорезать его. Повязка должна была сохраниться на лицо убийцы с сего момента и до скончания его дней.
  - Испытание, испытание! - закричали ученики, зная, что должно последовать за одеванием маски.
  - Привести увечную! - крикнула верховная жрица. Двое убийц подтащили эольфку-слугу к Шаэрредду, еще не поднявшемуся с колен, и бросили ее на землю. Эольфка даже не пыталась убежать: каждый в Архг'Аррете не зависимо от касты и положения в обществе знал, что рано или поздно он предстанет вот так перед безликим убийцей, дабы тот отдал его душу Аргх'Геррайе, и бессмысленно было пытаться оттянуть кончину. Многие эольфы, начавшие ощущать себя старыми и немощными, сами приходили под стены башни Одинокого Странника и просили о смерти.
  Медлить было незачем, и Шаэрредд принял поданную ему Анн'Гирром дагу, трехгранное лезвие которой было таким тонким, что напоминало иглу.
  - Аргх'Геррайа ждет тебя, Слуга ее, - прошептал он, закрывая левой рукой глаза жертвы и легонько поглаживая ее по голове. Постепенно у эольфки прошла испуганная дрожь, мускулы расслабились, и она вздохнула спокойно и тихо. И именно в этот момент воздетая над ее головой дага вошла точно в середину лба, пройдя мозг насквозь и коснувшись основания черепа с другой стороны. Шаэрредд сам удивился тому, как легко это у него прошло: эольфка даже не вздрогнула, глаза ее не распахнулись, ни единого судорожного порыва не прошло по ее телу.
  - Отличная работа, Длань Аргх'Геррайи, - похвалила Арр'Тьярра, пристально следившая за Шаэрреддом. - Можешь подняться с колен! Ты теперь больше не ученик.
  Эольф бросил еще один взгляд на мертвую слугу, вытащил дагу у нее изо лба и, вытерев ее об одежду умершей, засунул себе за пояс; легко поднялся с колен, отряхивая одежду, повернулся и неслышимым шагом, мягко, как это умеют делать только убийцы, вышел туда, куда столько лет мечтал уйти - за пределы двора башни Одинокого Странника. Впрочем, теперь разницы для него не было никакой.

Глава 1


  Когда Ордлик объявил друзьям, что наступила весна, Аэрилиэ приняла решение покинуть пещеры гномов и отправиться в дальнейший путь.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"