КЭНДИС Б. ПЕРТ, доктор философии

МОЛЕКУЛЫ ЭМОЦИЙ

ПОЧЕМУ ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ ТО,

ЧТО ЧУВСТВУЕТЕ

Предисловие Дипака Чопры, доктора медицины

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ САМОЙ СУТИ МОЕЙ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ЖИЗНИ, ТЕМ САМЫМ БЛИЗКИМ, КТО НИКОГДА НЕ ПРЕКРАЩАЛ ЩЕДРО ПОДДЕРЖИВАТЬ МОИ УСИЛИЯ:

моей матери,

Милдред Рут Розенберг Биб;

моему мужу,

Майклу Роланду Раффу;

нашим детям,

Эвану Тааведу Перту, Ванессе Кэри Перт

и Брэндону Малфорду Перту;

а также моим сёстрам,

Уинн Илин Биб и Дин Робин Биб Фицджеральд.

БЛАГОДАРНОСТИ

Кажется, что работа над моей книгой длилась целую вечность. Её завершению должно было предшествовать (или, может быть, оно само вызвало?) определённые мощные трансформации во вселенной, или, по крайней мере, в моём собственном теле-разуме. За всё это я глубоко благодарна Богу, который проявил Себя в лице преданных профессиональных ангелов, чьё участие было необходимо для того, чтобы моя книга появилась на свет.

Я буду вечно благодарна за помощь Сьюзан Молдоу, чей энтузиазм и блестящее видение служили постоянным источником вдохновения и заряжали мои усилия энергией; Нэнси Гриффит Марриотт, старой подруге, консультанту по работе с сознанием и писателю, которая помогла мне изложить мои мысли в понятной форме; Бет Рашбаум, которая подтолкнула меня к большей ясности и связности изложения; Мюриэль Неллис, моей фее-крёстной, лучшему самому замечательному агенту в мире; Джейн Робертс за глубокую, постоянную помощь любого рода; и Бернардо Исселю за важнейшую помощь в работе с библиотечными материалами и за его ангельские проявления в минуты нужды.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие Дипака Чопры, доктора медицины..6

ГЛАВА 1

Революция рецепторов: Вводная лекция...7

ГЛАВА 2

Романтика опиатного рецептора.26

ГЛАВА 3

Пептидное поколение: Продолжение лекции...53

ГЛАВА 4

Мозги и амбиции...62

ГЛАВА 5

Жизнь во дворце81

ГЛАВА 6

Нарушая правила..92

ГЛАВА 7

Биохимия эмоций: Продолжение лекции..112

ГЛАВА 8

Поворотный момент128

ГЛАВА 9

Психосоматическая сеть: Заключительная лекция154

ГЛАВА 10

Дитя новой парадигмы...167

ГЛАВА 11

Переход, объединение188

ГЛАВА 12

Исцеляющее чувство214

ГЛАВА 13

Истина...240

ЭПИЛОГ

Пептид Т Продолжение истории271

ПРИЛОЖЕНИЕ А

Профилактические советы для здоровой и счастливой жизни..276

ПРИЛОЖЕНИЕ Б

Медицина тела-разума: Ресурсы и специалисты..279

Глоссарий.288

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я восхищаюсь Кэндис Перт и её работой много лет. Я даже помню, как впервые услышал её выступление и мою радость от осознания: Наконец-то появился западный учёный, который проделал работу, чтобы объяснить единство материи и духа, тела и души!

Исследуя то, как разум, дух и эмоции объединены с физическим телом в единую разумную систему то, что я называю полем интеллекта, Кэндис сделала огромный шаг к разрушению некоторых лелеемых убеждений, которые западные учёные свято хранили более двух столетий. Её новаторские исследования показали, как наши внутренние химические вещества нейропептиды и их рецепторы являются фактической биологической основой нашего сознания, проявляясь в виде наших эмоций, убеждений и ожиданий и глубоко влияя на то, как мы реагируем на наш мир и переживаем его.

Её работа предоставила доказательства биохимической основы осознанности и сознания, подтвердив то, что восточные философы, шаманы, риши и практики альтернативной медицины знали и практиковали веками. Тело не бездумная машина; тело и разум едины.

Я читал лекции и писал о важной роли восприятия и осознанности в здоровье и долголетии о том, как осознанность может буквально преобразовывать материю, создавая совершенно новое тело. Я также говорил, что разум нелокален. Теперь Кэндис предоставляет нам яркую научную картину этих истин. Она показывает нам, что наши биохимические посредники действуют разумно, передавая информацию, управляя обширным комплексом сознательных и бессознательных действий в любой момент времени. Эта передача информации происходит через сеть, связывающую все наши системы и органы, используя все наши молекулы эмоций в качестве средства коммуникации. То, что мы видим это образ мобильного мозга того, который движется по всему нашему телу, находясь сразу во всех местах, а не только в голове. Эта общеорганизменная информационная сеть постоянно меняется и динамична, бесконечно гибка. Это одна гигантская петля, одновременно направляющая и принимающая информацию, разумно управляющая тем, что мы называем жизнью.

Происходит революция, которая существенно влияет на то, как западное медицинское сообщество смотрит на здоровье и болезнь. Вклад Кэндис Перт в эту революцию неоспорим; а её профессиональная честность в стремлении к научной истине, куда бы это ни привело её, независимо от личных или профессиональных издержек, подчёркивает женский, интуитивный потенциал науки в её лучшем проявлении.

Дипак Чопра, доктор медицины

Ла Хойя, Калифорния

ГЛАВА 1

РЕВОЛЮЦИЯ РЕЦЕПТОРОВ

ВВОДНАЯ ЛЕКЦИЯ

Учёные по своей природе не склонны искать или любить публичную известность. Наше обучение предрасполагает нас избегать любых явных форм поведения, которые могли бы поощрять двустороннее общение с массами. Вместо этого мы довольствуемся поиском своей истины в лабораториях без окон, отчитываясь только перед членами нашего сугубо эксклюзивного клуба. И хотя выступления с докладами на профессиональных встречах поощряются и даже требуются, редко можно найти кого-то из нас, кто захватывает внимание переполненных залов, смеётся, шутит и выдает профессиональные секреты.

Хотя я сама давний член клуба и настоящий инсайдер, не могу сказать, что для меня было характерно следовать правилам. Действуя так, словно запрограммированная каким-то ошибочным геном, я делаю то, что большинство учёных ненавидят: стремлюсь информировать, обучать и вдохновлять всех людей от непрофессионалов до специалистов. Я пытаюсь донести и интерпретировать новейшие знания, которые мы с моими коллегами-учёными открываем информацию практичную, способную изменить жизнь людей. В этом процессе я буквально перехожу в другое измерение, где передовые достижения биомолекулярной медицины становятся доступны каждому, кто хочет о них услышать.

Эта миссия часто ставит меня в центр публичного внимания. Дюжину раз в год меня приглашают выступить перед группами в различных учреждениях, и поэтому, когда я не занята своей работой в Медицинской школе Джорджтаунского университета, где я являюсь профессором-исследователем на кафедре биофизики и физиологии, я курсирую от побережья к побережью, а иногда даже пересекаю большие синие воды. Никогда не входило в мои планы стать научным деятелем, выступать в роли рупора для просвещения общественности, а также практиков в движении альтернативного здоровья, настолько я была погружена на протяжении большей части своей карьеры в обычный мир лаборатории и моих исследований. Но это была естественная эволюция, и теперь я чувствую себя комфортно в своей новой роли. Результат перевода моих научных идей на общедоступный язык, кажется, привёл к тому, что моя жизнь в науке и моя личная жизнь преобразили друг друга, так что я расширилась и обогатилась бесчисленными неожиданными способами благодаря сделанным мною открытиям, которые я сделала в науке и тому смыслу, который я продолжаю открывать.

Написание этой книги было попыткой изложить на бумаге, в гораздо более подробной и пригодной для использования форме, материал, который я представляла в лекциях. Моя цель в написании, как и в выступлениях, была двоякой: объяснить науку, лежащую в основе новой медицины тела-разума, и дать достаточно практической информации о последствиях этой науки, а также о терапиях и специалистах, воплощающих её, чтобы позволить моим читателям сделать

наилучший возможный выбор в отношении своего личного здоровья и благополучия.

Возможно, моё путешествие как интеллектуальное, так и духовное сможет помочь другим людям на их пути. А теперь продолжим лекцию!

ПРИБЫТИЕ

Когда только возможно, я стараюсь прибыть в лекционный зал пораньше, до того, как слушатели займут свои места. Меня приводит в трепет, когда я сижу в пустом зале, когда всё тихо и существует состояние чистой потенциальности, в котором может случиться что угодно. Звук распахивающихся дверей, приглушённые голоса толпы, медленно входящей в зал, звон стаканов с водой и скрип стульев всё это создаёт восхитительную какофонию, музыку для моих ушей, увертюру того, что должно произойти.

Я наблюдаю за людьми, когда они движутся к своим местам, рассаживаются, общаются с соседом, устраиваются поудобнее, готовясь получать информацию и, надеюсь, развлечение, не подозревая, что моя цель большее: открывать, вдохновлять, возвышать и, возможно, даже менять жизни.

Кто такая эта Кэндис Перт? могу спросить я, сохраняя анонимность и игриво вовлекая в разговор человека, севшего рядом. Она хоть что-то собой представляет? Ответ порой бывает информативным и всегда забавным, позволяя мне ненадолго проникнуть в мысли и ожидания тех, к кому я собираюсь обратиться. Я понимающе киваю в ответ и делаю вид, что устраиваюсь удобнее и становлюсь внимательнее.

Я часто выступаю перед очень разношерстной аудиторией. В зависимости от характера организации-устроителя, толпа склоняется либо в сторону традиционных профессионалов врачей, медсестёр и научных исследователей, либо в сторону альтернативных практиков хиропрактиков, энергетических целителей, массажистов и других любознательных участников, но часто включает представителей обоих лагерей в смеси, которую лучше всего описать как встреча Системы с Новой парадигмой. Такой состав сильно отличается от более однородной аудитории, присутствовавшей на сотнях выступлений, которые я делала за последние двадцать четыре года перед моими коллегами-учёными и соратниками. Для них я произношу свои более технические речи на языке клуба, не нуждаясь в переводе кода, который мы все понимаем. Я до сих пор обращаюсь к таким группам, совершая ежегодный раунд научных встреч, но теперь я также отправляюсь в чужие края, куда мало кто из моих коллег-учёных отваживается или хочет идти.

Глубоко подышав минуту-другую, я расслабляюсь в своём кресле и закрываю глаза. Мой разум проясняется, когда я читаю краткую молитву, чтобы войти в более восприимчивое состояние. Обращаясь к интуитивному ощущению настроя и ожиданий аудитории, я чувствую, как рушится стена воображаемая стена, разделяющая нас: учёного и непрофессионала, эксперта, авторитета и тех, кто не знает стена, в которую я сама лично перестала верить некоторое время назад.

АУДИТОРИЯ

По мере того, как зал заполняется, я чувствую нарастающее возбуждение. Когда я открываю глаза и оглядываю одну из таких смешанных аудиторий, я замечаю, что, в резком контрасте с более научными собраниями, здесь обычно присутствует большое количество женщин. Меня до сих пор удивляет видеть так много из них, красиво одетых в их струящиеся калифорнийские наряды всех цветов радуги. Я всегда поражена множеством оттенков фиолетового в их одежде больше оттенков, чем я когда-либо знала о существовании! Затем, глядя глубже, я пытаюсь оценить различные компоненты моей аудитории и то, что могло мотивировать их прийти сегодня.

Моё внимание сначала обращается к врачам и другим медицинским работникам, чью группу почти всегда составляют мужчины. Они сидят, выпрямившись в своих хорошо скроенных тёмных костюмах и безупречных белых рубашках, в то время как их коллеги-женщины поблизости деловито оглядываются по сторонам, высматривая в зале лица своих коллег.

Более редко по залу рассредоточены новички серьёзные молодые мужчины и женщины с рюкзаками за плечами и мечтами в глазах. Их поза бодрая и живая, выдающая их искренность, а также их неуверенность в том, чего они хотят или куда направляются.

Когда зал успокаивается, а голоса стихают до низкого гула, я задаюсь вопросом: что все эти люди ожидают от меня услышать? Что они хотят узнать, на что надеются?

Некоторые здесь, потому что видели меня в специальном выпуске PBS Билла Мойерса Исцеление и разум программе, в которую также вошли фрагменты с Дином Орнишем, Джоном Кабат-Зинном, Наоми Ремен и рядом других врачей, учёных и терапевтов, пытающихся установить те же связи между разумом и телом, которые стали делом всей моей жизни. Интервью с таким хорошо информированным, восприимчивым журналистом позволило мне говорить о молекулах разума и эмоций со страстью и юмором, которые обычно не ассоциируются с учёными-медиками. Я пыталась сделать так, чтобы телевизионной аудитории было легко понять захватывающий мир биомедицины, молекулярной теории и психонейроиммунологии, раскрывая информацию, обычно скрытую непроницаемым языком, давая им понять, что они тоже заинтересованы в понимании этого свода знаний, потому что это может дать им власть изменить состояние своего собственного здоровья.

Врачи, медсёстры, специалисты в области здравоохранения что приводит их? Столкнулись ли они с какой-то новой ситуацией, которую их текущие знания не могут объяснить? Многие из них знают меня как бывшего руководителя отдела биохимии мозга, которая трудилась в Национальном институте здоровья (НИЗ) тринадцать лет, демонстрируя и картируя биохимические вещества, которые я позже назвала физиологическими коррелятами эмоций. Некоторые могут знать, что я покинула Национальный институт здоровья, когда разработала мощный новый препарат для лечения СПИДа и не смогла заинтересовать правительство. Все они, кажется, осознают, что наука движется вперёд и многое из того, чему их учили в медицинской школе двадцать лет назад, даже десять лет назад, уже не является актуальным или даже применимым. Они знают, что моя работа в прорывной области не кто иной, как сам Том Вулф, летописец современной культуры, назвал нейронауку самой горячей областью в академическом мире в недавнем выпуске Forbes и что она только сейчас прокладывает себе путь в медицинские школы по всему миру.

Также есть многочисленные массажисты, иглотерапевты, хиропрактики так называемые практики альтернативной медицины, которые предлагают своим пациентам подходы, не являющиеся частью традиционного. Я знаю, что эти люди годами были маргинализированы, редко воспринимались всерьёз власть имущими медицинскими школами, страховыми компаниями, Американской медицинской ассоциацией, Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, хотя хорошо задокументировано, что публика тратит на их услуги миллиарды ежегодно. Позже, во время серий вопросов и ответов, следующих за выступлениями, они говорят мне, что верят: я провела исследования, которые приведут к подтверждению их теорий, их убеждений. Они читали о моей теории эмоций, о том, как я постулировала биохимическую связь между разумом и телом, новую концепцию человеческого организма как коммуникационной сети, которая переопределяет здоровье и болезнь, давая индивидуумам новую ответственность, больший контроль в их жизни.

Философы, искатели они тоже здесь. Некоторые очень молчаливы слушатели, а не говоруны эти бледные, серьёзные молодые мужчины и женщины, которые говорят мне после лекции, что путешествовали по Индии или жили в Азии. Они видят в моей работе доказательство того, что их гуру и мастера давно говорят, и они хотят больше ответов, возможно, о смысле всего этого. Возможно, они слышали, как меня цитировали как учёного, который сказал: Бог это нейропептид. Они знают, что я не боюсь использовать слово, которое большинство учёных считает неприличным, душа в своих выступлениях, и они хотят, чтобы сегодня я обратилась к их духовным вопросам.

Многие приходят просто из любопытства. Возможно, они слышали о моей репутации молодой аспирантки, которая заложила основу для открытия эндорфинов собственных подавителей боли и индукторов экстаза организма. Или они могут знать меня как молодую женщину, которую обошли стороной при вручении престижной премии, предшествующей Нобелевской, и которая осмелилась бросить вызов своему наставнику за признание, которое, как она чувствовала, заслуживала. Они могут вспомнить, как разразившаяся на первой полосе полемика обнажила систему, которая была сексистской и несправедливой по своей сути, и вызвала потрясения, которые опозорили медицинскую династию.

Другие здесь, потому что им нужна надежда. Больные, прикованные к инвалидным коляскам я вижу их у проходов, возле дверей. Они знают, что я была на переднем крае с моими исследованиями, пересекая дисциплины и исследуя прорывы в лечении рака, СПИДа, психических заболеваний. Я всегда чувствую небольшое беспокойство, когда вижу их сидящими в моей аудитории. Ожидают ли они, что я предоставлю им чудо-исцеление, как проповедник на собрании возрождения? Надежда грязное, редко произносимое слово в кругах, которые я часто посещаю, и оно всё ещё некомфортно воздействует на мой образ себя как учёного. Подумать только, меня принимают за целителя упаси, Боже, за шарлатана! И всё же я не могу игнорировать выражения отчаяния и страдания, которые вижу на их лицах. Информация. Да, по крайней мере, я могу дать им это то, что они могут использовать в поиске альтернатив, эти люди, для которых обычная медицина не имеет дальнейших ответов, ни лечения, ни надежды.

Независимо от их профессии, направленности или ожиданий эмоциональных или интеллектуальных, я пришла к убеждению, что большинство непрофессионалов, которые приходят на мои лекции, надеются услышать науку демистифицированной, дежаргонизированной, описанной в терминах, которые они могут понять. Они хотят больше контролировать своё собственное здоровье и узнать больше о том, что происходит в их собственных телах, и они были глубоко разочарованы, обмануты в своих ожиданиях тем, что наука не выполнила свои обещания - обеспечить лекарствами от основных болезней. Теперь они хотят вернуть некоторую власть в свои руки, и им нужно знать, что означают последние научные открытия для достижения оптимального здоровья.

Возможно, вы, мой читатель, узнаете себя в одной или нескольких из описанных выше групп. Если так, я надеюсь, для вашей же пользы, как всегда, надеюсь и для пользы моей аудитории, что какая-то часть информации, представленной в этой книге, изменит вашу жизнь.

ВЫХОД НА СЦЕНУ

Внезапная тишина опускается на зал, заставая меня врасплох, и я поворачиваю голову, замечая фигуру, медленно идущую по сцене к освещённой кафедре. Затем обычно следует подробный перечень моих достижений. Я искренне тронута признательностью, выраженной моим ведущим или ведущей, но всегда немного смущена и чувствую себя незаслуживающей таких лестных слов.

За эти годы я научилась обуздывать своё эго, тихо читая про себя благословение во время этих вступительных речей. Я прошу, чтобы меня не пугала моя миссия. и чтобы она меня не поглотила. Я напоминаю себе, что, несмотря на внимание, в центр которого я вот-вот попаду, прежде всего и всегда я учёный, искатель истины, а не рок-звезда! Я безмолвно клянусь, что не позволю всему этому вскружить мне голову хотя это могло бы легко случиться и иногда случалось в своё время.

Наконец я слышу своё имя и встаю со стула, чтобы начать долгий путь на сцену. Я помню о глубоком дыхании, проходя мимо первого ряда, и чувствую, как все взгляды в зале обращаются на меня. Некоторые тихо произнесенные фразы достигают моих ушей, пока я иду: Вот она! Это она? Она не выглядит как учёный!

Чего же они ожидали? задаюсь я вопросом с внутренней усмешкой. Я всё ещё женщина, жена и мать. Разве я не вписываюсь в их представления об учёном? Конечно, у них есть свои идеи, и многие из них соответствуют стандартному клише консервативно одетого, сосредоточенного на вид учёного, обычно мужского пола. Не так давно я носила эти серьёзные маленькие мешковатые костюмы униформу одевайся для успеха, соответствуя более чопорному образу, которого люди ожидают. Но теперь моя собственная трансформация смело отражается в том, как я себя подаю, образе, который сегодня больше соответствует моему посланию. В соответствии с эволюцией моих научных идей развивался и мой стиль одежды, так что теперь я больше похожа на тех дам в струящихся одеяниях: моя одежда стала свободнее и красочнее, удобнее и даже более фиолетовой! Сегодня я осмеливаюсь быть более экстравагантной, хотя те, кто меня знает, настаивают, что экстравагантность всегда была отличительной чертой моей личности, насколько бы глубоко я ни пыталась её иногда прятать, чтобы выжить.

Заняв место у кафедры, я жду, пока техники возятся с моим микрофоном и вносят последние коррективы в проекционный экран рядом со мной. Когда я смотрю на море обращённых вверх лиц, меня поражает, насколько неподвижно сидят люди. Я знаю, что они не шелохнутся, пока я не пошучу, не дам им разрешения расслабиться и взорваться смехом, оживляя зал и наполняя его энергией.

Моя аудитория готова, и я тоже сотни, иногда тысячи людей сидят передо мной в ожидании моих слов. Я трачу последнюю минуту на внутреннюю сосредоточенность на своей миссии: рассказать правду о фактах, которые были открыты моими коллегами и мной. Прежде всего, я искатель истины. Моё намерение дать понимание метафор, выражающих новую парадигму, метафор, которые отражают, насколько неразрывно связаны тело и разум на самом деле, и какую роль эмоции играют в здоровье и болезни.

Свет в зале гаснет, я откашливаюсь, и на экране появляется мой первый слайд.

ЗАДАНИЕ ТОНА

Есть что-то невероятно опьяняющее в том, чтобы стоять перед огромным залом, полным людей, которые громко смеются. Я стала весьма зависима от этого ощущения с 1977 года, когда я читала лекцию Национальному обществу эндокринологов и случайно порвала зал шуткой, которая должна была прикрыть мою ошибку. Теперь я не теряю времени даром. Я сразу начинаю с карикатуры, которая неизменно вызывает искренний, хоть иногда и нервный, смех.

Мой первый слайд выглядит так: (На слайде: пациент говорит врачу: У меня разбито сердце Врач отвечает: Тогда вам нужен кардиолог, а не психиатр. Разбитое сердце это кардиологическая проблема).

С помощью этой шутки я иллюстрирую мысль, что в нашей культуре все мы отрицаем важность психосоматических причин болезней. Разберите слово психосоматический на составные части, и вы получите психo (psycho), что означает разум или душа, и сома (soma), что означает тело. Хотя тот факт, что они соединены в одно слово, предполагает некую связь между ними, эта связь является анафемой во многом в нашей культуре. Для многих из нас и уж точно для большинства медицинского сообщества, слишком тесное сближение разума с телом ставит под угрозу легитимность любого конкретного заболевания, намекая, что оно может быть воображаемым, ненастоящим, ненаучным.

Если психологические вклады в физическое здоровье и болезни воспринимаются с подозрением, то предположение, что душа дословный перевод психo может иметь значение, считается откровенно абсурдным. Ибо здесь мы вступаем в мистическую область, куда учёным было официально запрещено ступать с XVII века. Именно тогда Рене Декарт, философ и отец-основатель современной медицины, был вынужден заключить с Папой Римским соглашение о сферах влияния, чтобы получить необходимые для вскрытия человеческие тела. Декарт согласился не иметь ничего общего с душой, разумом или эмоциями теми аспектами человеческого опыта, которые тогда находились под практически исключительной юрисдикцией церкви, если сможет объявить физическую сферу своей собственностью. Увы, эта сделка задала тон и направление западной науке на следующие два столетия, разделив человеческий опыт на две различные и отдельные сферы, которые никогда не должны были пересекаться, создав несбалансированную ситуацию, которая представляет собой современную науку, какой мы её знаем сегодня.

Но многое сейчас меняется. Растущее число учёных признаёт, что мы находимся на рубеже научной революции, крупного парадигмального сдвига с огромными последствиями для того, как мы имеем дело со здоровьем и болезнями. Декартовская эра, как называют западную философскую мысль со времён Декарта, доминировала редукционистской методологией, которая пытается понять жизнь, исследуя мельчайшие её частицы, а затем экстраполируя от этих частиц к общим заключениям о целом. Редукционистская декартовская мысль сейчас находится в процессе добавления чего-то очень нового и захватывающего и холистического.

Наблюдая за этим процессом и участвуя в нём, я пришла к убеждению, что практически любое заболевание, если даже не психосоматическое по своей основе, имеет определённый психосоматический компонент. Недавние технологические инновации позволили нам исследовать молекулярную основу эмоций и начать понимать, как молекулы наших эмоций находятся в тесной связи с нашей физиологией и, по сути, неотделимы от неё. Именно эмоции, как я пришла к пониманию, связывают разум и тело. Этот более холистический подход дополняет редукционистский взгляд, расширяя его, а не заменяя, и предлагает новый способ думать о здоровье и болезни не только для нас, учёных, но и для непрофессионала.

В своих выступлениях я показываю, как молекулы эмоций управляют каждой системой в нашем теле, и как эта коммуникационная система является, по сути, демонстрацией интеллекта тела-разума интеллекта, достаточно мудрого, чтобы стремиться к здоровью, и который потенциально может поддерживать нас здоровыми и свободными от болезней без современного высокотехнологичного медицинского вмешательства, на которое мы сейчас полагаемся. В этой книге я попыталась дать указания о том, как задействовать этот интеллект, и в Приложении я предоставила список организаций, практикующих различные аспекты медицины тела-разума, чтобы те из вас, кому интересно, могли получить некоторое руководство по максимальному использованию этого интеллекта, позволяя ему делать свою работу без помех. Приложение также содержит несколько основных советов для здорового образа жизни, взятых из моего собственного опыта.

Сдвиг происходит! Птолемеевская Земля в центре вселенной может уступить место гелиоцентрической теории Коперника но не без значительного сопротивления. Вспомните Галилея, который предстал перед инквизицией за свою роль в распространении этой теории спустя более века после того, как она была впервые предложена! Или спросите Джесси Рота, который в 1980-х годах обнаружил инсулин не только в мозге, но и в крошечных одноклеточных организмах вне человеческого тела. Это основательно потрясло господствующую медицинскую парадигму, потому что все знали, что для выработки инсулина нужна поджелудочная железа! Несмотря на свой высокий пост клинического директора НИЗ (Национального института здоровья), доктору Роту долгое время не удавалось опубликовать свои работы ни в одном уважаемом научном журнале. Рецензенты возвращали их с комментариями вроде: Это нелепо, вы, должно быть, недостаточно хорошо моете свои пробирки. Джесси ответил тем, что использовал новые пробирки и повторял свои результаты достаточно часто, так что другие исследователи, заинтригованные его находками, начали проводить аналогичные эксперименты и сообщать о схожих результатах.

История Джесси иллюстрирует один из парадоксов научного прогресса: по-настоящему оригинальные, прорывные идеи редко приветствуются поначалу, независимо от того, кто их предлагает. Защищая господствующую парадигму, наука движется медленно, потому что не хочет совершать ошибок. Следовательно, по-настоящему новые и важные идеи часто подвергаются придирчивому и интенсивному изучению, если не откровенному неприятию и отвращению, а их публикация становится Сизифовым трудом. Но если идеи верны, в конечном счёте они восторжествуют. Это может занять, как в случае с новой дисциплиной психонейроиммунологией, доброе десятилетие, или может потребовать гораздо больше времени. Но в конце концов новый взгляд становится статус-кво, и идеи, которые отвергались как безумие, появляются в популярной прессе, часто превозносимые теми самыми критиками, которые так много сделали для того, чтобы препятствовать их признанию. Это как раз то, что происходит сегодня, когда рождается новая парадигма.

И это происходит как нельзя более своевременно, если судить по мнению сторонников холистического и альтернативного здоровья. Они уже много лет испытывают отвращение к господствующей медицинской модели и, по сути, активно работали над её свержением. Во многом именно благодаря их усилиям такие ранее отвергавшиеся методики, как иглоукалывание и гипноз, обрели ту репутацию, которую имеют сейчас. Но даже когда я разговариваю с обычным заботящимся о своём здоровье потребителем, с людьми, у которых нет никакой идеологической неприязни ни к той, ни к другой стороне, я всегда поражаюсь, насколько глубока их злость на нашу нынешнюю систему здравоохранения. Очевидно, что публика начинает осознавать, что именно они оплачивают чудовищные счета за часто бесполезные процедуры, призванные исправить состояния, которых можно было бы избежать в первую очередь.

Чтобы понять всю масштабность этой революции, нужно сначала усвоить некоторые основы биомолекулярной медицины, что я и люблю объяснять в начале своих выступлений. Кто из нас может закрыть глаза и представить или дать определение рецептору, белку или пептиду? Это основные компоненты, из которых состоят наши тела и разум, однако для обычного человека они так же экзотичны и далеки от повседневного опыта, как Снежный человек. Если мы хотим понять, какую роль наши эмоции могут играть в нашем здоровье, то понимание молекулярно-клеточной области это решающий первый шаг. Я также люблю давать некоторый исторический контекст, чтобы помочь людям понять значение недавних открытий. Это версия одной из тех лекций, которую я здесь излагаю, чтобы дать широкий обзор моей работы, базовой науки, которая делает всё это расшифровываемым и увлекательным.

Но у меня также есть история, которую я хочу рассказать, более личная, чем научная, хотя части её всё же попадают в некоторые мои более неформальные публичные лекции. Повествование о том, как наука, которой я занималась, преобразила меня, и как эта наука вдохновлялась и направлялась моим ростом как человека, особенно моим опытом как женщины, я считаю, столь же информативно, как и факты моих научных приключений, и столь же важно. По этой причине я включила свою личную историю в эту книгу, поместив её между разделами моей лекции, где, надеюсь, она даст перспективу, которая просвещает, одновременно раскрывая человеческую историю, стоящую за молекулами эмоций. Сообразуясь с моей собственной эволюцией, личное и научное в конечном итоге переплетаются по ходу моего повествования, подчёркивая тот факт, что наука это очень человеческое занятие, и её нельзя по-настоящему оценить, если она предстаёт как холодная и бесстрастная абстракция. Эмоции влияют на то, как мы занимаемся наукой, также как и на то, как мы остаёмся здоровыми или заболеваем.

ОСНОВЫ

А теперь продолжим науку!

Первый компонент молекул эмоций это молекула, обнаруженная на поверхности клеток тела и мозга, названная опиатным рецептором. Именно открытие опиатного рецептора запустило мою карьеру как учёного-лаборанта в начале 1970-х годов, когда я нашла способ его измерить и тем самым доказать его существование.

Измерение! Это сама основа современного научного метода, средство, с помощью которого материальный мир допускается к существованию. Если мы не можем что-то измерить, наука не признаёт, что это существует, поэтому наука отказывается иметь дело с такими не-вещами, как эмоции, разум, душа или дух.

Но что же такое эта бывшая не-вещь, известная как рецептор? В то время, когда я только начинала, рецептор был в основном идеей, гипотетическим участком, который, как полагали, находится где-то в клетках всех живых существ. Учёные, которым больше всего нужно было верить в него, были фармакологами (те, кто изучает и изобретает лекарства), потому что это был единственный известный им способ объяснить действие лекарств в организме. Начиная с начала двадцатого века, фармакологи считали, что для того, чтобы лекарства действовали в организме, они должны сначала прикрепиться к чему-то в нём. Термин рецептор использовался для обозначения этого гипотетического компонента тела, который позволял лекарству прикрепляться и тем самым каким-то таинственным образом запускать каскад физиологических изменений. Ни одно лекарство не действует, если оно не зафиксировано, сказал Пауль Эрлих, первый современный фармаколог, резюмируя то, во что он верил, даже не имея реальных доказательств (только он сказал это на латыни, чтобы подчеркнуть глубину концепции).

Теперь мы знаем, что этот компонент, рецептор, представляет собой единую молекулу, возможно, самую элегантную, редкую и сложную молекулу из всех существующих. Молекула это мельчайший возможный кусочек вещества, который всё ещё можно идентифицировать как это вещество. Каждая молекула любого данного вещества состоит из мельчайших единиц материи атомов, таких как углерод, водород и азот, которые связаны вместе в конфигурации, специфичной для этого вещества, что может быть выражено в виде химической формулы или, более наглядно, изображено в виде диаграммы.

Невидимые силы притягивают одну молекулу к другой, так что молекулы соединяются в идентифицируемое вещество. Эти невидимые силы притяжения могут быть преодолены, если к веществу приложить достаточно энергии. Например, тепловая энергия растопит кристаллы льда, превратив их в воду, которая затем испарится в пар, поскольку её молекулы будут двигаться так быстро и с такой энергией, что вырвутся из объятий друг друга и разлетятся. Но химическая формула остаётся одинаковой для каждого состояния в данном случае HO (два атома водорода, связанных с одним атомом кислорода), независимо от того, является ли это состояние ледяным твёрдым телом, жидкой водой или бесцветным паром.

В отличие от маленькой, жёсткой молекулы воды, которая весит всего 18 единиц молекулярной массы, более крупная молекула рецептора весит более 50 000 единиц. В отличие от замороженных молекул воды, которые тают или превращаются в газ при приложении энергии, более гибкие молекулы рецепторов реагируют на энергию и химические сигналы вибрацией. Они извиваются, трясутся и даже гудят, когда изгибаются и меняют одну форму на другую, часто перемещаясь взад-вперёд между двумя или тремя предпочтительными формами, или конформациями. В организме они всегда находятся прикреплёнными к клетке, плавая на маслянистой внешней границе клеточной поверхности, или мембране. Представьте их как лилии, плавающие на поверхности пруда, и, подобно лилиям, рецепторы имеют корни, погружённые в жидкую мембрану, змеящиеся туда-сюда через неё несколько раз и достигающие глубоко внутрь клетки.

Рецепторы, как я уже сказала, являются молекулами и состоят из белков крошечных аминокислот, соединённых в свернутые цепочки, выглядящие, примерно, как бусы, сложенные сами на себя. Если бы вы присвоили разный цвет каждому из рецепторов, которые учёные идентифицировали на сегодняшний день, средняя клеточная поверхность выглядела бы как разноцветная мозаика из как минимум семидесяти различных оттенков 50 000 одного типа рецепторов, 10 000 другого, 100 000 третьего и так далее. Типичный нейрон (нервная клетка) может иметь миллионы рецепторов на своей поверхности. Молекулярные биологи могут изолировать эти рецепторы, определить их молекулярный вес и в конечном итоге расшифровать их химическую структуру, что означает идентификацию точной последовательности аминокислот, составляющих молекулу рецептора. Используя доступные сегодня биомолекулярные технологии, учёные способны изолировать и секвенировать множество новых рецепторов, что означает, что их полную химическую структуру теперь можно изобразить в виде диаграммы.

В основном рецепторы функционируют как сенсорные молекулы сканеры. Подобно тому, как наши глаза, уши, нос, язык, пальцы и кожа действуют как органы чувств, так же действуют и рецепторы, только на клеточном уровне. Они парят в мембранах ваших клеток, танцуя и вибрируя, ожидая, чтобы уловить сообщения, переносимые другими вибрирующими маленькими существами, также состоящими из аминокислот, которые приплывают технический термин диффундируют через жидкости, окружающие каждую клетку. Нам нравится описывать эти рецепторы как замочные скважины, хотя это не совсем точный термин для чего-то, что постоянно движется, танцуя ритмично, вибрируя.

Все рецепторы, как я уже говорила, являются белками. И они скапливаются в клеточной мембране, ожидая, когда нужные химические ключи подплывут к ним через внеклеточную жидкость и встанут в их замочные скважины процесс, известный как связывание.

Связывание. Это секс на молекулярном уровне!

И что же это за химический ключ, который стыкуется с рецептором и заставляет его танцевать и раскачиваться? Этот ответственный элемент называется лиганд. Это химический ключ, который связывается с рецептором, входя в него, как ключ в замочную скважину, создавая возмущение, которое щекочет молекулу, заставляя её перестраиваться, менять свою форму до тех пор, пока щёлк! и информация поступает в клетку.

СВЯЗУЮЩИЕ УЗЫ

Если рецепторы это первые компоненты молекул эмоций, то лиганды вторые. Слово лиганд происходит от латинского ligare то, что связывает, разделяя своё происхождение со словом религия (religion).

Лиганд это термин, используемый для любого природного или искусственного вещества, которое избирательно связывается со своим собственным специфическим рецептором на поверхности клетки. Лиганд натыкается на рецептор и соскальзывает, снова натыкается, снова соскальзывает. Натыкание лиганда это то, что мы называем связыванием, и в этом процессе лиганд передаёт сообщение через свои молекулярные свойства рецептору.

Хотя стандартным образом является ключ, вставляющийся в замок, более динамичным описанием этого процесса может быть два голоса лиганд и рецептор берущих одну и ту же ноту и создающих вибрацию, которая звонит в дверной звонок, чтобы открыть дверь в клетку. То, что происходит затем, довольно удивительно. Рецептор, получив сообщение, передаёт его с поверхности клетки глубоко внутрь клетки, где сообщение может драматически изменить состояние клетки. Запускается цепная реакция биохимических событий, когда крошечные машины с рёвом приходят в действие и, руководствуясь сообщением лиганда, начинают любое количество действий производство новых белков, принятие решений о клеточном делении, открытие или закрытие ионных каналов, добавление или вычитание энергетических химических групп, таких как фосфаты, чтобы назвать лишь несколько. Короче говоря, жизнь клетки, то, чем она занята в любой момент, определяется тем, какие рецепторы находятся на её поверхности, и заняты ли эти рецепторы лигандами. В более глобальном масштабе эти крошечные физиологические явления на клеточном уровне могут приводить к большим изменениям в поведении, физической активности и даже настроении.

И как же вся эта деятельность организуется, учитывая, что она происходит одновременно во всех частях тела и мозга? Когда лиганды дрейфуют в потоке жидкости, окружающей каждую клетку, только те лиганды, молекулы которых имеют совершенно правильную форму, могут связаться с конкретным типом рецептора. Процесс связывания очень избирателен, очень специфичен! Фактически, мы можем сказать, что связывание происходит в результате рецепторной специфичности, что означает, что рецептор игнорирует всё, кроме того конкретного лиганда, который создан, чтобы подходить ему. Например, опиатный рецептор может принимать только те лиганды, которые являются членами опиатной группы, такие как эндорфины, морфин или героин. Рецептор валиума может присоединять только валиум и валиумоподобные пептиды. Именно эта специфичность рецепторов позволяет существовать сложной системе организации и гарантирует, что всё попадает туда, куда должно.

Лиганды обычно являются гораздо более мелкими молекулами, чем рецепторы, с которыми они связываются, и делятся на три химических типа. Первый тип лигандов составляют классические нейромедиаторы это маленькие молекулы с такими неудобными названиями, как ацетилхолин, норадреналин, дофамин, гистамин, глицин, ГАМК и серотонин. Это самые маленькие, самые простые молекулы, обычно вырабатываемые в мозге для переноса информации через промежуток, или синапс, между одним нейроном и следующим. Многие из них начинаются как простые аминокислоты, строительные блоки белка, а затем приобретают несколько атомов то тут, то там. Некоторые нейромедиаторы являются немодифицированными аминокислотами.

Вторая категория лигандов состоит из стероидов, к которым относятся половые гормоны тестостерон, прогестерон и эстроген. Все стероиды начинаются как холестерин, который преобразуется в ходе ряда биохимических этапов в конкретный вид гормона. Например, ферменты в гонадах семенниках у мужчин, яичниках у женщин превращают холестерин в половые гормоны, в то время как другие ферменты превращают холестерин в другие виды стероидных гормонов, такие как кортизол, который выделяется внешним слоем надпочечников в состоянии стресса.

Лучшее я оставила напоследок! Моя любимая категория лигандов, и, безусловно, самая большая, составляющая, возможно, 95 процентов от всех, это пептиды. Как мы увидим, эти химические вещества играют широкую роль в регуляции практически всех жизненных процессов и действительно являются другой половиной уравнения того, что я называю молекулами эмоций. Как и рецепторы, пептиды состоят из цепочек аминокислот, но я оставлю детали о пептидах на потом в моей лекции. А пока один из способов удержать всё это в уме визуализировать следующее: если клетка это двигатель, приводящий в движение всю жизнь, то рецепторы это кнопки на панели управления этого двигателя, а конкретный пептид (или другой тип лиганда) это палец, который нажимает эту кнопку и запускает процесс.

ХИМИЧЕСКИЙ МОЗГ

На этом этапе я хотела бы отойти от чисто молекулярного уровня и, используя наше новое знание о рецепторах и их лигандах, сосредоточиться на том, как учёные сейчас видят мозг, и чем этот взгляд отличается от нашего более раннего, более ограниченного понимания.

На протяжении десятилетий большинство людей думали о мозге и его продолжении центральной нервной системе прежде всего как об электрической коммуникационной системе. Было общеизвестно, что нейроны, или нервные клетки, которые состоят из клеточного тела с хвостоподобным аксоном и древовидными дендритами, образуют нечто вроде телефонной системы с триллионами миль сложно переплетённых проводов.

Доминирование этого образа в общественном сознании было связано с тем, что у нас, учёных, были инструменты, позволяющие нам видеть и изучать электрический мозг. Только недавно мы разработали инструменты, которые позволили нам наблюдать то, что мы теперь можем назвать химическим мозгом.

Но тогда, ещё не получившая названия нейронаука, была так долго сосредоточена на концепции нервной системы как электрической сети, основанной на связях нейрон-аксон-дендрит-нейромедиатор, что даже когда у нас появились доказательства, было трудно воспринять идею о том, что система лиганд-рецептор представляет собой вторую нервную систему, работающую в гораздо более длительном временном масштабе и на гораздо больших расстояниях. Нервы были классическим предметом нейронауки, путём, которым наука пошла в своих первых исследованиях мозга и центральной нервной системы, поэтому только с некоторым недовольством люди могли рассматривать идею второй нервной системы. Особенно трудно было принять то, что эта химическая система была бесспорно более древней и гораздо более фундаментальной для организма. Например, такие пептиды, как эндорфины, вырабатывались внутри клеток задолго до того, как появились дендриты, аксоны или даже нейроны фактически, до того, как появился мозг.

Пока пептиды мозга не попали в фокус внимания благодаря открытиям 1970-х годов, большая часть нашего внимания была направлена на нейромедиаторы и их прыжок от одного нейрона к другому через небольшой ров, известный как синаптическая щель. Казалось, что нейромедиаторы переносят очень простые сообщения, либо включено, либо выключено, в зависимости от того, разряжается ли принимающая клетка электричеством или нет. Пептиды же, с другой стороны, хотя иногда действуют как нейромедиаторы, переплывая через синаптическую щель, гораздо чаще движутся через внеклеточное пространство, переносясь кровью и спинномозговой жидкостью, преодолевая большие расстояния и вызывая сложные и фундаментальные изменения в клетках, с рецепторами которых они связываются.

Итак, это было всё, что мы понимали о рецепторе и его лигандах к 1972 году, до того, как исследователи действительно нашли лекарственный рецептор, и задолго до прорыва с участием иммунной системы в 1984 году, который использовал теорию рецепторов для определения общеорганизменной информационной сети и обеспечения биохимической основы для эмоций. В результате открытий 1980-х годов эти рецепторы и их лиганды стали рассматриваться как информационные молекулы основные единицы языка, используемого клетками всего организма для коммуникации между системами, такими как эндокринная, нервная, желудочно-кишечная и даже иммунная. В целом, музыкальное гудение рецепторов, когда они связываются со своими многочисленными лигандами, часто в отдалённых частях организма, создаёт интеграцию структуры и функции, которая позволяет организму работать гладко и разумно. Но я забегаю далеко вперёд в своём рассказе. Давайте сделаем перерыв в науке и посмотрим, как некоторые из этих идей развивались исторически.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ РЕЦЕПТОРОВ

Хотя идея рецепторного механизма возникла у фармакологов в начале двадцатого века, многие университетские кафедры физиологии также подхватили её, поскольку сочли эту концепцию полезной для объяснения новых химических веществ, обнаруживаемых в нервной системе, нейромедиаторов. Эти химические коммуникаторы, которые выделялись через синапс, или промежуток между нейронами, также функционировали способом, который можно было понять с помощью модели рецептор-лиганд, хотя биохимии ещё предстояло разработать способ измерения происходящего.

Химическая формула ацетилхолина, первого открытого нейромедиатора, должна была быть ещё десятилетия недоступна для диаграмм, когда физиолог Отто Лёви проводил свои ранние эксперименты с нейромедиаторами после того, как однажды ночью увидел сон! Эти первые эксперименты, проведённые в 1921 году, касались действия нейромедиатора на лягушачье сердце. Извлечённое из лягушки и помещённое всё ещё бьющимся в большой стакан, сердце резко замедлялось, когда Лёви добавлял к нему сок, извлечённый из блуждающего нерва. Таинственный вагусный сок оказался нейромедиатором ацетилхолином. Вырабатываемый нервами, ацетилхолин вызывает замедление сердцебиения и ритмическую стимуляцию пищеварительных мышц после еды, что вместе способствует ощущению расслабления. Для обоих этих процессов учёные теоретизировали существование рецепторных участков ацетилхолина одних на сердечных мышцах, других на мышцах пищеварительного тракта, а третьих на произвольных скелетных мышцах, но не могли реально продемонстрировать их существование.

Теория начала двадцатого века стала реальностью в 1972 году, когда Жан-Пьер Шанжё выступил на фармакологической конференции в Англии. С драматическим жестом биохимик извлёк из нагрудного кармана крошечную стеклянную трубку с единственной узкой синей полоской посередине. Трубка содержала чистые рецепторы ацетилхолина, взятые из тела электрического угря, отделённые от всех других молекул угря и окрашенные в синий цвет. Это был первый случай, когда рецептор был изолирован в лаборатории.

Шанжё объяснил, как это достижение стало возможным благодаря неестественному союзу между коброй и электрическим угрём, причём первая предоставила яд для изоляции рецепторов от второго. У высших животных яд кобры действует, попадая в организм жертвы и диффундируя к рецепторам ацетилхолина, включая те, что находятся на диафрагмальных мышцах, регулирующих дыхание. Яд блокирует доступ естественного ацетилхолина к его рецепторам. Поскольку ацетилхолин это нейромедиатор, ответственный за сокращение мышц, возникающий паралич диафрагмальных мышц вызывает смерть от удушья.

Так сложилось, что самая плотная концентрация рецепторов ацетилхолина находится в электрическом органе электрического угря. Учёные обнаружили, что змеиный яд содержит крупный полипептид, называемый альфа-бунгаротоксином, который связывается специфически и необратимо с рецепторами ацетилхолина в этом органе, обеспечивающем разряд угря. Он буквально прилипает как клей. Введя радиоактивные атомы в токсин змеиного яда, Шанжё мог отследить, где он прилипает к рецепторам ацетилхолина электрического органа угря, и таким образом изолировать эти рецепторы. Именно так он получил окрашенное в синий цвет вещество в своей пробирке. Процесс сделать лиганд горячим, или радиоактивным, путём введения в него радиоактивных атомов был блестящим новшеством, но это была и остаётся очень сложная процедура, потому что радиоактивное вещество может уничтожить способность лиганда к связыванию, тем самым сводя на нет весь смысл процесса.

Другим важным направлением, внесшим вклад в рецепторологию, как мы в шутку называли эту зарождающуюся область, была дисциплина эндокринология, изучающая железы внутренней секреции и их выделения. Эндокринологам, как и фармакологам и физиологам до них, нужен был способ объяснить, как химические вещества, известные как гормоны, действуют на расстоянии от мест их высвобождения на своих органах-мишенях. Но в те дни речь идёт о 1950-х и 1960-х годах было маловероятно, что эндокринолог станет разговаривать с фармакологом. Каждая область исследований занимала свою собственную нишу и была отделена от других строго очерченными границами, определявшими дисциплины. Те, кто работал в рамках данной дисциплины, как правило, не знали и не интересовались тем, что делали их коллеги-учёные в других областях. Таким образом, люди в каждой области продолжали делать параллельные открытия, не понимая, что общего у этих открытий.

В 1960-х годах эндокринолог Роберт Дженсен смог с помощью микроскопа увидеть рецепторы эстрогена, которые связались с радиоактивным эстрогеном, введённым им самкам животных. Как и предполагалось, радиоактивный эстроген попал к рецепторам в тканях груди, матки и яичников всех известных органах-мишенях этого женского гормона. Позже рецепторы эстрогена, а также рецепторы тестостерона и прогестерона были неожиданно обнаружены в другом органе мозге, с удивительными последствиями для половой идентичности. Но это более поздняя часть нашего рассказа.

В 1970 году эндокринологи Джесси Рот и Педро Куатрскасас, работая в разных командах в Национальном институте здоровья, смогли измерить рецептор инсулина, следуя подходу Шанжё сделав свой лиганд, инсулин, радиоактивным. Ранее Куатрскасасу удалось приблизиться к тому, чтобы показать, что рецепторы инсулина расположены на внешней поверхности клеток. Но новые методы мечения веществ радиоактивными атомами стали одними из ключевых достижений, которые позволили реально измерить рецептор, что стало огромным прорывом в этой области.

НОВАЯ ИДЕЯ

Моя собственная работа в рецепторологии началась в 1970 году в стенах фармакологического отделения Университета Джонса Хопкинса, где я смогла получить докторскую степень, обучаясь у двух ведущих мировых экспертов по рецепторам инсулина и биохимии мозга. В то время рецептор инсулина был единственным рецептором, который изучали с помощью новых методов, разработанных для поимки более скользких лигандов, то есть тех, которые, в отличие от змеиного токсина при связывании с рецептором ацетилхолина, не остаются необратимо прикреплёнными к своим рецепторам. Никто не пробовал применять новые методы к каким-либо другим лекарствам. Но явно существовала потребность в изучении других рецепторов, чтобы попытаться захватить другие виды лигандов.

В моей собственной области, например, господствующей догмой было, как я упоминала ранее, что ни одно лекарство не может действовать, если оно не зафиксировано. Это представляло интересную задачу для нейрофармакологии той конкретной области фармакологии, которая меня заинтересовала, потому что теоретически это означало: если лекарство действует, должен существовать рецептор, и наша задача найти его. Лекарства, которые мы изучали в то время, были препаратами, очевидно меняющими поведение я чуть не сказала сознание, но тогда никто не использовал слово на с, кроме хиппи. Тем не менее все признавали, что эти лекарства, включавшие героин, марихуану, либриум и РСР (ангельскую пыль), вызывали радикальное изменение эмоционального состояния, то есть изменяли состояние сознания тех, кто их принимал. Вот почему, когда я начинала свою карьеру в начале 1970-х, такие наркотики были нашим главным инструментом для изучения химии мозга.

Проблема была в том, что наши наркотики были растительного происхождения, и было хорошо известно, что, попав в организм, эти полученные из растений лиганды связываются с рецепторами так ненадолго, прежде чем покинуть тело с мочой, что их трудно, если не невозможно, поймать и измерить на их рецепторах.

Задача, которую я в конечном итоге сделала своей, состояла в том, чтобы использовать новую методологию для захвата маленькой молекулы морфина на её рецепторе в пробирке рецепторе, в существование которого многие даже не верили. Доказательство его существования должно было иметь последствия, превосходящие мои самые смелые мечты. Совершенно неожиданными способами открытие опиатного рецептора проникнет во все области медицины, объединяя эндокринологию, нейрофизиологию и иммунологию и подпитывая синтез поведения, психологии и биологии. Это было открытие, которое положило начало революции революции, которая уже тихо шла некоторое время, о чём будет больше рассказано в будущих лекционных разделах этой книги. Но сейчас должна начаться моя собственная история.

Одним тёплым летним днём, вскоре после того, как меня приняли в аспирантуру Университета Джонса Хопкинса, я собирала вещи для переезда в Эджвуд, штат Мэриленд, где я должна была жить с моим мужем Агу Пертом и нашим маленьким сыном Эваном. По мере того, как материальные предметы домашней жизни посуда, одежда, утюг, которым я гладила белые рубашки Агу начинали исчезать в коробках, я осознала растущее чувство паники. К тому времени, когда Агу вернулся домой, я была обездвижена, сидела в кресле и боролась со слезами.

Что с тобой? спросил он, не очень замечая моё расстроенное состояние. Всегда спокойный и уравновешенный, он небрежно сказал: Похоже, ты много сделала.

Знаю, ответила я, пытаясь взять себя в руки. Но аспирантура... аспирантура... это в часе езды. Как я вообще... Я замолчала, подавленная мыслью о трудностях, которые ждали меня впереди. Как я совмещу хлопоты в роли жены и матери с требованиями получения докторской степени, ежедневными поездками в Балтимор и полной занятостью в лаборатории? Я жалобно указала на коробки на полу.

Не волнуйся, заявил Агу. Я всё сделаю сам! Я буду готовить, убирать, прослежу, чтобы Эван попал в детский сад. Твоя задача сосредоточиться на учёбе и изучении психофармакологии.

Именно это я и сделала.

Глава 2

РОМАНТИКА ОПИАТНОГО РЕЦЕПТОРА

СУДЬБА

Оглядываясь на двадцать пять лет назад, кажется, что судьба сыграла важную роль в разворачивании событий, которые привели к открытию неуловимого опиатного рецептора. Хотя именно моя яростная вера и страстная преданность делу двигали мной на финальных этапах, только моё любопытство и череда, казалось бы, случайных происшествий поставили меня на путь доказательства того, что внутри мозга действительно существует химический механизм, позволяющий лекарствам действовать.

Моё первое знакомство с опиатным рецептором произошло летом 1970 года, после того как я получила степень по биологии в Брин-Мор-колледже и до того, как осенью поступила в медицинскую аспирантуру Университета Джонса Хопкинса. Это знакомство было личным, а не профессиональным. В июне я сопровождала мужа и маленького сына в Сан-Антонио, штат Техас, где мы должны были прожить восемь недель, пока Агу проходил обязательную военную подготовку для армии. Агу получил докторскую степень по психологии в Брин-Море, и теперь пришло время выполнить отсроченный воинский долг. Я с нетерпением ждала летнего отдыха, возможно, даже отпуска, после четырёх лет изнурительной студенческой жизни в браке и с ребёнком. Я также намеревалась подтянуть некоторые основы перед поступлением в докторантуру осенью, поэтому взяла с собой книгу Действие лекарственных средств Аврама Гольдштейна. Поскольку программа, на которую я поступала в Хопкинсе, была сосредоточена на нейрофармакологии изучении действия лекарств в мозге, я хотела подготовиться и решила, что книга Гольдштейна лучший вариант для начала.

Но реальный жизненный опыт опередил академическое обучение, и вместо того, чтобы читать об опиатном рецепторе, я испытала его действие из первых рук. Несчастный случай во время верховой езды приковал меня к больничной койке, где, напичканная талвином (производным морфина, которое мне дали для облегчения боли от сдавленного поясничного позвонка), я провела большую часть лета. Моё тело было обездвижено травмой, а концентрация внимания нарушена препаратом, поэтому я не могла сосредоточиться достаточно, чтобы читать выбранную книгу или любую другую, и вместо этого проводила дни в блаженном изменённом состоянии, пока моя спина заживала.

Позже, когда я перестала принимать препарат и смогла сидеть, я прочитала часть книги Гольдштейна, которая включала тщательное введение в концепцию опиатного рецептора. Я помню, как дивилась тому, что на моих клетках есть крошечные молекулы, которые обеспечивали то чудесное чувство, которое я испытывала каждый раз, когда медсестра делала мне внутримышечную инъекцию морфина. Не было сомнений, что действие препарата в моём теле вызывало отчётливый эйфорический эффект, который наполнял меня блаженством, граничащим с экстазом, помимо облегчения всей боли. Замечательная новость заключалась еще и в том, что препарат, казалось, также полностью уничтожал любую тревогу и эмоциональный дискомфорт, которые у меня были из-за пребывания на больничной койке и разлуки с мужем и маленьким ребёнком. Под его влиянием я чувствовала себя глубоко удовлетворённой, как будто не было на свете ничего, чего бы мне хотелось. На самом деле препарат мне так понравился, что, когда я заканчивала пребывание в больнице, я очень ненадолго заигралась с мыслью украсть немного с собой. Я понимаю, как люди становятся наркоманами!

Это совпадение физического и эмоционального опыта, исходящее от одного препарата, заинтриговало меня и заново разожгло мой интерес к связи между мозгом и поведением, разумом и телом связи, которая впервые привлекла моё внимание на первом курсе колледжа. Впервые в жизни предоставленная самой себе, я просуществовала целый семестр на диете из персикового пирога и тем самым довела себя до сбоя щитовидной железы и большой депрессии. Так случилось, что я получила своё официальное знакомство с идеей о том, что происходящее в теле может влиять на эмоции. Теперь, когда я начинала аспирантуру, я собиралась исследовать эту связь научно и приступить к работе, которой в конечном итоге посвятила свою жизнь. И всё это было связано с этими странными маленькими штучками под названием опиатные рецепторы.

В ту же осень, в возрасте двадцати четырёх лет, я официально поступила в Медицинскую школу Университета Джонса Хопкинса как кандидат на степень доктора философии на кафедру фармакологии.

Неофициально это было началом моего ученичества в нейронауке дисциплине, которая ещё не существовала и не будет существовать почти год. Я тогда не знала этого, но я попала прямо в центр назревающей революции, в которой границы таких отдельных дисциплин, как биохимия, фармакология, нейроанатомия и психология, растворятся, чтобы дать дорогу новой междисциплинарной области нейронауке.

Я помню своё первое утро, когда я приехала и припарковалась за старым зданием медицинской лаборатории Джонса Хопкинса. Я буквально дрожала, выходя из машины, болезненно осознавая, что, за исключением пары школьных научных проектов и одного, пограничного по качеству, научного проекта на старших курсах колледжа, я никогда не проводила настоящего эксперимента. Будучи студенткой-биологом, я была неспособна заставить себя убить и препарировать животное. Но это был только мой собственный недостаток, а не моего образования, которое было превосходным.

В Брин-Море моя ранняя научная подготовка проходила в классе мисс Оппенгеймер, прекрасного учителя, которая чуть не выгнала меня с кафедры из-за моего упрямого, хотя и принципиального отказа убить лягушку для препарирования. Во мне была какая-то эмоция, которая не позволяла мне убить животное. Мысль о том, чтобы разбирать на части существо, которое я сама только что убила, как бы ни была чудесна его структура или невероятны его жидкости, вызывала у меня тошноту.

Не будь брезгливой! воскликнула мисс Оппенгеймер. Как ты вообще можешь надеяться изучать мозг, если не переборешь это? Ты должна оставить эту ерунду позади, если хочешь когда-нибудь сделать большую работу.

Мисс Оппенгеймер стала моей ролевой моделью, моей героиней, и я сделала бы почти всё, чтобы угодить ей, потому что она действительно восприняла меня всерьёз, когда я рассказала ей о своём интересе к пересечению физиологии и психологии, но этого я не могла сделать. Только намного позже, когда я стала разбираться в сложной гендерной политике науки, я поняла её страстность в этом вопросе. Мисс Оппенгеймер была обучена в другую эпоху, когда преобладало убеждение, что женщины не могут заниматься хорошей наукой. Женщины, которые выживали, делали это, становясь жёсткими и холодными внешне, становясь личностью, которую я позже стала называть монахиней от науки. Я видела их на встречах этих суровых и часто блестящих женщин, одетых во всё чёрное, с волосами, зачёсанными назад и туго завязанными в узел. Они редко были замужем и не имели детей, словно их женская природа была уничтожена их потребностью доказать, что они такие же сильные, такие же требовательные и такие же безжалостные, как парни.

Будучи уже замужней и матерью в двадцать лет, против меня уже было два обстоятельства как у новичка в этом ордене. Кроме того, моя женская брезгливость по поводу пролитой крови была почти невыносима для моего учителя. Я знаю, что мисс Оппенгеймер провела немало мучительных минут, взвешивая мою очевидную преданность и творческие способности против своих лучших инстинктов, которые подсказывали ей, что у меня не будет будущего в науке. Каким-то образом она позволила мне пройти, и, хотя я была благодарна за эту поблажку, я знала, что никогда не смогу полагаться на эту маленькую женскую уловку, когда попаду в высшую лигу особенно если я хотела, чтобы парни относились ко мне серьёзно, а я хотела.

Всё это промелькнуло в моём сознании, когда я стояла у входа в медицинское здание Хопкинса, дрожа и буквально не в силах двинуться, чувствуя себя полной самозванкой, хотя в то же время экстатически взволнованной. Да, самозванкой, но искренней и нетерпеливой самозванкой, готовой делать всё, что нужно, учиться всему, что требуется! Что удержало меня от того, чтобы не побежать обратно к машине и не уехать тем утром, я не знаю. Единственное, что я знала наверняка: несмотря на почти полное отсутствие опыта, я была там, потому что хотела этого. И притяжение судьбы было неоспоримо всё разворачивалось волшебным образом, чтобы привести меня к этой точке, где я сейчас стояла.

География ограничила мой выбор аспирантуры двумя вариантами: Джонс Хопкинс и Делавэрский университет, оба в пределах разумной транспортной доступности от арсенала в Эджвуде, штат Мэриленд, где должен был служить Агу. Агу проходил военную службу в лаборатории экспериментальной психологии, вживляя крошечные трубочки в мозг обезьян, чтобы определить центры удовольствия и боли. Мы жили на базе, откуда был долгий, но не невозможный переезд в центр Балтимора, где находился Хопкинс мой первый выбор. Хотя у меня тогда был маленький ребёнок, никогда не возникало сомнений, что я продолжу своё образование без перерыва, пока Агу заканчивал свою службу в армии. Мы были научной командой, Агу и я, сочетание его знаний в науках о поведении с моими расцветающими знаниями в биологии. Вместе мы ожидали сделать выдающуюся науку.

На вступительном собеседовании, которое я проходила прошлой зимой в Хопкинсе, мужчина, который меня интервьюировал, был явно удивлён, что жена и мать, особенно жена солдата, которого могли в любой момент призвать в джунгли Вьетнама, серьёзно стремится поступить в одну из лучших аспирантур страны для изучения биомедицины. Я не слишком удивилась месяц спустя, когда получила письмо от биологического факультета медицинской школы с отказом в приёме.

Делавэрский университет принял меня, и поэтому я решила, что это конец, что я пойду туда. Но судьба вмешалась, и прежде, чем наступил срок оплаты моего первого взноса за обучение в Делавэре, случилось нечто, что изменило мою жизнь навсегда, направив меня по траектории, ведущей прямо в центр нейронаучной революции.

Первый ход судьбы случился весной, когда я посетила свою первую научную конференцию ежегодную конференцию Американской федерации обществ экспериментальной биологии в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, собрание, которое посещали около 20 000 биологов со всего мира. Во время перерыва между докладами я оказалась на краю небольшого кружка, образовавшегося вокруг одного научного издателя, который сплетничал о новом исследователе в Хопкинсе нейрофармакологе и психиатре по имени доктор Сол Снайдер. Это необычное сочетание специальностей привлекло моё внимание. Вот кто-то, этот доктор Снайдер, кто изучает химию мозга и одновременно привносит в это знание и понимание человеческого поведения. Я помню, как подумала: Это именно то, чем я хочу заниматься! Но, к сожалению, меня приняли в Делавэр, а не в Хопкинс.

Однако судьба не собиралась оставлять моё дело. Когда я вернулась домой в Брин-Мор после конференции, мы с Агу пошли на лекцию, организованную психологическим факультетом, где выступал доктор Джо Брэди психолог из медицинской школы Джонса Хопкинса, который провёл новаторские исследования связи разума и тела на обезьянах, связав стресс от отсутствия контроля над ситуацией с развитием тяжёлых язв. После лекции мы посетили вечеринку кафедры, где Брэди показал себя настоящим Джином Келли на танцполе. В какой-то момент он воскликнул: Кто-нибудь здесь знает пибоди?

Как оказалось, я выучила этот быстрый танец 1930-х годов от моих эстонских родственников во время многочисленных вечеринок в бруклинских подвалах, которые я посещала, пока была помолвлена с Агу, поэтому я приняла вызов. Мы отплясывали как чемпионы следующий час, прежде чем рухнуть в потной куче, по пути сбив лампу. Позже, за выпивкой, мы поболтали, и он спросил меня, каковы мои цели после колледжа.

Я хочу изучать мозг, сказала я ему, потому что мне интересно понимать поведение с точки зрения биологии. Джо Брэди внимательно кивнул, а затем сказал: Что ж, тогда тебе нужен Сол Снайдер новенький в медицинской школе Хопкинса, настоящий сумасшедший, который занимается именно этим. Пришли мне что-нибудь о себе, и я прослежу, чтобы Сол это получил.

Игнорируя тот факт, что один факультет в Хопкинсе уже отказал мне, я написала длинное письмо, рассказав Джо о своих самых заветных мечтах и желаниях, и приложила копию своих курсов и оценок. Вскоре я получила звонок от самого сумасшедшего.

Вы приняты, сказал доктор Снайдер дружелюбным, чётким тоном. Теперь подавайте заявление.

И вот так всё началось серия событий, развернувшихся почти по какому-то предопределённому сценарию, приведших меня к Солу и в крошечную лабораторию в западном крыле медицинского здания Хопкинса, расположенном в трущобах центра Балтимора.

ОЧАРОВАНИЕ

Хопкинс через свой фармакологический факультет предлагал программу доктора философии, которая была ориентирована на исследования, а не на академическую науку. Было много лекций, чтений и курсовых работ, но сердцем программы была лабораторная работа. Каждый студент должен был обучаться у четырёх разных учёных, переходя из их лабораторий каждые два месяца. Было предельно ясно, что успешное завершение программы зависит от работы в лаборатории.

Моей базой была лаборатория доктора Снайдера, где я начала своё обучение лабораторной технике и провела свой первый эксперимент. Состоящая всего из трёх столов, втиснутых в одну комнату, лаборатория была лишь слабым предзнаменованием своего будущего. Но для меня она была райской. Центрифуги гудели, а счётчик радиоактивности щёлкал, в то время как красивые постдоки сновали туда-сюда, отпуская изощрённые шутки и выполняя высокотехничные манёвры за своими столами. Когда я осознала, что попала в лабораторию, работающую на передовой исследований мозга и изучающую биологические причины психических расстройств, меня захлестнуло почти невыносимое волнение.

Соломон Х. Снайдер, как я быстро поняла, более чем соответствовал своей репутации сумасшедшего. В тридцать четыре года он уже был на вершине профессии, признанным вундеркиндом, которого коллеги неизменно описывали как блестящего и амбициозного. Он обучался как психиатр, но прошёл обучение по нейрофармакологии в Национальном институте здоровья, изучая действие лекарств на мозг. Там он приобрёл вкус и навыки к экспериментам, что побудило его убедить Хопкинс предоставить ему и частную практику, и лабораторию. Сол стал самым молодым профессором в истории Хопкинса, когда ему был всего тридцать один год.

Его двойное назначение на кафедры фармакологии и психиатрии позиционировало его по обе стороны фронта психического здоровья, давая ему уникально сбалансированную, всестороннюю перспективу. Он лечил пациентов современными психотропными препаратами и отслеживал их эффекты, а через несколько шагов по коридору руководил исследованиями в лаборатории для создания следующего поколения лекарств в области психического здоровья.

Поначалу я удивлялась, почему доктор Снайдер редко появляется в лаборатории. Как я выяснила, он предпочитал заниматься своей наукой из тронного зала так его ученики называли его кабинет. Комната была огромной и безупречной, с большим письменным столом на одном конце и кожаным диваном на другом. Подлинный Кандинский доминировал на одной стене, в то время как на другой были заметно выставлены награды и премии Сола: премия Выдающийся молодой учёный от Мэрилендской академии наук, премия Джона Джейкоба Абеля и многие другие. На столе Сола всегда был идеальный порядок, что не соответствовало объёму бумажной работы, которую он делал, достаточному, чтобы занять трёх штатных секретарей. Они сидели в приёмной, строча заявки на гранты и обрабатывая постоянно звонящие телефоны.

Во время моего прихода основное внимание в лаборатории было сосредоточено на идентификации новых химических нейромедиаторов тех соков, которые выделяются в мозге и, как полагают, переносят информацию и направляют деятельность организма. Перепрыгивая через синапс между клетками мозга, нейромедиаторы связываются с рецепторами на других клетках мозга, или нейронах, вызывая электрический заряд, который перенаправляет нейронные пути. Влияние на организм это самая близкая фраза к эмоции в лексиконе строгой науки.

Сол разработал метод определения того, какие вещества являются нейромедиаторами, а какие нет. Это включало измерение механизма обратного захвата клеточной операции, которая гарантирует, что излишки соков, оставшиеся после связывания, будут всосаны обратно в нейрон и уничтожены. Если исследуемое вещество обнаруживалось в мозге и его обратный захват можно было измерить, значит, перед нами нейромедиатор. До того, как метод Сола был разработан, были известны и изучены всего два нейромедиатора ацетилхолин и норэпинефрин (также называемый норадреналином). Но к тому времени, как я присоединилась к лаборатории, Сол и другие нейроучёные находились в процессе добавления ещё пяти: дофамина, гистамина, глицина, ГАМК и серотонина.

Сол знал, что работа, проводимая в его лаборатории, находится в центре революции, и сообщение об этом своим ученикам было частью его харизмы. Он умел дать нам понять, что мы находимся на передовом крае, вовлечены в грандиозную и славную азартную игру, которая, если мы выиграем, сделает нас всех звёздами. И в то же время мы знали, что находимся в самом безопасном месте, о котором только мог мечтать любой учёный-стажёр.

Сол, как я обнаружила, был одним из золотых мальчиков медицинского сообщества с хорошими связями и хорошо финансируемым. Пока мы собирали данные в научных окопах, Сол был на передовой, разъезжая по стране и миру, чтобы исследовать самые дальние рубежи. Он прилетал из Цюриха или Палм-Спрингс, а на следующий день собирал нас всех для доклада о последних и самых горячих новостях из лабораторий по всему миру: кто над чем работает и какой следующий прорыв и где произойдёт. Мы обожали это и ловили каждое его слово.

В отличие от большинства учёных, которые продвигаются вперёд мелкими шажками, боясь идти на реальный риск, Сол любил мыслить масштабно и смело. Он испытывал глубокое пренебрежение, граничащее с высокомерием, к скучной стороне науки, проводя только те эксперименты, которые были одновременно очень простыми и сосредоточенными на действительно важных вопросах. Он не проявлял абсолютно никакого уважения к границам, вторгаясь на тщательно охраняемые территории других исследователей, чтобы удовлетворить свой огромный междисциплинарный интеллект. Его особенностью было замечать проекты, которые демонстрировали перспективу неминуемого прорыва, исследования, где, возможно, девять десятых работы уже было сделано, и всё, чего не хватало, это смелой формулировки, рискованной корректировки.

Давайте воспользуемся этой ситуацией! восклицал он. Бам! Давайте займёмся этим! Давайте обойдём их на пути к награде!

Сол видел в науке игру и использовал все преимущества, чтобы победить. Мастер в мотивировании, он поражал нас тем, как управлял своими ресурсами и людьми. Я была так вдохновлена его тактикой, его харизмой и его блеском, что была готова делать что угодно, включая работу всю ночь или прибытие в лабораторию в невыносимо ранний час, чтобы зафиксировать временную точку в эксперименте. Я жила, чтобы угодить ему и приносить ему хорошие результаты.

Если мы считали Сола почти богом, то он, в свою очередь, боготворил своего наставника, доктора Джулиуса Аксельрода, одного из основателей области нейрофармакологии и вездесущего закулисного игрока. В Национальном институте здоровья Сол прошёл путь через лабораторию Джули, и он был одним из мальчиков Джули группы учёных, которые переняли от своего наставника стиль исследований, заложивший основы современной неврологии. МАЛЬЧИКИ ДЖУЛИ СНИМАЮТ СЛИВКИ было написано на стене лаборатории много лет назад, чтобы описать их чрезвычайно эффективный подход к исследованиям. И мальчики Джули образовали научную династию, делясь информацией и используя своё влияние, чтобы поддерживать друг друга во время распределения финансирования, часто переводя любимых студентов и постдоков через лаборатории друг друга в гигантской шахматной игре.

Когда Джули получил Нобелевскую премию по медицине вскоре после моего приезда в Хопкинс за свою работу с норадреналином одним из двух основных нейромедиаторов нервной системы, эта новость электризовала нашу лабораторию. Мы все почувствовали себя навсегда благословенными, надёжно расположенными в линии преемственности, которая была частью наследия Джули.

Благословение простиралось далеко за пределы доступа к информации и финансированию. В основе этой цепи блестящих и агрессивных умов лежала философия, которую я осознала в виде следующих принципов: Не принимайте общепринятую мудрость. Не принимайте идею о том, что что-то не может быть достигнуто, потому что научная литература говорит, что это невозможно. Доверяйте своим инстинктам. Позволяйте себе широкую свободу в своих предположениях. Не полагайтесь на литературу она может быть правильной или полностью ошибочной. Разложите перед собой все свои догадки и следуйте тем, которые считаете наиболее вероятными. Выберите ту, которую сможете проверить легко и быстро. Не предполагайте, что всё должно быть чрезмерно сложным, чтобы иметь ценность, поскольку часто самый простой эксперимент даёт самый недвусмысленный результат. Просто сделайте эксперимент! А если вы сможете уложиться в один день, тем лучше.

Это было наше наследие, переданное от Джули Аксельрода его ученикам, включая Сола, а затем от Сола мне. В конечном итоге я передам его своим ученикам, а они своим, в нерушимой цепи методологии и философии, которая, я уверена, будет продолжать властвовать ещё долго после того, как нас всех не станет.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Щедрым жестом руки Сол показал мне, где я буду работать, назначив мне лабораторный стол мраморную плиту высотой по грудь с ящиками внизу и полками вверху. А теперь идите найдите Кена Тейлора, приказал Сол своим лучшим отеческим тоном. Он покажет вам, как делать гистаминовый анализ.

Анализ это процедура, лежащая в основе экспериментальных исследований. Он даёт нам, учёным, метод измерения количества химического вещества, такого как нейромедиатор, в серии образцов, например тканей или крови. Смысл в измерении! Прежде чем вы сможете задавать серьёзные вопросы, вы должны быть в состоянии придать числовое значение химическим веществам в каждом из ваших образцов число, которое соответствует высокой или низкой концентрации изучаемого вами вещества.

Кен, как оказалось, был невероятно красивым новозеландцем, который регулярно организовывал пятничные вечеринки кафедры в пабе. Он также был очень сосредоточенным исследователем и строгим в своих инструкциях. Его присутствие за моим лабораторным столом было абсолютно эротичным, что усиливало моё желание быть лучшей в том, чему бы он меня ни учил. Но я скрывала свои чувства и тщательно избегала любых женских уловок. Я была хорошо натренирована почти религиозным подходом к науке мисс Оппенгеймер в Брин-Море, и, хотя я сопротивлялась её подходу, я не собиралась рисковать и позволить, чтобы меня здесь, в Хопкинсе, сочли недостаточно серьёзной студенткой. Вместо этого моё отношение было как у послушницы в Церкви Науки, которой преподаёт её первый катехизис молодой энергичный священник. Позже, когда у меня появилась своя лаборатория, я увидела потенциал объединённой мужской и женской энергии как позитивной силы для занятия великой наукой.

В течение следующих нескольких недель Кен ввёл меня в курс дела. Гистамин это химическое вещество, обычно выделяемое клетками иммунной системы, вызывающее аллергические реакции, такие как чихание и зуд (поэтому мы принимаем антигистаминные препараты для облегчения симптомов аллергии). Вопреки общепринятому мнению, Кен и Сол недавно обнаружили гистамин в мозге, что привело их к предположению о возможности того, что гистамин может быть нейромедиатором ещё одним из информационно-переносящих химических веществ мозга, которые они идентифицировали. Даже тогда я знала, что исследования нейромедиаторов были самым горячим направлением, и я была на седьмом небе от счастья, что участвую в любой его части.

Вскоре я вошла в ежедневную рутину. Моей первой работой каждое утро было пронумеровать пятьдесят пробирок и поместить их на штатив. Сделав это, я получала от Кена дневные образцы тканей мозга и равномерно распределяла их по пронумерованным пробиркам. Затем начиналось самое интересное. Используя тонкую, деликатную, выдуваемую вручную стеклянную трубочку, называемую пипеткой, я тщательно переносила крошечные количества различных веществ в пробирки это был первый из примерно десяти шагов, которые к концу дня превращали каждую пробирку в числовой результат.

Позже я узнала, что гистаминовый анализ, который я делала, был основан на ранних работах самого Сола. Разработка метода проведения измерения, которую он сделал, работая с Джули Аксельродом, была первым крупным достижением Сола в лаборатории, и этот метод теперь служил звеном в процессе определения, является ли гистамин нейромедиатором.

То, что мы делали с гистаминовым анализом, является примером того, как разворачивается большинство биомедицинских исследований. Сначала открывается техника, которая даёт ответы на вопросы, ранее не поддававшиеся ответу. Затем мы используем эту новую технику в высшей степени, применяя её ко всем возможным вопросам, которые могут быть актуальны или представлять дальнейшую исследовательскую ценность, пока мы не исчерпаем возможности или пока какая-нибудь новая техника не сделает предыдущую устаревшей.

Я любила сидеть за своим лабораторным столом день за днём, пипетируя свои химикаты и нося свой накрахмаленный белый лабораторный халат. (Только в голливудских фильмах учёные носят белые халаты. В реальной жизни их носят новички, а не настоящие учёные.) Я любила это так сильно, что для меня было обычным делом проводить в лаборатории десять и более часов подряд. Атмосфера была заряженной, часто очень интенсивной, что создавало особое ощущение живости. Я расцветала в бесконечных разговорах обо всём от науки до искусства и политики.

Вскоре я осознала негласную, но формальную иерархию в лаборатории. Ранг, казалось, был вопросом стажа. Те, кто был там дольше всех, обычно имели больше власти если только вы не были женщиной. (В этом случае а это был редкий случай, поскольку в таких важных лабораториях, как у Сола, было не много женщин вас воспринимали не как мудрого старшего, а как старую туфлю: удобную, безвредную, надёжную.) Продвижение происходило в результате ухода вышестоящих, чтобы начать свою собственную карьеру, позволяя теперь уже опытным послушникам занимать их места. Но так было не всегда. Занятие горячей наукой приносит свои плоды. Любое крупное открытие может вывести подчинённого прямо на вершину с чем мне предстояло столкнуться лично в не слишком отдалённом будущем.

После нескольких месяцев практики в гистаминовом анализе, когда мои данные стали кристально чистыми, а техника хорошо отточенной, меня вызвали на собеседование перед группой старших учёных программы. Их целью было безжалостно допросить меня о каждом аспекте гистаминового анализа, чтобы определить, достойна ли я перейти на следующий этап программы. Хотя я тщательно подготовилась, я так нервничала под их холодным и недружелюбным взглядом, что внезапно ничего не могла вспомнить.

В мгновение ока мои дознаватели разрушили те небольшие знания, которыми я обладала, наслаждаясь, казалось, каждой минутой моего испытания. Как я поняла позже, это был для них ритуал, как дедовщина в братстве, который ставил молодых учёных на место, напоминая им, что они на самом деле ещё мало знают.

Спустя некоторое время после того, как я выдержала эту тревожную маленькую игру, мне сказали, к моему огромному облегчению, что я прошла аттестацию и теперь мне разрешено перейти к следующему этапу выбору оригинального исследовательского проекта для моей докторской диссертации. Я хорошо понимала, что без докторской степени у меня нет надежды когда-либо стать настоящим учёным. Те, кто останавливались на уровне магистра, навсегда оставались у лабораторного стола, и их редко упоминали в научных работах, независимо от того, насколько велик был их вклад. Но как только у меня будет докторская степень а это было моим планом с самого начала, я буду в клубе, и всё, что мне нужно для вступления, это выполнить оригинальное исследование, достаточно хорошее для публикации в уважаемом научном журнале.

Посовещавшись с Солом, мы решили, что для моей диссертации я должна работать над механизмом обратного захвата холина. Один из постдоков Сола, Хэнк Ямамура, уже использовал формулу Сола для измерения обратного захвата холина в мозге. Теперь Сол поручил мне продолжить его исследования, измерив его в подвздошной кишке морской свинки (исследование, связанное с работой, проводимой в лаборатории в Шотландии, где они изучали роль различных нейрохимических веществ, связывающихся с ещё не идентифицированными рецепторами на клеточных поверхностях в подвздошной кишке морской свинки, вызывая сокращение мышц).

Подвздошная кишка, верхняя часть тонкого кишечника, содержит холинергический нерв, который выделяет нейромедиатор ацетилхолин. Это была ещё одна возможность быть частью исследований нейромедиаторов, которые так волновали меня, когда я только приехала, но мой энтузиазм был заметно приглушён. Я не могла не думать, что это скучно и вторично, своего рода переходящий проект с довольно предсказуемым результатом, который ни вдохновлял, ни волновал моё воображение.

Отложив в сторону своё отвращение, я погрузилась в работу. Это был мой первый опыт подготовки научного эксперимента с нуля, полагаясь лишь на несколько более ранних отчётов, и после нескольких попыток он у меня заработал. Я помню, как думала о докторе Франкенштейне, когда организовывала процедуру: сначала удалила участок кишки морской свинки, затем промыла его буферным раствором, чтобы это действовало как клизма. После этого я препарировала её до мышцы, которая была густо усеяна нервами. Затем я измельчила мышцу на фрагменты, содержащие нейроны, и поместила их в стаканы, добавив радиоактивную форму холина. Горячий холин действовал как индикатор, давая сигнал, который можно было легко измерить, показывая, что он быстро поглощается нейронами в содержащей нервы мышце и превращается в нейромедиатор ацетилхолин.

Холиновый анализ был проектом мясо и картошка, верным путём к лёгкой докторской степени, за который любой здравомыслящий кандидат был бы благодарен. Я трудилась над ним неделями, но оставалась совершенно равнодушной в процессе.

Пока я всё ещё находилась на стадии подготовки этого ненавистного холинового проекта, я наткнулась на объявление на доске объявлений кафедры о лекции доктора Педро Куатрскасаса, эндокринолога и недавно назначенного профессора фармакологии в Хопкинсе. Лекция предлагалась как часть серии кафедры и служила способом для известного исследователя из Национального института здоровья представить себя и свою работу преподавателям и студентам Хопкинса.

Если кто-то здесь когда-нибудь и получит Нобелевскую премию, сказал мне Сол, так это будет Педро!

Я отметила свой календарь и начала собирать информацию о предстоящей лекции.

Доктор Куатрскасас, как я выяснила, был частью одной из команд НИЗ (Национального института здоровья), которая первой изолировала и измерила рецептор на поверхности клеточной стенки рецептор для гормона инсулина. Как объяснялось ранее, возможность реально измерить рецептор означала, что одна из величайших загадок современной медицины была решена. Ключевым элементом его метода была многоканальная машина (Multiple Manifold Machine) устройство, созданное для Маршалла Ниренберга для экспериментов, которые он проводил за несколько лет до этого в NIH, когда пытался расшифровать код ДНК-аминокислот. Triple M, как я её называла, произвела революцию в фильтрации процессе, который позволяет быстро отделять связанные лиганды от несвязанных, делая возможным измерение специфического связывания с рецептором. Ожидалось, что на своей лекции доктор Куатрскасас покажет, как он и его команда использовали это устройство для открытия рецептора инсулина.

В день лекции я пришла пораньше и стояла в вестибюле лекционного зала вместе с ожидающей толпой. Сол не смог присутствовать сам, но настоял, чтобы я пошла, и потребовал, чтобы я по возвращении сделала ему полный отчёт. Возбуждение в воздухе было почти осязаемым необычное начало для кафедральной лекции, и я помню чувство предвкушения, что то, что мы услышим, будет далеко не обычным. Это была наука, которая только что стала прорывом, передний край! Когда двери открылись, я вошла и поспешила на место в первом ряду.

Внутри зал гудел. У кафедры стоял лектор не особенно внушительная фигура, но тем не менее привлекательный и интересный мужчина, его латиноамериканское наследие было заметно в блеске тёмных глаз и, когда он говорил, в его выразительном энтузиазме по поводу своей темы. Все взгляды в зале внимательно следили за ним, когда он расхаживал взад-вперёд, показывая график за графиком, кривую за кривой, доказывая вне сомнений, что он действительно открыл метод измерения инсулина по мере его связывания со специфическими рецепторами на жировых клетках, а также с рецепторами на клетках печени, опосредуя поступление и хранение сахара в этих клетках.

Когда его выступление подходило к концу, он посмотрел прямо на меня, остановившись на мгновение, чтобы одарить меня потрясающей улыбкой, когда наши глаза встретились. Знал ли он, что я аспирантка Сола и что Сол послал меня оценить его? Я не могла сказать наверняка, но решила на месте, что он тот, с кем я хочу работать. Как только я вернулась в лабораторию Сола, я подала заявку на ротацию в лабораторию доктора Куатрскасаса как часть требований моей учебной программы.

Через несколько дней после лекции Сол и его жена пригласили нас с Агу на небольшой званый ужин к себе домой, где единственными другими гостями были Педро Куатрскасас и его жена. Я была в восторге и чувствовала себя очень польщённой, что Сол включил меня в такое интимное собрание меня, простую аспирантку!

Именно на этом ужине я впервые испытала мощное и романтическое притяжение занятия большой наукой. Слушая их разговор, я чувствовала, что ничто не может сравниться с обучением и работой в компании таких мужчин. Меня восхищало всё: сплетни, политика, прорывы, даже чувство конкуренции с другими лабораториями. Мне всё это нравилось, хотя по наивности, я на самом деле, очень мало об этом знала.

Именно на этом ужине меня подтолкнули дальше по пути, который привёл меня к делу моей жизни. Это произошло во время разговора, который начался, когда Сол вежливо спросил нас с Агу о жизни в армии. Агу начал военную службу в звании капитана, будучи резервистом во время колледжа и аспирантуры, и поскольку у него было больше опыта, чем у его коллег, он в то время руководил психологической лабораторией в Эджвудском арсенале. Разговор перешёл к нашему опыту в учебном лагере в Техасе, где, как я объяснила, я провела три недели лёжа на спине в госпитале, напичканная морфином опиатного происхождения и не чувствуя боли. Я упомянула, что взяла с собой копию книги Аврама Гольдштейна Принципы действия лекарств, которую неоднократно пыталась читать в больнице, но так и не продвинулась дальше раздела об опиатных рецепторах.

Было удачно, что я упомянула книгу Гольдштейна и мой опыт приёма морфина на одном дыхании, потому что это напомнило Солу о его собственном интересе к теме опиатного рецептора. Фактически, в то же самое лето, которое я провела лёжа на спине, Сол был участником Гордоновской конференции эксклюзивного, престижного научного собрания. Сам Аврам Гольдштейн был одним из докладчиков, и на конференции он изложил план того, как он намеревается открыть опиатный рецептор в мозге.

Сол скептически отнёсся к методу, предложенному Гольдштейном, который казался грубым и, вероятно, не способным выделить надёжный сигнал из тысяч химических веществ, содержащихся в любой отдельной капле нейросока. Но сам проект его заинтересовал. После конференции Сол нашёл некоторые статьи Гольдштейна и принёс их в свой кабинет, намереваясь изучить их дальше.

Опиатный рецептор? спросила я Сола на следующий день в его кабинете, когда он протянул мне одну из статей Гольдштейна на эту тему.

Да, он похож на рецептор инсулина только для морфина, ответил Сол.

Последовала интригующая дискуссия, в ходе которой я узнала, что найти рецепторы в мозге, как ожидалось, во много раз труднее, чем найти их в остальном теле. На момент нашего разговора был найден только один рецептор для известного нейрохимического вещества. В эксперименте, который я описывала ранее в своей лекции, француз Жан-Пьер Шанжё как раз недавно изолировал и измерил рецептор ацетилхолина в электрическом органе электрического угря. Но это считалось особым случаем. Целых 20 процентов электрического органа этого вида угря состояло из рецепторов ацетилхолина огромная мишень по сравнению с одной миллионной процента мозга, на которую, по оценкам, приходился опиатный рецептор. Что делало поиск опиатного рецептора ещё более проблематичным, как сказал Сол, так это то, что, хотя были найдены рецепторы для химических веществ, производящихся внутри организма (эндогенных), таких как инсулин и ацетилхолин, никто никогда не находил рецептор, который подходил бы для лекарств, происходящих вне организма (экзогенных), опиатов, таких как морфин, героин или марихуана.

Слушая, я вспоминала свои испытания в армейском госпитале и то блаженное состояние сознания, которое испытывала каждый раз, когда мне делали инъекцию болеутоляющего морфина. Опиатный рецептор! Вот была цель, которую я легко могла представить себе следующей, проект, достойный моих мечтаний, моих амбиций, моих устремлений. Принять участие в разгадке тайны того, как опиаты производят свои магические, потусторонние эффекты что может быть захватывающе? Найти рецептор для морфина препарата, из-за которого велись войны, терялись королевства, мистического вещества, которое пронизывало сочинения Кольриджа и Де Квинси и было частью революции в области чувств, произведённой великими романтиками XIX века Байроном, Шелли, Китсом и Вордсвортом. Морфин был назван в честь Морфея, греческого бога сновидений, и это был препарат, который я знала лично, препарат, который зачаровал меня своим действием на разум и тело.

В ту ночь я решила попросить Сола позволить мне сменить проект, оставить анализ обратного захвата холина и начать поиск опиатного рецептора. Я знала, что он считает поиск опиатного рецептора почти невозможным, и предполагала, что он вряд ли поручит такое кандидату на докторскую степень. Но мне было всё равно. Его скептицизм только добавлял блеска, усиливал привлекательность. И, кроме того, это был бы оригинальный проект а не переходящий, основанный на чьих-то чужих исследованиях, который, как он знал, я находила скучным. Я помню, что чувствовала вдохновение и думала, с моей тогдашней несколько ограниченной точки зрения, что если я преуспею, то, возможно, даже стану знаменитой как аспирантка, которая действительно выполнила захватывающую и оригинальную работу для своей докторской диссертации.

Когда я подошла к Солу, он был настроен неоднозначно.

Это дело рискованное, предупредил он меня. Исследование холина это надёжный проект, легко достижимый, настаивал Сол. Ты уверена, что хочешь рисковать, когда у тебя есть верное дело?

Абсолютно уверена, ответила я.

Что ж, прочти внимательно статью Гольдштейна и подумай, как бы ты подошла к этому проекту, сказал он мне.

Когда я читала статью и размышляла о её содержании, одна мысль выделялась в моём сознании: что бы мог сделать Гольдштейн, если бы у него была машина Педро?

ПОРОГ

Был 1972 год, и администрация Никсона только что начала полномасштабную войну с наркотиками. Героин и героиновые наркоманы должны были встать в центре кампании Никсона, и администрация объявила о выделении более шести миллионов долларов на исследования наркозависимости. В СМИ было много разговоров о возможности создания волшебной пули нового лекарства для лечения героиновой зависимости, но в лаборатории мы знали, что все эти разговоры всего лишь разговоры; мы понятия не имели, как опиаты и героин действуют на мозг. Сол уже сосредоточил своё внимание на исследованиях амфетамина, написал заявку на грант и подал её в недавно созданный Национальный институт по борьбе со злоупотреблением наркотиками. Учитывая историю Сола по успешному получению денег на свои проекты, не было сомнений, что он получит финансирование и на этот раз.

Как исследователи на передовом крае нейронауки, мы знали, что все разговоры о создании новых лекарств в борьбе с зависимостью не имеют смысла. Как мы могли создать лекарство для борьбы с наркозависимостью, когда механизм действия опиатов, таких как героин и морфин, в людях всё ещё был так далёк от понимания? Для любых реальных прорывов в борьбе с зависимостью логичным первым шагом было бы найти опиатный рецептор. И поэтому Сол, чей блеск отчасти заключался в сочетании огромных скачков воображения с равными дозами консервативной науки, добавил очень краткое приложение к своему предложению по амфетамину, запрашивая средства на поддержку исследований, направленных на поиск опиатного рецептора.

Пока Сол ждал, когда бюрократия даст нам зелёный свет, я отправилась в лабораторию Педро на двухмесячную ротацию. Моей миссией было получить практические знания о Triple M и о том, как Педро использовал её для понимания и измерения рецептора инсулина.

Лаборатория Педро пульсировала круглосуточно. Мне нравился этот грациозный, но захватывающий ритм самба по сравнению с рок-н-ролльным темпом, к которому я привыкла в лаборатории Сола. Но в глубине души я оставалась сосредоточенной на своей цели: практиковаться и оттачивать свои навыки в подготовке к моему скорому началу поиска опиатного рецептора.

Сам Педро придерживался довольно регулярного графика, чтобы проводить время с семьёй за ужином, но его студенты и постдоки засиживались далеко за полночь, часто оставаясь за своей работой до первых признаков света. В лаборатории Педро появлялся с апломбом шоумена. В отличие от Сола, который обычно был занят не менее важными делами в другом месте, Педро любил появляться именно в тот момент, когда должен был выполняться самый критический этап эксперимента, придавая ему свой особый оттенок и демонстрируя нам свои техники.

Основная деятельность лаборатории была сосредоточена на попытках Педро расширить свою более раннюю работу с рецептором инсулина. Поскольку команда, сделавшая открытие, теперь распалась, шла бешеная гонка за тем, что в науке называют последующими открытиями. Поскольку он был одним из членов первоначальной группы, Педро мог распоряжаться щедрым финансированием и персоналом в этой рискованной гонке с конкурентами. Как и можно ожидать от большинства научных достижений, возник спор о том, кто на самом деле нёс ответственность за успешное открытие рецептора инсулина, и кто получит последующие премии. В Хопкинсе ходил слух, что Педро отвечал за большую часть работы и что именно его способность производить чистый, активный, радиоактивный инсулин позволила группе в конечном итоге доказать существование рецептора инсулина.

Прежде чем приступить к работе с Triple M, Педро хотел, чтобы я завершила кое-какие незаконченные дела по эксперименту, который он начал незадолго до того, как покинуть НИЗ и перейти в Хопкинс. Вместе с нобелевским лауреатом Крисом Анфинсоном он создал так называемую аффинную колонку передовую технологию для очистки молекул, которая использует естественное сродство одной молекулы к другой для очистки ферментов из раствора. Он поручил мне использовать эту технику для попытки изолировать важный фермент. Живые существа используют сотни ферментов белковых катализаторов, которые эффективно проводят за секунды химические реакции, на которые в пробирке ушли бы недели (если бы они вообще могли произойти).

Неделями я была любимицей лаборатории Педро, загружая клеточный суп в стеклянную колонку и успешно накапливая чистую форму ферментов. Однако в середине процесса Педро получил известие, что конкурирующая лаборатория нас опередила. Они завершили очистку, пока мы всё ещё трудились. Однажды утром он вошёл в лабораторию, хлопнул статьёй на мой стол и вышел, не сказав ни слова. Я прочитала документ и, по своей наивности, подумала: Отлично! Наша работа подтверждена. Но с точки зрения Педро, значение имело только то, что конкурирующая лаборатория нас опередила. Эксперимент был окончен. Нас опередили, и, поскольку Педро не интересовала последующая работа, меня быстро сняли с проекта. Оглядываясь назад, я понимаю, что этот инцидент был моим первым близким знакомством с игровой тактикой, которая происходит в большой лиге, где победа это всё.

Я утешила себя тем, что научилась измерять рецепторы инсулина с помощью Triple M. Каждый день я пропускала через фильтрующий механизм мою клеточную смесь, содержащую радиоактивный инсулин и мембраны клеток печени. Радиоактивный инсулин действовал как лиганд, сначала связываясь со своим рецептором, затем соскальзывая, затем снова связываясь и высвобождаясь. Пока рецептор оставался во влажном состоянии, эта активность продолжалась бы без остановки. Мы искали способ быстро высушить органический материал и захватить лиганд в связанном состоянии, в то время как несвязанные вещества смывались.

Triple M Педро обеспечивала передовую быструю фильтрацию. С помощью Triple M можно было высыпать многочисленные пробирки на фильтрующий механизм одну за другой. Клеточный суп всасывался со странным звуком вввхууущщщ, оставляя только связанный материал, прилипший к рецептору. Triple M отлично работала с рецептором инсулина, но поможет ли она нам найти опиатный рецептор?

Благодаря связям Сола, а также его безупречной репутации, грантовый комитет выделил нам деньги на исследование опиатов, но они скептически относились к нашим шансам. Вместе с одобрением финансирования комитет прислал письмо, подстраховываясь на случай, если мы провалимся, чего они, очевидно, и ожидали. Насколько они были обеспокоены, наши шансы были от ничтожных до нулевых. Действительно, если бы кто-то другой, а не Сол Снайдер, имел смелость подать такое предложение, оно, безусловно, было бы отклонено и никогда не увидело бы дневного света.

ЭКСПЕРИМЕНТ

Эксперимент делится на две части: сначала планирование, затем реализация. Но редко они следуют друг за другом гладко.

Мой план эксперимента был разработан с учётом работы Педро над рецептором инсулина, особенно заимствуя технику быстрой фильтрации, которую я изучила на его Triple M. В то же время я учитывала работу Аврама Гольдштейна. В статье, которую Сол мне дал, Гольдштейн описывал свои попытки изолировать опиатный рецептор методом, включавшим измельчение мозга мышей в раствор и добавление радиоактивных опиатов. Затем эта кашица очень быстро вращалась в центрифуге, в результате чего клеточные ядра и нервные окончания разделялись на разных скоростях.

И Солу, и мне было очевидно, что метод Гольдштейна по ряду причин не мог работать. Судя по рукописным заметкам, которыми Сол исписал всю статью Гольдштейна, он считал, что одна из проблем Гольдштейна заключалась в том, что радиоактивная метка на его связывающем веществе была недостаточно горячей. Он сделал такой вывод, потому что, хотя сигнал и был найден, он был не очень чётким и отчётливым. Поэтому в нашем эксперименте мы решили сфокусироваться только на одном опиате морфине и добиться того, чтобы он был настолько горячим, насколько позволяли существующие технологии, что было серьёзной задачей. Сегодня существуют каталоги, из которых вы можете заказать любое количество уже очищенных радиоактивных опиатов, но тогда нам приходилось отправлять холодный морфин в специальную лабораторию для мечения радиоактивными изотопами. Когда мы получали его обратно, нам приходилось пропускать его через процесс очистки, чтобы отделить любые возможные загрязнители. Это был решающий шаг, поскольку если бы наш горячий морфин был загрязнён, он не дал бы сигнала, достаточно чёткого, чтобы его мог уловить счётчик.

Хотя Гольдштейну не удалось заставить свой эксперимент работать, у него была умная идея, которую мы сочли полезной для реализации нашего собственного эксперимента. Поскольку морфин в его супе мог неспецифически связываться с чем угодно, ему нужен был способ показать, что он связывается именно с опиатным рецептором, а не с каким-то артефактом, то есть с чем-то, что было создано в искусственной среде пробирки. Для этого он использовал стереоизомер синтетический опиат, специально разработанный в лаборатории и имеющий две зеркальные формы. Обе формы имеют одинаковую химическую структуру, но левовращающая версия, называемая леворфанолом, является чрезвычайно сильнодействующим опиатом, в то время как правовращающая версия, называемая декстрофаном, почти инертна.

Гольдштейн пометил две формы опиата радиоактивной меткой и смешал каждую в пробирке со своим клеточным супом. Затем он предсказал, что только сильнодействующий опиат леворфанол будет связываться с рецептором, потому что только он имеет правильную конфигурацию (или подгонку) для этого. Другой опиат, декстрофан, имел неправильную форму, чтобы подойти к рецептору, подобно тому, как правая рука имеет неправильную форму, чтобы влезть в левую перчатку. Предсказание Гольдштейна о том, что пробирки, инкубированные с радиоактивным леворфанолом, покажут более высокие числа на счётчике, отражая более высокую степень связывания по сравнению с радиоактивным декстрофаном, подтвердилось, но разница была настолько мала менее 2 процентов, что никто не поверил в это. И никто не смог повторить это. Тем не менее Гольдштейн напал на след, и Сол и я намеревались полностью использовать это. Чего я не знала, так это того, что Сол также осознал возможность совершить победный ход, обойдя Аврама и уйти с призом.

Оглядываясь назад, я вижу, как охотно я приняла этот мачо-этос ожесточённое соперничество, конкуренцию за признание и непреодолимое стремление сделать крупную ставку, независимо от того, кто пострадает в процессе. Из-за отсутствия каких-либо женских ролевых моделей я думала, что для достижения больших прорывов в науке нужно быть жёсткой и агрессивной. Большинство женщин, которых я видела, застревали на нижних ступенях иерархии, редко поднимаясь выше своих назначенных постов, всегда вмешиваясь, чтобы выполнять чёрную работу, а затем становясь невидимыми, когда наступало время раздавать заслуги.

Со мной этого не случится, поклялась я. Голая амбициозность, пропитывавшая атмосферу как в лабораториях Сола, так и Педро, влияла на меня. Я начинала мечтать о том, каково это распоряжаться деньгами и ресурсами для управления собственной лабораторией. Из того, что я наблюдала, единственным способом добиться этого было сделать действительно великое открытие, и мне пришло в голову, хотя тогда ещё мимолётно, что опиатный рецептор может стать моим билетом наверх.

Каждое утро я готовила свою смесь суп дня, состоящий либо из гомогенизированного мозга крысы, либо из измельчённого кишечника морской свинки, с добавлением нового, более горячего радиоактивного морфина. Однако для приготовления моего супа мне нужно было преодолеть одно препятствие мою затянувшуюся брезгливость по поводу убийства крысы для получения свежего мозга. Я ещё ни разу не убивала животное, избегая этого вопроса с тех пор, как мисс Оппенгеймер позволила мне пройти в Брин-Море. Но теперь мне нужно было сделать это. И это не давалось мне само собой.

Я знала, что должна взять себя в руки, если хочу добиться успеха, и поэтому начала постепенный процесс перенастройки моей нервной системы за добрую неделю до моего первого дня работы над проектом опиатного рецептора. Каждый день я заставляла себя стоять немного ближе к двери комнаты, где проводилось умерщвление. Через несколько дней я смогла стоять в дверях и смотреть, как животных обезглавливают процедура, выполняемая с помощью небольшой скользкой гильотины, позволяющая быстро извлечь мозг и погрузить его в холодный жидкий буфер, который сохранял нейроны живыми и питаемыми, одновременно замораживая внутреннюю химию. Вскоре я смогла стоять прямо рядом со столом и наблюдать. Затем я убила одну сама. Мои руки дрожали, сердце колотилось, но я заставила себя сделать это. Это было настолько травматично, что после первого раза мне пришлось сесть, чтобы восстановить самообладание.

Со временем это испытание стало легче, но никогда оно не стало тем, что я могла бы делать с полным отсутствием чувств, холодно или жестоко. В этом всегда был ритуал, осознание того, что это жертва жизни ради жизни. Принесение жизни этих животных ради исследований для потенциальных лекарств, которые спасут человеческие жизни, казалось мне справедливым обменом, особенно если делать это с уважением и без причинения страданий.

Некоторые будут спорить, что человеческая жизнь не ценнее жизни животного, и хотя я хорошо понимаю эту точку зрения, когда дело доходило до выбора, я сделала тот, который считала правильным. Эти белые крысы были выведены для исследований, и учёные используют их способами, которые я считаю приемлемыми. За свою карьеру я никогда не видела, чтобы с животными обращались жестоко или убивали способами, которые способствуют страданиям. И если это происходило в прошлом, как утверждают активисты против прав животных, сейчас это больше не может иметь места. Сегодня существуют строгие правила, защищающих животных, используемых для экспериментов, и исследователи должны обращаться в комитеты за одобрением своих методов тестирования.

Но вернёмся к моему эксперименту. После периода инкубации органов животных с горячим морфином я выливала свой суп в машину быстрой фильтрации Triple M, которую мне одолжил Педро, и смывала несвязанный материал, оставляя связанный лиганд высыхать прямо на рецепторе.

Но как понять, был ли рецептор действительно опиатным рецептором, а не чем-то иным, с чем связался лиганд? Следуя примеру Гольдштейна, я вводила стереоизомерный опиат декстрофан в свой суп вместе с радиоактивным морфином. В другую пробирку я помещала леворфанол. Поскольку декстрофан имел неправильную форму, я знала, что он не будет конкурировать с морфином за место на рецепторе, поэтому я могла ожидать относительно высоких показателей, показывающих, что горячий морфин связался. Леворфанол же будет конкурировать, выбивая горячий морфин прямо с рецептора, и, таким образом, снизит мои показатели. Я рассудила, что разница между двумя показателями высоким для смеси с декстрофаном и низким для смеси с леворфанолом даст измерение опиатного рецептора.

При разработке новой техники, такой как наша, практическое правило состоит в том, чтобы сначала попробовать наименее сложную комбинацию условий и ингредиентов и надеяться, что она сработает. Если это не так, и вы столкнулись с провалом эксперимента, вы можете вернуться и попытаться определить, какая из переменных время, температура, концентрации, количество промывок и так далее привела к ошибке. Каждый эксперимент подобен длинной цепи, которая настолько прочна, насколько прочно её самое слабое звено. Чтобы этот эксперимент сработал, я знала, что должна найти это слабое звено, и для этого мне нужно быть настойчивой, сохраняя серьёзную сосредоточенность на смешивании ингредиентов каждого дневного коктейля, а также на других переменных.

Двери моего мира захлопнулись, когда я направила всю свою энергию на поиск опиатного рецептора. Каждый день я меняла рецептуру, надеясь создать идеальный инкубационный раствор для моего морфина, чтобы он показал специфическое связывание с опиатным рецептором. Обычно я работала долгие часы, перенося содержимое последней пробирки около 7 или 8 вечера. Затем мне нужно было поместить их все в счётчик устройство, которое отслеживало радиоактивность в каждой пробирке, примерно, как счётчик Гейгера. Счётчик звучал как игровой автомат, когда отсчитывал радиоактивность в числах, которые затем распечатывались на бумаге.

Я любила комнату счёта чувство, которое не разделяли многие мои коллеги-студенты. Это было место, где истину нельзя было приукрасить: либо вы преуспели, либо нет, потому что в комнате счёта не было середины. В её четырёх стенах не было необычным слышать вопли, стоны или случайные радостные вопли.

Я помню, как каждую ночь помещала свои образцы в счётчик и, словно наседка, парила над ним, слушая, ожидая первых щелчков и читая короткую молитву об успешном исходе эксперимента.

Затем я шла домой, надеясь, что, когда вернусь на следующее утро, будут какие-то числовые результаты, которые сделают нашу работу стоящей.

Я также была влюблена в сырые данные, которые машина выдавала на узкой бумажной ленте, похожей на ленту арифмометра. Утром я осторожно собирала данные на этих бумажных лентах, чтобы занести их в свой лабораторный журнал. Это было для меня почти церемонией, и это усиливало моё желание прийти утром и узнать результаты предыдущей ночи.

Моя преданность расчетам была частью романтики. После сбора следует анализ сканирование данных в поисках той конкретной картины, которую мы надеялись увидеть. Затем я выполняла обработку, или организацию данных, чтобы сделать картину более чёткой. Я любила всё это.

К сожалению, мои данные по опиатам не давали ничего для обработки или анализа. День за днём был только смутный шум, одна бессмыслица. Я не могла даже повторить слабый сигнал Гольдштейна. Проходили недели, а у меня всё ещё не было хороших новостей, чтобы положить на стол Сола. Меня начали терзать приступы отчаяния. Моя работа была моим ребёнком, ребёнком, зачатым моим воображением, но теперь я боялась, что он будет абортирован. Иногда у меня возникало желание заплакать, когда я заполняла свой журнал бессмысленными числами, и часто мне приходилось бороться с искушением выбросить журнал в мусорную корзину.

Я платила свою цену, как говорится, учась тому, что правильно поставить эксперимент это часто вопрос выяснения того, что именно идёт не так. Каждый день я ехала сорок пять минут до лаборатории с армейской базы, где мы жили в Эджвуде, и снова и снова пересматривала свою работу, выискивая, где я могла ошибиться, или что я могла сделать, чтобы числа что-то значили. Но, несмотря на мои исчерпывающие попытки манипулировать условиями и материалами, я продолжала получать бессмыслицу.

Моя интуиция подсказывала мне, что опиатный рецептор существует. Когда я углубилась в литературу, я отметила, что несколько экспертов по опиатам заявляли, что не могут его найти, поэтому, по их мнению, он не мог существовать. Они игнорировали тот факт, что химики годами разрабатывали новые синтетические опиаты, основываясь на теориях и гипотезах об опиатном рецепторе. Даже на этом раннем этапе моей карьеры я придерживалась одного из главных манифестов моего наставника и отказывалась верить экспертам. Я приняла Подвергай сомнению авторитеты как свой девиз и знала, что должна жить в соответствии с ним, особенно сейчас, когда эксперты, казалось, побеждали.

Снова неудача, и снова ни намёка на сигнал. Безусловно, Сол был прав насчёт необходимости более горячей метки, но, очевидно, этого было недостаточно. В цепи было ещё одно звено, которое нужно было укрепить, прежде чем я увижу достаточно чёткий сигнал на счётчике. Я вернулась к своему супу и продолжала бесконечно возиться с другими переменными в надежде, что что-то сработает.

Две вещи поддерживали меня в это время. Во-первых, моё увлечение романтикой опиума и той ключевой ролью, которую он сыграл в романтическом движении XIX века. Меня зачаровывала возможность понять механизм действия препарата, который вдохновил целое поколение художников и литераторов, вызвав тем самым революцию в мысли и чувствах, прокатившуюся по Европе в то время. Идея о том, что в человеческом мозге существует механизм, который позволял всему этому происходить, и что я могла бы его открыть, была абсолютно захватывающей для меня. Когда я не была в лаборатории, я часами исследовала всё, что можно было прочитать на эту тему, погружаясь глубоко в стеллажи и изучая статьи, датированные началом века, когда героин первая синтетическая версия опиума начал свою печально известную публичную карьеру. Разрекламированный как не вызывающее привыкания лекарство от кашля компанией Bayer (позже известной своим аспирином), он в конечном итоге был признан вызывающим привыкание и позже был криминализирован.

Другая причина, по которой я упорствовала, была чисто научной. В медицинской литературе я нашла обзор, в котором упоминалась недавняя работа доктора Ханса Костерлица, немецкого фармаколога, бежавшего из гитлеровской Германии на Британские острова и проводившего исследования в Университете Абердина в Шотландии. Он доказал, что смог манипулировать подвздошной кишкой морской свинки, используя такие опиаты, как кодеин, морфин, героин и демерол, для вызывания запора in vitro. Он также подчеркнул, что эти же опиаты участвуют в аналгезии человека, или облегчении боли. Как это могло быть, задавалась я вопросом, если только в человеческом мозге и в кишечнике морской свинки нет идентичных опиатных рецепторов?

Я знала, что опиатный рецептор существует, и если мне не удаётся его найти, это может означать только то, что я неправильно провожу эксперимент. Я продолжила кропотливую работу по изменению переменных, пытаясь найти способ получить сигнал от горячего морфина и затем измерить его на фоне стереоизомеров. Если бы я смогла это сделать, я верила, что смогу показать наверняка, что опиатный рецептор действительно существует.

ЭВРИКА!

В разгар этих мучений Сол отправил меня и другую студентку, Энн Янг, в Нэшвилл, штат Теннесси, на интенсивный учебный курс, финансируемый Американским колледжем нейропсихофармакологии. Пятьдесят выдающихся американских аспирантов были отобраны для участия в программе, которая должна была основательно внедрить в нас господствующую биомедицинскую парадигму и дать нам возможность соприкоснуться с научными суперзвёздами фармакологии.

В последний день программы большие шишки прилетели на роскошный банкет, устроенный в их честь, а затем снова улетели. Все они были красивыми, счастливыми, сверкающими и мужчинами, и я была зачарована. Некоторых из них я знала по имени из разговоров с Солом. Среди них был доктор Джулиус Аксельрод, который воздержался от выступления, как и подобало его всё ещё новоиспеченному нобелевскому статусу.

Я встретила Джули ранее в том же году, всего через несколько месяцев после того, как он получил Нобелевскую премию. Мы были в Чикаго, чтобы посетить фестшрифт [мероприятие в честь юбилея], который Сол организовал в честь Джули. Сол представил меня на ужине, подтащив меня, взволнованную, к столику Джули и с гордостью назвав моей девочкой. Это был термин нежности, который он использовал в лаборатории, и, как мне стыдно признать, он меня нисколько не смущал. Лекцию за ужином прочитал Флойд Блум, который вышел из NIH с репутацией вундеркинда и в то время оправдывал эту репутацию в Институте Солка. После аплодисментов Флойд спустился с кафедры и направился прямо к нашему столику, где выбрал место рядом со мной. Ощущение его присутствия было почти оргазмическим, настолько сильным было его притяжение, и моё сердце бешено колотилось, пока я слушала разговор, слишком благоговея перед этим бастионом научных суперзвёзд, чтобы вымолвить хоть слово. После ужина группа из нас поехала с Джули в ближайший клуб блюграсса, и я думала, что умру от возбуждения и радости. Пытаясь нас всех расслабить, Джули пошутил: Что это за наркотик такой блюграсс? Но я была настолько подавлена опытом нахождения в одной машине с полновесным нобелевским лауреатом, что неправильно поняла и подумала, что он пытается серьёзно обсудить то, чего я просто не понимаю.

Когда эксперимент проваливается, часто бывает хорошей идеей отправить разум в отпуск и ждать, пока подсознание не выдаст правильный ответ. Я пыталась делать это в течение всех изнурительных восьми недель в Нэшвилле, но опиатный анализ никогда не был далёк от моего сознания.

Я вернулась в Хопкинс в конце августа с новой энергией. Пережив опыт общения с учёными мирового класса на семинаре, я хотела больше, чем когда-либо, быть частью этой группы, что требовало совершить потрясающее открытие. Но сначала я должна была понять, как заставить мой эксперимент работать.

Я начала понимать, что горячий морфин был не лучшим выбором для метки. Эта мысль пришла ко мне в Нэшвилле, когда я наткнулась на довольно сложную статью британского учёного по имени У. Д. М. Пэтон. Он изложил свою идею о том, как два почти идентичных препарата могут связываться с одним и тем же рецептором. Один, агонист, может войти в рецептор и вызвать изменения в клетке, в то время как другой, антагонист, может блокировать рецептор, занимая его, что не будет иметь заметного эффекта на клеточную активность. Пэтон назвал это теорией пинг-понга, согласно которой величина действия препарата пропорциональна тому, сколько раз препарат ударяет (или пингует) рецептор, что, в свою очередь, влияет на то, как долго препарат остаётся на рецепторе. Поскольку антагонист не пингует снова и снова, он может оставаться на рецепторе дольше и, таким образом, блокировать доступ агониста.

Если Пэтон был прав, мне нужен был радиоактивный антагонист в качестве метки. Только горячий антагонист оставался бы на рецепторе достаточно долго, чтобы быстрая фильтрация могла отделить связанные и свободные препараты друг от друга. К тому времени, как я вернулась из Нэшвилла, я убедила себя, что горячий антагонист это недостающее звено, отделяющее меня от моей столь желанной Эврики!

Именно в разгар этого нового озарения Сол вызвал меня в свой кабинет и сказал, что собирается закрыть опиатный анализ. Я была сражена. Слишком много других дел, сказал он мне, чтобы тратить драгоценные деньги, время и ресурсы на то, что всё больше выглядело как тупик. Кроме того, объяснил Сол, он отвечает за то, чтобы я получила докторскую степень, а никто не даст мне учёную степень за проваленный эксперимент. В большинстве случаев, заверил он меня, докторская степень присуждается за скучные и незначительные проекты, которые были выжаты досуха бесконечными исследованиями переменных.

Но, Сол, умоляла я, ты должен позволить мне продолжить. Я знаю, что близка! Всё, что нам нужно, это новая горячая метка!

Но мои слова ушли в пустоту. Его единственным ответом была неодобрительная гримаса, которая говорила о многом. Я направилась к двери кабинета, зная, что мои дни поиска опиатного рецептора сочтены, и, если я собираюсь попробовать что-то новое, мне лучше начать немедленно. Но я остановилась, когда он произнёс свои прощальные слова: Нет! Ты не можешь больше тратить деньги на погоню за дикими гусями в поисках новых горячих меток! Я отвернулась, закусила губу и вышла.

В тот же день я мрачно просидела еженедельное лабораторное собрание, демонстрируя своё несчастье всем в комнате. Но Сол был непреклонен. С его точки зрения, огромное количество времени и ресурсов уже утекло впустую, и то, что изначально задумывалось как быстрый налёт, чтобы украсть приз у Гольдштейна, превращалось в крупную кампанию. Он дал мне свободу действий и множество ресурсов для поиска опиатного рецептора, но я его не нашла. Сол знал с самого начала, что это был рискованный шаг, и теперь он решил, что пришло время прекратить попытки. Он умывал руки.

На следующий день я умоляла его позволить мне дать проекту ещё один шанс, но он был непреклонен и отказался слушать любые мои идеи. Проект по опиатам окончен, сказал он мне недвусмысленно, и теперь я должна с достоинством вернуться к первоначальному проекту с холином.

Но это был не мой план.

Налоксон, поняла я, будет лучшим выбором антагониста для использования. Я знала, что, если героиновому наркоману ввести несколько миллиграммов этого мощного препарата, это полностью обратит вспять последствия передозировки, даже в случае комы. Предполагалось, что это связано со способностью налоксона вытеснять героин из его рецептора, замещая его, а затем занимая само рецепторное место иными словами, действуя как антагонист. Налоксон имел правильную химическую конфигурацию для связывания с опиатным рецептором, но, поскольку он был антагонистом, он не мог вызвать никакой активности в клетке, не мог создать эйфорию или аналгезию, которые создавали опиаты.

Тайком я решила достать налоксон и повторить эксперимент с ним, когда никого не будет рядом. Единственным препятствием в моём плане было то, что я не знала, как заполучить горячий налоксон. Затем я вспомнила, что у Агу был холодный, нерадиоактивный налоксон в его лаборатории в Эджвуде, который он использовал для снятия аналгезии у своих подопытных обезьян. Всё, что мне нужно было сделать, это одолжить немного и отправить в лабораторию в Бостоне, где его пометят радиоактивным изотопом. Это заняло бы несколько недель, и мне пришлось бы затаить дыхание, надеясь, что никто в Бостоне не позвонит Солу для подтверждения заказа. Но я решила, что риск того стоит. Когда счёт из Бостона придёт, игра будет раскрыта, и к тому времени я буду либо героиней, либо ослицей. Но я не позволяла себе думать о последней возможности.

Я отправила налоксон. Прошло несколько недель, и однажды в октябре позвонили и сказали, что прибыла посылка и ждёт меня в отделе радиационного контроля. Я быстро забрала её и украдкой пропустила горячий налоксон через то, что, как я надеялась, было адекватным процессом очистки. Сделав это, я вернулась в лабораторию Сола и спрятала документы в своём рабочем столе.

Я решила провести сам эксперимент по связыванию в ту же пятницу днём, после того как все уйдут пораньше на обычную вечеринку TGIF (Слава Богу, пятница!) в паб или домой, чтобы пораньше начать выходные. Для меня не было необычным работать допоздна, так что никто не удивился бы, если бы я пожелала всем спокойной ночи и продолжила работать в лаборатории. Но около четырёх часов мне позвонил Агу с новостью, что няня заболела и не может забрать пятилетнего Эвана из детского сада. Моё сердце бешено заколотилось, пока я пыталась придумать, что делать.

Час спустя я летела по автостраде к центру дневного ухода, где ждал Эван. Вместо того чтобы отвезти его домой, я решила взять Эвана с собой в лабораторию. Это было рискованно, потому что существовали строгие правила относительно присутствия детей, особенно рядом с радиоактивностью, но мне нужен был хотя бы ещё один час, чтобы всё настроить. Фактические данные должны были появиться только в понедельник, но я должна была быть там, чтобы перенести фильтры с мозговыми мембранами и поместить пробирки в счётчик. Каким-то образом я провела его мимо охранников, и внезапно мы оказались в безопасности и одни в лаборатории.

Мамочка, что это? спросил Эван, указывая на Triple M.

Это большой чемодан, сказала я ему, потому что на самом деле это волшебное устройство действительно выглядело как один из тех огромных металлических чемоданов. А теперь ничего не трогай, добавила я приглушённым голосом. Я понимала, что должна дать ему какое-то занятие, чтобы занять его, пока я буду делать переносы. Я быстро оглядела лабораторию и остановилась на тридцати шести пустых, совершенно новых флаконах, в которые мне нужно было перенести фильтры с мозговыми мембранами.

Дорогой, поможешь мамочке снять с них крышки? Эван просиял. Я подняла его на один из табуретов и разложила маленькие пластиковые флаконы на большом, девственно чистом рабочем столе. Он полностью погрузился в занятие, и, одним глазом следя за Эваном, а другим за моими мембранными фильтрами, я завершила задачу.

Когда последняя из тридцати шести пробирок была в счётчике, я включила машину. Я включила три переменные, по одной для каждой группы из двенадцати пробирок. В первой группе пробирок был чистый радиоактивный налоксон; во второй леворфанол в комбинации с горячим налоксоном; и в третьей декстрофан в комбинации с горячим налоксоном. Обычно я бы подождала и постояла у счётчика, получая быстрые показания чисел по мере их поступления грубый, но удовлетворительный взгляд на результаты в течение получаса. Но с Эваном в лаборатории я не могла этого сделать. И, кроме того, сказала я себе, если результаты не будут хорошими, я не хочу портить себе выходные. Я установила счётчик на работу в течение выходных, собрала Эвана и покинула лабораторию.

Я приехала чрезвычайно рано в понедельник утром и сразу же пошла в комнату счёта. Я поспешно сорвала ленту с числами со счётчика и вернулась к своему столу. Открыв свой журнал, я перешла на страницу протокола и начала медленно переписывать числа одно за другим. Моей надеждой было, что пробирки, содержащие леворфанол плюс горячий налоксон, будут иметь низкие показатели, поскольку очень сильнодействующий опиат леворфанол должен блокировать связывание налоксона с опиатным рецептором. Низкие числа указывали бы на то, что имела место гонка за связывание с рецептором не в отличие от сперматозоидов, конкурирующих за вход в яйцеклетку, и налоксон проиграл. И наоборот, я надеялась, что пробирки, содержащие декстрофан, неактивный опиат, будут иметь высокие показатели, поскольку декстрофан не мог связываться с опиатным рецептором и не давал налоксону никакой конкуренции. Конечно, пробирки, содержащие только горячий налоксон, без конкуренции с любым из изомеров, должны были иметь самые высокие показатели из всех.

Я расположила пробирки в шахматном порядке: лев, дек, нал только, лев, дек, нал только и т.д. Тщательный протокол был ключом, который позволял не запутаться. Играя, сама с собой, я держала левую страницу журнала закрытой ту, где я написала содержимое каждой пробирки, пока аккуратно переписывала одно число на каждую соответствующую строку. Низкий, Высокий, Высокий, Низкий, Высокий, Высокий. Я чувствовала, как растущее возбуждение жужжит в моём животе, когда первые шесть чисел совпали с моими предсказаниями.

Я заставила себя не смотреть на ленту счётчика, чтобы увидеть остальные числа, и продолжила аккуратную запись. Низкий, Высокий, Высокий, Низкий, Высокий, Высокий. Моё сердце теперь бешено колотилось. Я переписала последние числа и перегруппировала данные в три столбца. Результаты были ошеломляюще чистыми и точно соответствовали цели. Я перешла от полного отсутствия сигнала к сигналу настолько громкому, что он буквально вопил мне в лицо и всё из-за одной переменной: горячего налоксона вместо морфина!

Это был убийственный эксперимент моей мечты, и я сделала это. Я нашла опиатный рецептор.

Энн Янг работала за соседним столом, когда я вписала последние числа в свой журнал. Закончив, я закрыла журнал и повернулась к ней.

Энн, сказала я, мой голос сорвался от сухости в горле. Я думаю, нам стоит пойти в бар и выпить.

Энн всегда была готова хорошо провести время, но сейчас она подняла взгляд от своей работы с выражением беспокойства. Почему? Твои результаты настолько плохи, что тебе нужно напиться? спросила она.

Нет, сказала я, мой голос становился громче. Нет, всё как раз наоборот! кричала я. Они настолько хороши! Пойдём, возьмём шампанского и отпразднуем!

Дата была 25 октября 1972 года.

На следующее утро Сол вернулся с конференции. Обычно он был немного раздражительным в первый день после возвращения из поездки, поэтому я не удивилась, когда он встретил меня хмурым взглядом, когда я ворвалась в его кабинет.

Сол, ты не поверишь! воскликнула я, кладя открытый журнал ему на стол. Это сработало! Сработало! Мы нашли опиатный рецептор!

Сосредоточенный и молчаливый, он изучал числа, которые я написала в журнале, задержавшись на них на целую минуту, пока я стояла рядом, едва дыша.

Чёрт, сказал он тихим голосом, продолжая смотреть на числа. Я начала испытывать тревогу. Не злится ли он, потому что я пошла и сделала эксперимент вопреки приказам?

Чёрт, чёрт, чёрт! начал он задыхаться, а затем поднял на меня глаза, и его лицо осветилось безумной улыбкой. Он вскочил со стула и начал взволнованно расхаживать по кабинету.

Мяч на твоей стороне поля, повернулся он и внезапно объявил мне. Ты можешь получить всё, что тебе нужно. Можешь взять Адель в качестве своего техника. Пусть она повторит эксперимент, и, если он сработает, она останется у тебя навсегда!

Я облегчённо вздохнула и была в восторге. Вторая волна удовольствия почти такая же сильная, как та, что я испытала накануне, когда впервые увидела данные, накрыла меня. Я сделала Сола счастливым! И теперь, в качестве награды, он делал немыслимое вытаскивал меня из моего низкого статуса аспирантки и перебрасывал в лигу на световые годы впереди, поскольку только важные старшие учёные имеют привилегию иметь собственных техников для проведения экспериментов.

Однако, несмотря на моё возбуждение, я не могла не заметить странный блеск в глазах Сола, которого я никогда раньше не видела. Он казался экстатичным, но странно озабоченным, словно какой-то грандиозный план разворачивался во внутренних механизмах его блестящего ума. Я не осознавала тогда, что в мире науки высшей лиги Сол только что увидел, как он может выиграть игру. И очень скоро именно меня он пошлёт на игровое поле, набирать очки и провозглашать победу для моей команды восходящую звезду в самом центре действия.

Глава 3

ПЕПТИДНОЕ ПОКОЛЕНИЕ:

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛЕКЦИИ

Я поднимаю взгляд от кафедры и смотрю в затемнённый зал, где моя аудитория, едва различимая, ждёт моих дальнейших слов. Быстрый взгляд убеждает меня, что они всё ещё со мной, и я уверенно перехожу к следующему слайду. Как бы я ни увлекалась, рассказывая личную сторону своей истории, я напоминаю себе, что я здесь, чтобы сосредоточиться на науке, объяснить молекулы эмоций и дать моим слушателям контекст для понимания того, почему открытия, сделанные мной и моими коллегами, могут иметь глубокие последствия для их жизни. Появляется один из моих любимых слайдов: три крысы, перекатившиеся на спины, разбросанные конечности, закрытые глаза очевидно, в глубоком обмороке. Это, дамы и господа, крысы в блаженстве, обычно говорю я, а затем делаю паузу для смеха. Вы можете сказать по их языку тела, что они полностью удовлетворены и их ничего не заботит в мире результат инъекции нашим пушистым друзьям вещества под названием эндорфин собственного природного морфина организма... который ваше тело тоже вырабатывает.

В ПОИСКАХ КЛЮЧА

Шокирующий, но захватывающий факт, раскрытый открытием опиатного рецептора, заключался в том, что не имело значения, были ли вы лабораторной крысой, первой леди или наркоманом у всех был абсолютно одинаковый механизм в мозге для создания блаженства и расширенного сознания.

Открытие опиатного рецептора вызвало безумную гонку среди научных исследователей за поиском природного вещества в организме, которое использовало бы рецептор ключа, который подошёл бы к замку. Мы знали, что рецептор мозга не существовал для того, чтобы служить механизмом связывания для внешних растительных экстрактов, таких как морфин и опиум. Нет, единственная причина, по которой имело смысл существование опиатного рецептора в мозге, заключалась в том, что само тело производило какое-то вещество, органический химикат, который подходил к этой крошечной замочной скважине природный опиат.

Менее чем через три года после открытия опиатного рецептора природный опиат действительно был найден. Шотландская исследовательская группа из Университета Абердина под руководством Джона Хьюза и Ханса Костерлица (того самого человека, чья работа по действию опиатов на морских свинках подтвердила моё собственное предчувствие о существовании опиатного рецептора) продемонстрировала, что вещество, которое они выделили из мозга свиней, было собственным морфином мозга эндогенным лигандом, который подходил к опиатному рецептору и создавал те же эффекты, что и экзогенные опиаты, такие как морфин. Они назвали это вещество энкефалин (греч. из головы). Позже, в ходе оспариваемого соревнования в превосходстве, американские исследователи назвали свою версию вещества эндорфин, что означает эндогенный морфин. (Учёные скорее воспользуются чужой зубной щёткой, чем чужой терминологией). Американская версия это название, которое прижилось.

ОСНОВНЫЕ СТРОИТЕЛЬНЫЕ БЛОКИ

Давайте подробнее рассмотрим, что такое пептид и как химики научились с ними работать. Пептиды это крошечные части белка, а белки от proteios, что означает первичный издавна признаны первичным материалом жизни. Хотя химикам потребовалось более века, чтобы определить химическую структуру белка и написать формулу, которая ясно описывает его элементарный состав и организацию, сегодня мы знаем, как я уже рассказывала в лекции, что пептид состоит из цепочки аминокислот, каждая из которых соединена друг с другом, как бусины в ожерелье. Связь, удерживающая аминокислоты вместе, состоит из углерода и азота и является чрезвычайно прочной; её можно разорвать только после часов, а в некоторых случаях дней, кипячения в сильной кислоте. Когда в цепи содержится примерно 100 аминокислот, пептид считается полипептидом; после 200 аминокислот он называется белком.

Чтобы идентифицировать новый пептид, химик должен сначала экстрагировать вещество, а затем изолировать его от всех других биохимических примесей. Затем задача состоит в его характеристике процессе, который включает название каждой из составляющих его аминокислот (существует двадцать основных аминокислот) и запись этих названий в точной последовательности их расположения. Результатом является химическая структура пептида.

Теперь некоторые из вас, возможно, начинают дремать, но вы должны знать алфавит, прежде чем научитесь читать. Аминокислоты это буквы. Пептиды, включая полипептиды и белки, это слова, составленные из этих букв. И все они вместе образуют язык, который составляет и направляет каждую клетку, каждый орган и каждую систему в вашем теле.

Аминокислоты были первыми веществами, извлечёнными из живых существ, чьи структуры были описаны химиками-органиками процесс, начавшийся в 1866 году. Выделение и идентификация двадцати аминокислот организма стали результатом серии открытий, произошедших в период между 1866 и 1936 годами, начиная с L-аспарагина, который был впервые выделен после выпаривания водного экстракта побегов спаржи. (Возможно, вы замечали сильный запах в моче через несколько часов после употребления большого количества спаржи это спаржа!) Треонин, самая недавно открытая аминокислота, которая будет иметь решающее значение для работы, которой я сама займусь в будущем, была выделена из человеческого кровяного сгустка вещества, содержащего белок фибрин, который необходимо кипятить в кислоте в течение нескольких дней, чтобы разорвать его химические связи. В порядке их открытия, от первого до последнего, двадцать распространённых аминокислот: L-аспарагин, цистин, L-лейцин, глицин, DL-тирозин, L-аспарагиновая кислота, DL-аланин, L-валин, L-серин, L-глутаминовая кислота, L-фенилаланин, L-аргинин, L-лизин, L-гистидин, L-пролин, L-триптофан, L-гидроксипролин, L-изолейцин, метионин и треонин.

Потребовалось более века работы, чтобы открыть химические структуры каждой из этих аминокислот, причём химики проводили экстракцию за экстракцией из таинственных органических источников белка, таких как шёлк, поджелудочная железа, пшеничная клейковина или казеин молока, пока у них не оставались белые кристаллы, указывающие на то, что у них есть чистое вещество.

НАЗЫВАЯ РЕБЁНКА

Но я хочу вернуться к нашему обсуждению того, что составляют аминокислоты, пептидов. Чтобы определить химическую структуру любого вещества, пептида или иного, чтобы записать его имя в терминах атомов, из которых оно состоит, вещество должно быть сначала очищено от органического источника, который его содержит, будь то мозг свиньи, подвздошная кишка морской свинки или человеческий мозг. Как только образец экстрагирован и очищен от всего, кроме изучаемой молекулы, существуют техники, чтобы выяснить, сколько атомов водорода, углерода, того или иного элемента она содержит.

Наконец, существуют физические методы, чтобы определить, как эти атомы расположены в пространстве, что в конечном итоге даёт формулу полной структуры пептида, то есть его химическое название.

Однако потребовались десятилетия изобретательных химических открытий, прежде чем эти методы были разработаны. Научиться разбивать пептиды, аминокислоту за аминокислотой, а затем атом за атомом, было чрезвычайно сложной задачей. Таким образом, для многих веществ их биологически активные компоненты были идентифицированы и измерены за годы до того, как могла быть записана их реальная химическая структура, потому что биологические исследования основывались на знаниях, которые значительно предшествовали более сложному виду анализа, связанному с химией пептидов.

И действительно, те ранние биологические исследования, которые проводились, когда пептиды ещё были неясным интересом горстки разрозненных учёных, выглядели настолько грубыми, что казались откровенно примитивными. В тёмных подвалах десятка или около того лабораторий мужчины (увы, только мужчины) трудились над огромными кипящими чанами, от которых поднимались гнилостные запахи многих фунтов свиных гипофизов, кишок, лягушачьих шкур, овечьих гипоталамусов и так далее. К отвратительному супу в чанах добавлялись растворители, такие как подкисленный ацетон, чтобы экстрагировать (или очистить) вещество, которое, как считалось, было источником данной биологической активности. Полученный жёлтый отвар, изолированный от спутывающего осадка примесей, выпаривался до тех пор, пока не удалялись все растворители, и от него не оставался лишь грязный порошок. Затем порошок осторожно развеивали по стеклянным чашкам, каждая из которых содержала определённую ткань животного, и наблюдали за признаками активности. Мог ли порошок заставить сокращаться мышцы кишечника или матки, расслаблять кровеносные сосуды? Некоторые химики впрыскивали раствор порошка в целое животное и смотрели, покраснеют ли у него уши, поднимется ли кровяное давление или всплеснут ли половые гормоны. Если эти биоанализы показывали явные признаки активности, порошок обрабатывали дальше, пока не оставались только чистые белые кристаллы. Очищенное вещество (которое теперь, как считали исследователи, было сведено к одной молекуле пептида) снова пропускали через биоанализы, и если его способность щекотать рецепторы в ткани сохранялась, то можно было сказать, что пептид выделен. В этот момент могли начаться попытки химического анализа, который позволил бы записать его структурную формулу.

К 1975 году учёные расшифровали химические формулы только около тридцати пептидов, включая полипептид инсулин. Формулы записывались как последовательность трёхбуквенных аббревиатур, каждая из которых представляла конкретную аминокислоту.

В конце декабря того же года, в весьма престижном научном журнале Nature, шотландская команда триумфально опубликовала свой химический анализ собственного морфина мозга, который состоял из пары пептидов, каждый длиной в пять аминокислот. И так случилось, что ещё два пептида были добавлены в медленно растущее пептидное семейство. Но это были очень особенные пептиды, как я вскоре объясню.

Химическая структура энкефалина была суммирована следующей формулой: Tyr-Gly-Gly-Phe-Met и Tyr-Gly-Gly-Phe-Leu. С помощью этой краткой стенограммы химик-пептидчик имел всю необходимую информацию, чтобы приготовить партию энкефалина из исходных аминокислот всего за несколько дней.

ИСТОРИЯ ПЕПТИДОВ

У каждого пептида есть своя история, и насколько нам сегодня известно, существует восемьдесят восемь историй в обнажённом городе под названием тело. Я говорю насколько нам сегодня известно, потому что мы всё ещё не можем сказать, что все пептиды открыты и их истории рассказаны. Исследования каждый год выявляют новые пептиды. К тому времени, как мы закончим их поиск, их, вероятно, будет более трёхсот.

Первый пептид был открыт в кишечнике на рубеже веков и был классифицирован как гормон, когда было показано, что он действует на тонкий кишечник собаки, стимулируя секрецию панкреатического сока. Это поразило физиологов, которые до того времени предполагали, что все физиологические функции контролируются электрическими импульсами от нервов. Они назвали вещество секретин, но потребовалось ещё шестьдесят лет, чтобы изолировать его в чистом виде и определить его химическую структуру. Другой желудочно-кишечный гормон, называемый гастрин, который оказался небольшой частью более длинного пептида, называемого холецистокинином (ХЦК), был открыт несколькими годами позже и, как было обнаружено, переносил сообщения от поджелудочной железы к желчному пузырю.

Другой пептид, загадочно названный Вещество Р, был частично выделен из мозга и кишечника лошади в 1931 году Ульфом фон Эйлером. Он получил Нобелевскую премию за свой подвиг, хотя Вещество Р оставалось химически неопределённым порошком в течение сорока лет, пока Сьюзан Лиман не определила его структуру из одиннадцати аминокислот в 1971 году. Сьюзан Лиман, на момент написания этих строк, ещё не получила Нобелевскую премию; более того, ей было отказано в постоянной должности в Гарварде, где после того, как она определила структуру Вещества Р, она обнаружила, что активность пептида выходит за рамки известных нам снижения кровяного давления и сокращения гладких мышц и включает передачу боли через определённые нервные волокна.

Первым пептидом, когда-либо воспроизведённым вне организма, был окситоцин. Это вещество выделяется из гипофиза во время родов, чтобы связываться с рецепторами в матке, где оно вызывает сокращения матки, которые в конечном итоге делают работу по изгнанию ребёнка. Ещё в 1902 году люди знали, что в грубых экстрактах гипофизов сельскохозяйственных животных есть нечто, что может быть использовано акушерами для помощи женщинам, которые долго находились в родах.

Современные фармакологи, нейробиологи и физиологи, такие как Сью Картер, Том Инсель и Яак Панксепп, показали, что окситоцин не только сокращает матку во время родов, но и вызывает маточные сокращения при сексуальном оргазме у женщин. В мозге он действует, вызывая материнское поведение, предотвращает детоубийство и, кажется, помогает некоторым грызунам-самцам находить долгосрочные моногамные отношения. Эта объединяющая функция пептидов, координирующая физиологию, поведение и эмоции для достижения, казалось бы, связной и осмысленной цели, очень характерна для людей и животных, и позже мы исследуем это подробнее.

Потребовалось много месяцев, чтобы создать синтетическую форму окситоцина, но этот подвиг был наконец совершен в 1953 году Виктором дю Виньо в его нью-йоркской лаборатории. Соответствуя сложности своего достижения, чрезвычайно преданный своему делу дю Виньо проводил ночи на койке в своём кабинете, вместо того чтобы оставить свои эксперименты и вернуться к семье на Лонг-Айленд. Он хотел быть доступным круглосуточно, чтобы добавлять ключевые ингредиенты с идеальной синхронизацией в свой трудный синтез. За свои труды он получил Нобелевскую премию на следующий год. Хотя он произвёл лишь крошечное количество синтетического окситоцина за все свои труды, он проявил химические свойства и биологическую активность, которые доказали миру, что он действительно воспроизвёл простой пептид длиной в девять аминокислот, который был активным ингредиентом в гипофизе. Сегодня синтетический аналог, известный как питоцин, обычно используется для индукции и ускорения родов, когда врач решил, что пришло время ребёнку родиться, даже если тело матери и плод не согласны.

Окситоцин является любимчиком пептидной революции. Его важность в истории пептидов невозможно переоценить, потому что после того, как с синтезом окситоцина было продемонстрировано, что химики могут создавать нечто идентичное тому, что может создать тело, они также поняли, что могут попытаться улучшить природу. Теперь учёные начали создавать серию аналогов (или веществ с почти такой же структурой), заменяя ту или иную аминокислоту в аутентичной последовательности и тестируя эти различные аналоги на их активность.

Полученные терапевтические аналоги (или лекарства) можно было сделать более мощными, более долговечными и более устойчивыми к распаду, чем собственные самовосстанавливающиеся вещества организма.

Через несколько лет после ночного бдения дю Виньо в лаборатории Брюс Меррифилд из Рокфеллеровского университета ускорил процесс синтетического производства пептидов, изобретя твердофазный пептидный синтез. Это было достигнуто путём прикрепления одного конца растущего пептида к крошечной пластиковой бусине и постепенного добавления аминокислот одну за другой в умно контролируемом цикле химических реакций. Теперь легко собираемые пептиды с большими выходами можно было производить рутинно подвиг, который буквально сделал возможной пептидную революцию, взрывающуюся вокруг нас сегодня. Методология Меррифилда принесла ему Нобелевскую премию по химии в 1984 году.

Сегодня твердофазная колонка Меррифилда управляется с помощью компьютерных технологий и доступна в продаже. Любую пептидную последовательность можно запрограммировать, пептид воспроизводится в серии автоматических шагов за ночь, а затем очищается на следующее утро. Благодаря доктору Меррифилду современные химики теперь могут проводить свои ночи дома и спать со своими супругами.

И всё же, каким бы замечательным ни было достижение доктора Меррифилда, наши тела способны производить больше пептидов, безупречно произведённых в очищенном состоянии, за одну ночь, пока мы спим, чем все химики-пептидчики, когда-либо жившие на свете, произвели во всех своих высокотехнологичных лабораториях с 1953 года, когда началось синтетическое производство пептидов. Как организм это делает? Аминокислоты соединяются в цепочки для образования пептидов или белков на крошечных фабричных участках, называемых рибосомами, которые находятся в каждой клетке. Двойная спираль ДНК генетического материала в ядре клетки, который кодирует необходимый пептид или белок раскручивается и создаёт комплементарную последовательность, закодированную ДНК, которая затем мигрирует в цитоплазму, связывается с рибосомой и диктует порядок, в котором аминокислоты должны быть соединены. Каждая аминокислота имеет триплетный код из трёх нуклеотидов, который заставляет данную аминокислоту переноситься и присоединяться к пептиду или белку, растущему на рибосоме. Маршалл Ниренберг из НИЗ получил Нобелевскую премию за расшифровку этого триплетного генетического кода в 1960 году. Его работа создала ключ-дешифратор, который сделал возможным сегодняшнее картирование генома человека.

СВЯЗЬ ПЕПТИД/МОЗГ

Ко времени, когда Хьюз и Костерлиц обнародовали свои выводы о существовании энкефалинов в мозге, область химии пептидов синхронно созрела до стадии, когда скромное число учёных поставило перед собой задачу найти пептиды, ответственные за широкий спектр телесных активностей.

Некоторые искали пептидные факторы, регулирующие пищеварение и усвоение в кишечнике, или факторы, ответственные за повышение и понижение кровяного давления в кровеносной системе организма. Другие пытались идентифицировать пептидные компоненты, производимые главной железой размером с миндаль гипофизом, находящимся в основании мозга ниже гипоталамуса. Итальянский фармаколог Витторио Эрспармер и его коллеги нашли и полностью очистили более тридцати пептидов в ведьмином зелье Макбета, экстрагированном из кожи лягушек. Все эти химики работали героически, хотя, и не видя общей картины, чтобы очистить, а затем воспроизвести свои собственные выбранные пептиды, каждый из которых, как считалось, исходил из одного конкретного источника и управлял одной конкретной активностью организма, будь то человек, животное или микроб.

Наука в то время была достаточно молодой, так что каждое открытие встречалось с волнением. Но ни одно не имело такого воздействия, как выводы Хьюза и Костерлица. И дело было не просто в открытии эндогенного вещества, подходящего к опиатному рецептору тела, которое зажгло научный мир. Нет всё волнение вызвало обнаружение того, что это вещество было пептидом, который не только производился в мозге, но и имел рецептор для своего функционирования, также расположенный в мозге. Другими словами, то, что казалось локальными эффектами облегчения боли, происходящими в разных местах тела, на самом деле опосредовалось в мозге. Это открыло возможность того, что другие пептиды с, казалось бы, локальными источниками и эффектами также могут производиться в мозге и/или связываться с рецепторами в мозге. Каждый пептид, идентифицированный за последнее столетие, теперь был кандидатом на поиск в мозге рецептора задача, выполненная сначала с использованием принципов инструмента, который мы разработали в Хопкинсе (анализ опиатного рецептора и ранние формы визуализации рецепторов), а затем с более сложными методами, такими как цветная и компьютеризированная in vitro ауторадиография. Теперь можно было исследовать пептиды в связи с тем, как они взаимодействуют в мозге, чтобы вызывать многие внутренние процессы организма.

Только намного позже мы поняли, что каждый пептид, независимо от того, где он был впервые обнаружен, на самом деле производится во многих частях организма, включая, часто, мозг. Пептиды гипофиза, оказалось, были также кишечными пептидами. Пептиды лягушачьей кожи также были гипоталамическими рилизинг-гормонами. Те же пептиды, которые связывались с рецепторами в почке для изменения кровяного давления, могли воздействовать на рецепторы в лёгких и мозге. Более того, многие вещества, ранее не идентифицированные как таковые, оказались пептидами.

Гормоны, за исключением стероидных половых гормонов тестостерона и эстрогена, были пептидами. Инсулин был пептидом. Пролактин, который даёт сигнал женской груди выделять молоко, был пептидом. Вещества клеток кишечника, которые направляют каждый шаг пищеварения и выделения, были пептидами.

Хотя пептидные структуры обманчиво просты, реакции, которые они вызывают, могут быть сводящими с ума сложными. Эта сложность привела к их классификации по множеству категорий, включая гормоны, нейромедиаторы, нейромодуляторы, факторы роста, кишечные пептиды, интерлейкины, цитокины, хемокины и факторы, ингибирующие рост. Я предпочитаю широкий термин, впервые введённый покойным Фрэнсисом Шмиттом из Массачусетского технологического института информационные вещества, потому что он указывает на их общую функцию: молекул-мессенджеров, распространяющих информацию по всему организму.

Внезапно, ещё до того, как все последствия выводов Хьюза и Костерлица начали исследоваться, пептиды стали бесконечно более интересным классом химических веществ, чем раньше, и каждый хотел знать, вовлечён ли его пептид в работу мозга. В моей собственной лаборатории в NIH, куда я отправилась после ухода из лаборатории Сола в Хопкинсе, я начала искать рецепторы в мозге для известных пептидов, таких как бомбезин, вазоактивный интестинальный пептид (ВИП), инсулин и ряд пептидных факторов роста, о существовании которых в мозге раньше никогда не подозревали. В то время настоящий парад этих новых нейропептидов сообщался почти ежемесячно. Окситоцин из гипофиза, инсулин из поджелудочной железы, ангиотензин из почки, бомбезин из лягушачьей кожи, вазоактивный интестинальный пептид (ВИП) из кишечника, невероятно названный гонадотропин-рилизинг-гормон (я избавила вас от трёх других его названий!) из гипоталамуса все они и другие были обнаружены в различных местах мозга и имели рецепторы в мозге.

В моей лаборатории в NIH мы сделали предположение, основанное на разработанных нами передовых методах визуализации мозга, что любой пептид, когда-либо и где-либо найденный, потенциально является нейропептидом с рецепторами в мозге. Адаптируя новую технологию опиатных рецепторов, мы отправились на поиски рецепторов пептидов в мозге, намереваясь нанести на карту местоположение как самих нейронов, содержащих пептид, так и местоположение их рецепторов. Мы почти никогда не были разочарованы. Большинство кандидатов на поиск явно показали, что у них есть рецепторы в мозге, и что они сами присутствуют в мозге. Мы были ещё более взволнованы (и удивлены), когда обнаружили, что пептиды существуют во всех частях мозга, а не только в гипоталамусе, где, по классическим предположениям эндокринологов, они должны были быть ограничены.

Пептиды также появились в коре части мозга, где контролируются высшие функции, и в лимбической системе, или эмоциональном мозге.

Именно это картирование распределения нейропептидных рецепторов показывающее нам, где они расположены и где их плотность наибольшая оказалось настоящим плодом взрыва пептидных исследований. Понимая распределение этих химических веществ по всей нервной системе, мы получили первые ключи, которые привели нас к теории о том, что пептиды являются молекулами эмоций. Но я забегаю вперёд...

Мне нужно подхватить нити истории пептидной революции с того места, где началась моя собственная роль в этой революции, а это было за несколько лет до того, как были опубликованы выводы Хьюза и Костерлица. В лабораторном мире рецептор, который я открыла в 1972 году, должен был ждать открытия своих лигандов энкефалинов, чтобы заполнить его. Но в этом ожидании не было ничего пассивного. Действительно, вскоре после моего открытия мы из лаборатории Сола бросили вызов лаборатории Костерлица в бешеной гонке, чтобы первыми найти лиганд. Они выиграли хотя мы играли довольно грязно. И история этого соревнования типична для значительной части современной науки.

Однажды, после открытия опиатного рецептора, но до того, как наша первая статья об открытии была опубликована, Сол вызвал меня в свой кабинет.

Маршалл Ниренберг хочет узнать больше об опиатном рецепторе, объявил он. Можешь съездить в НИЗ на следующей неделе и показать несколько слайдов?

Маршалл Ниренберг?!! В НИЗ?!! с ужасом выдохнула я.

Не волнуйся. Он тебя не укусит. Маршалл на самом деле довольно застенчив, рассмеялся Сол, затем подавил зевок и начал перекладывать бумаги на своём столе, очевидно, уже приняв решение послать меня и спеша вернуться к делам поважнее.

Но на следующей неделе?!! ахнула я в изумлении. Я не буду готова, запинаясь, проговорила я.

У тебя всё получится, заверил он меня, в последний раз взглянув на меня. Тебе нужна практика. В любом случае, вскоре ты будешь много выступать с докладами об опиатном рецепторе, так что тебе пора привыкать.

Глава 4

МОЗГИ И АМБИЦИИ

Победа это топливо, питающее машину современной науки. Быть первым в установлении фактов вот к чему мы все стремимся, но ещё больше быть первым, кто публично объявит результаты исследований в ведущем научном журнале это главная награда. История науки полна рассказов о людях, которые первыми провели убийственный эксперимент, но были опережены в глазах коллег, потому что конкурент опубликовался раньше них.

Смелость и уверенность в себе определяющие черты учёного-победителя. Склонность бесконечно обдумывать или повторять эксперименты отличительная черта второй лиги. Когда статью отклоняют, как это часто случается с по-настоящему творческими работами, помогает, если автор готов защищаться перед редакторами журналов со злой иронией, с беспощадной мудростью Соломона или с фарисейской убежденностью в собственной правоте по телефону и факсу оставаясь конечно, вежливым, с оттенком суперзвёздного высокомерия.

СЛАВА

Менее чем через два месяца после успеха анализа опиатного рецептора Сол вызвал меня в свой кабинет. Адель повторяла эксперимент и ежедневно получала хорошие данные, а я накопила хорошую стопку графиков и таблиц, которые тщательно проверялись на несоответствия и досконально обрабатывались для ясности. Я думала, что этот процесс будет продолжаться вечно, и меня сильно встряхнуло, когда Сол объявил, что пришло время писать статью и сообщать о наших результатах и что сделать это нужно сейчас. Немедленно.

Сол не знал, что такое ступор писателя, и не имел терпения к людям, которые от него страдали. Его стратегия заключалась в том, чтобы быстро продиктовать полностью первый черновик, сколь бы грубым он ни был, в присутствии в своём кабинете человека, проделавшего большую часть работы. Первый автор, обычно тот, кто выполнил работу, затем редактировал расшифровку, заполнял обычные огромные дыры, объяснял методы, проверял каждое число и каждый факт в мельчайших подробностях и, наконец, возвращал рукопись Солу для окончательного прочтения.

Теперь настала моя очередь быть первым автором. Первое, что Сол велел мне сделать, это свести наши данные для обобщения в двух таблицах, как требовал журнал Science (весьма престижный журнал, который он выбрал). Затем он велел мне разложить мои листы на его столе. Сол внимательно изучал данные, всё время теребя волосы, поглаживая лицо и издавая несколько непроизвольных фырканий, как это было у него в привычке во время сильной концентрации. Внезапно он схватил свой портативный диктофон, откинулся на спинку стула и начал диктовать: Обилие фармакологических данных свидетельствует о существовании опиатных рецепторов...

Когда грубый первый черновик был готов, Сол был готов учить меня дальнейшему искусству написания научной статьи. В основном, объяснил он, отчёт должен быть простым и ясно написанным. Всё, что слишком сложно и содержит слишком много идей, будет отклонено ведущими изданиями, предупредил он. Идеал, подчеркнул он, это статья такой первозданной простоты и чёткости, что любой даже самый тупой лаборант сможет использовать её для повторения работы и достижения тех же результатов.

Вместе с Солом мы превратили месяцы умопомрачительного труда во всего пятнадцать элегантно написанных абзацев. Название было простым: Опиатные рецепторы: демонстрация в нервной ткани, затем наши имена: Перт К. Б. и Снайдер С. Х. Такой порядок был данью традиции написания научных статей, которой Сол всегда следовал: сначала имя человека или людей, выполнивших основную фактическую работу, последним имя старшего автора, который собрал деньги, сделавшие работу возможной, а имена других соавторов, если они были, распределялись между ними.

Как только мы написали статью, ко мне обратилось так много нервничающих студентов, что я привлекла Педро Куатрскасаса и заведующего кафедрой Пола Талалая, чтобы они просмотрели рукопись перед отправкой. Я была рада, что они нашли несколько небрежных ошибок, но, казалось, никого, кроме меня, не беспокоило то, что мы не процитировали более двадцати лет опубликованных данных, свидетельствующих о существовании опиатных рецепторов. Как иначе можно было объяснить моё исследование? Я рискнула завести краткий, но горячий спор о том, что мы должны, по крайней мере, упомянуть идею Гольдштейна во введении, но проиграла на том основании, что его реальный метод был невоспроизводим другими. Вместо этого мы посвятили целый абзац в заключении тому, чтобы прояснить, что результаты, полученные нашим новым методом, не имеют никакого сходства с выводами Гольдштейна.

Теперь началась гонка. В начале декабря 1972 года, всего через шесть недель после того, как я завершила первый успешный эксперимент, мы отправили нашу статью в Science. Она была принята немедленно и запланирована к публикации на первую неделю марта 1973 года.

За день или два до даты публикации Сол вызвал меня в свой кабинет. На этот раз речь шла не о данных.

Посмотри на это. Это совершенно бесполезно и скучно! сказал он сердито, толкая в мою сторону трёхстраничный документ с шапкой Университета Джонса Хопкинса.

Я поняла, что это было пресс-релизом, подготовленным медиа-офисом Хопкинса для объявления об открытии опиатного рецептора. Хотя мне он казался нормальным, Сол явно нашёл его неприемлемым. Он внезапно повернулся к пыльной пишущей машинке в углу своего кабинета, заправил в неё лист бумаги и с предельной концентрацией начал барабанить по клавишам. Через несколько минут он выдернул лист из машинки и с большим удовольствием протянул его мне.

Вот это пресс-релиз, объявил он. Пожалуйста, отнеси его прямо сейчас в медиа-офис.

По тому, как он взглянул на часы, я поняла, что нужно спешить. Сжимая пресс-релиз в руке, я помчалась по коридору и слетела по лестнице в офис на первом этаже, перепрыгивая через ступеньку.

Пресс-релиз Сола попал в самую точку и привлёк внимание не одного человека. Пресс-конференция была назначена на следующий же день, и я собиралась впервые испытать науку как медиа-событие. В ту ночь я пыталась накрутить бигуди и подготовиться к конференции, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы ответить на звонок и поговорить с репортёром из UPI или газеты Knight-Ridder. На следующий день я присоединилась к Солу и Уильяму Биффу Банни, психиатру-исследователю, вместе с несколькими чиновниками из правительственных учреждений, которые были заинтересованы в представлении открытия как важного шага к решению проблемы наркозависимости. Когда мы прибыли в официальный пресс-центр Хопкинса, нас встретили десятки репортёров и фотографов, чьи вспышки освещали помещение.

Я помню, как репортёры немного поворчали, когда выяснилось, что мы на самом деле не нашли лекарства от героиновой зависимости, чего они ожидали. Но это всё равно была хорошая новость, и она мгновенно облетела земной шар, оповещая мир о том, что обнаружена крошечная частица человеческого организма, о которой долго теоретизировали, но никогда ранее не демонстрировали. Новый молекулярный сенсор, слишком маленький, чтобы его увидеть, похожий на крошечные глаза, уши или вкусовые рецепторы, был найден в мозге. И то, что он ощущал, были препараты семейства опиатов морфин, опиум, героин, заставляя организм включаться и вызывая кайф, который часто испытывают потребители этих наркотиков. Надежда на то, что когда-нибудь это открытие может помочь отчаявшимся героиновым наркоманам, уже не казалась такой надуманной.

История была широко освещена популярной прессой: Newsweek, U.S. News, Washington Post, New York Times все они подхватили историю и опубликовали её. Когда Newsday, моя местная газета на Лонг-Айленде, опубликовала статью с моим участием, я неделями получала по почте вырезки от людей, которых не видела с восьми лет. Baltimore Sun сделала углублённое продолжение, с большой фотографией меня и Сола в лабораторных халатах. Перт и Снайдер динамичный научный дуэт, команда-победительница появлялись на первых полосах повсюду.

Мне потребовалось не так много времени, чтобы освоиться в центре внимания СМИ, и должна признать, что я быстро начала получать от этого удовольствие. Но ещё более захватывающей была возможность объяснить работу нашим коллегам на многочисленных научных конференциях в том году. Сол, который обычно не любил ходить на более общие открытые конференции, потому что специализированные психиатрические и фармацевтические встречи, которые он регулярно посещал, были для него важнее, посылал меня вместо себя. Возможно, он чувствовал себя неловко, выступая перед членами Опиатного клуба, как называли исследователей, работавших в этой области много лет. Это была не его компания. Сол был новичком в их области, и они могли видеть в нём того, кто налетел и забрал приз из рук экспертов. Так что я вела дорожное шоу, и чем больше я выступала, тем больше чувствовала гордость за это открытие.

Я обнаружила, что все были очень взволнованы новостью и хотели узнать больше. Ключевая встреча, организованная Международным наркотическим исследовательским клубом в Чапел-Хилл, Северная Каролина, состоялась через несколько месяцев после публикации статьи в Science. Я помню свой дикий ужас, когда узнала, что буду выступать перед Аврамом Гольдштейном из Стэнфорда, Хансом Костерлицем из Университета Абердина, Альбертом Херцем из Института Макса Планка в Мюнхене всеми солидными членами Опиатного клуба а также перед многими европейцами, которые неформально встречались годами. Я пришла к кафедре после долгих часов работы над своим докладом, нагруженная сорока или более свежеотпечатанными слайдами. Люди, чьи статьи я читала и чьи работы вдохновляли меня, сидели в зале. Теперь я стояла перед ними, собираясь раскрыть то, что они искали годами, но не могли найти. Моё сердце колотилось, во рту пересохло. Я возилась с пультом, когда свет погас, надеясь, что, когда я открою рот, слова, которые я репетировала часами, будут там.

Один из слайдов, которые я тщательно подготовила, был взят из классической книги Гольдштейна Принципы действия лекарств, поэтому я удивилась, когда он вскочил в конце моего выступления и объявил, что слайд на котором сравнивалась трёхмерная химическая структура леворфанола и декстрофана был неверным. Очевидно, два изображения, которые я скопировала, были случайно переставлены местами.

Мы поймали ошибку издателя, произнёс великий старец фармакологии, но оставили её во втором издании, чтобы подловить ничего не подозревающих молодых аспирантов, таких как вы, сказал он с полуулыбкой.

При этом откровенном выпаде из зала раздался громкий шипящий свист. Гольдштейн, очевидно, всё ещё переживал из-за статьи в Science и наносил ответный удар главным Снайдеру и Перт. Но я знала, что завоевала эту грозную аудиторию, когда после окончания моего выступления несколько человек из зала вскочили на сцену, чтобы пожать мне руку и представиться. Это был экстаз момент мгновенного признания коллегами, которыми я восхищалась, которые были так взволнованы открытием, что даже готовы были простить мне то, что я была очень зелёной, очень взволнованной двадцатишестилетней аспиранткой.

Моя эйфория была омрачена мучительной мигренью, начавшейся как раз в тот момент, когда толпа начала расходиться. Её вызвала, скорее всего, внезапная усталость после недель подготовки к лекции. Но настроение вокруг меня было ликующим, и хотя мне хотелось вернуться в номер и прилечь, я не хотела упустить шанс прогуляться по городу в сопровождении Ханса Костерлица, который приглашал на праздничную трапезу.

Ханс, невысокий и энергичный для своих семидесяти лет, явно брал меня под своё крыло. Мы маршировали по очаровательному студенческому городку в сопровождении процессии из полудюжины фармацевтов и химиков из фармкомпаний, останавливаясь в различных питейных заведениях, чтобы выпить за знаменательное событие. Я едва поспевала за ним, поскольку он легко поглощал виски за виски, но зато в этом возбуждении я потеряла свою головную боль. Мы закончили в стейк-хаусе, где пировали отличной говядиной, за которую, конечно, заплатили парни из фармкомпаний, которые облизывались ещё больше от идеи использовать нашу науку, чем от огромных кусков говядины на наших тарелках.

Именно в состоянии опьянения Костерлиц признался мне, что его команда в Шотландии ищет природное вещество, экстрагированное из свиного мозга, которое действует, точно как морфин, если его нанести на определённый новый препарат гладких мышц, который он, несмотря на мой взволнованный перекрёстный допрос, отказался раскрыть. Наклонившись ко мне поближе, чтобы парни из фармкомпаний не слышали, он прошептал: Ко мне в лабораторию приходит новый человек, Джон Хьюз его зовут, и он умён, очень умён! Мы собираемся найти это, у нас есть способ! взволнованно похвастался он. В следующий момент, передумав из-за своей нескромности, он неоднократно взял с меня клятву хранить тайну.

Вернувшись в Балтимор, забыв все обещания, я рассказала Солу о встрече с Хансом. Я думаю, он напал на след эндогенного лиганда для опиатного рецептора, сказала я ему.

Несколькими месяцами ранее мы с Солом отказались от формальной попытки самим найти лиганд. Я принесла ему многообещающие данные, указывающие на возможный лиганд, но после тщательного их изучения во время долгого совещания в его кабинете Сол наконец принял решение. Брось это, сказал он. Это слишком ненадёжно, а у тебя уже есть масса дел с опиатным рецептором.

Но я заметила, что теперь он заинтересовался больше, и, хотя он мало что сказал, я подозревала, что он планирует узнать больше о том, что делает Костерлиц.

Я продолжала представлять команду Хопкинса на конференциях по всему миру, и хотя я научилась принимать скромный вид за кафедрой, ожидаемый от того, кто представляет очень важное открытие, моё растущее научное эго питалось получаемыми похвалами. Позже я поняла, что, заставляя меня выступать так часто и так быстро после открытия, Сол обеспечивал эффективное закрепление наших прав на опиатный рецептор, поскольку, как оказалось, были и другие претенденты.

Одним из них был Эрик Саймон, профессор и исследователь из Медицинской школы Нью-Йоркского университета, который безуспешно искал опиатный рецептор годами. Недавно он экспериментировал с радиоактивной формой этофина высокоактивного аналога морфина, используемого в транквилизаторных ружьях для остановки бешеных носорогов и других крупных животных. Полученные данные были многообещающими, и он планировал представить их на грандиозной конференции Американской федерации обществ экспериментальной биологии в апреле, через месяц после выхода нашей статьи.

Не упуская возможностей, Сол сумел получить себе место в повестке дня сразу после выступления Саймона на той же встрече. Затаив дыхание, он показывал слайд за слайдом, которые я сделала для него, каждый из которых содержал данные из статьи в Science и из последующих исследований, которые мы с Адель, работая неистово, произвели в рекордные сроки. Саймон смотрел, делал заметки, довольный тем, что симпозиум идёт хорошо.

С точки зрения Саймона, он был соавтором открытия опиатного рецептора. Когда Сол не упомянул его как такового в ранних последующих статьях, он был обижен и уязвлён. Но самая первая статья Саймона не только цитировала нашу, но и сообщала об идентичной системе анализа, которую я кропотливо разработала, используя горячий этофин вместо налоксона. Я показала ему, как использовать машину быстрой фильтрации Triple M, когда он навестил меня в лаборатории Хопкинса.

Часть образования, которое я получила от Сола, к лучшему или к худшему, заключалась не только в том, как эффективно обыграть конкурента, но и в том, как дать миру знать, что ты выиграл гонку, с помощью стратегического цитирования (и нецитирования) статей момент игры, который он знал так хорошо. В конце концов, мы опубликовались первыми, и это меняло всё.

ЭКСПЛУАТАЦИЯ

После того как первоначальная шумиха утихла, мы вступили в период интенсивной научной деятельности. Каждую ночь я разрабатывала эксперименты для Адель, которые она должна была наладить следующим утром, все они пытались ответить на многие вопросы, которые теперь позволяло задать открытие. Где именно в мозге расположены опиатные рецепторы? Какую часть клетки они занимают? Насколько простым или примитивным может быть организм и всё же иметь опиатный рецептор? Теперь я была частым и желанным гостем в кабинете Сола, когда я восхищала его моими обильными новыми данными, и мы вместе подолгу работали над подготовкой статей о результатах. Позже, к моему отвращению, я узнала, что несколько завистливых постдоков распространяли слух, что у нас с Солом роман.

Это был классический поклёп, который мне предстояло слышать снова и снова в последующие годы всякий раз, когда какая-нибудь женщина-коллега, особенно привлекательная, делала значительный вклад и поднималась по статусу.

То, что происходило между мной и Солом, было далеко от недозволенных связей, которые воображали наши коллеги. За закрытыми дверями кабинета Сола меня обучали тому, как эксплуатировать крупное открытие. В научном мире нет времени останавливаться и нюхать розы после большого прорыва или разработки новой техники, потому что кто-то другой придёт и соберёт следующий букет. Окно для выполнения последующей работы быстро закрывается, поскольку коллеги присоединяются к гонке и быстро набирают обороты. Мы с Солом были впереди и планировали оставаться там ещё некоторое время.

Пока я отрабатывала детали, Сол привлёк некоторых других людей в лаборатории, чтобы опробовать новую технику и посмотреть, смогут ли они использовать её для поиска дополнительных нейромедиаторов. Энн Янг (тогда студентка-медик, теперь глава неврологии в Массачусетской больнице общего профиля) была первой, кто нашёл золотую жилу. Она использовала крысиный яд стрихнин, который вызывает судорожные мышечные сокращения, в качестве радиоактивного антагониста, чтобы найти рецептор для нейромедиатора глицина, который вызывает мышечное расслабление. Мгновенная эврика! Немедленно Сол перевёл всех своих постдоков на наш метод и поручил им использовать его для сканирования рецепторов всех известных химических веществ мозга. Когда я проявила признаки собственничества по отношению к моей с трудом завоёванной методологии, Сол приказал Адель показать всем азы как делать волшебные мембраны, как я их называла, когда энергично перемешивать пробирки, как фильтровать все маленькие профессиональные хитрости, которые мы с Адель разработали, чтобы гарантировать хорошие данные каждый день.

Сол заказал дюжину новых Triple M и на тысячи долларов радиоактивных лигандов. Как манна небесная, успешные анализы связывания различных нейромедиаторов начали проливаться дождём на благословенную лабораторию в сердце центра Балтимора. В то время как у меня ушли месяцы на разработку процедуры с нуля, положительные результаты для новых рецепторов, казалось, падали с неба с первой или второй попытки. Рецептор норадреналина! Рецептор ГАМК! Рецептор дофамина! Мы нашли их все.

Мы узнавали, что каждый рецептор имеет свои особые требования к условиям супу дня, в которых он проявит себя. Один рецептор может показать связывание, когда его суп насыщен натрием, в то время как другой предпочитает большую дозу хлорида.

Постдокам могли потребоваться часы возни, чтобы всё сделать правильно, но их работа была ничем по сравнению с моим, казалось, сизифовым трудом, когда я делала это в первый раз, когда все вокруг меня считали это невозможным!

Одним из первых вопросов, на который мы попытались ответить в отношении опиатного рецептора, было: почему одни препараты, такие как морфин и героин, подходят к рецептору и вызывают огромные поведенческие изменения, в то время как их антагонисты, такие как налоксон, почти идентичные по химической структуре, подходят к рецептору и не вызывают никаких изменений, фактически блокируя или антагонизируя любую дальнейшую активность. Более того, если антагонист, такой как налоксон, вступал в конкуренцию с морфином, он вклинивался и вытеснял морфин прямо с опиатного рецептора, поэтому он был таким эффективным антидотом при передозировке героина. Но как это происходит? Ключ к этой тайне дало наблюдение, которое я сделала в своём первоначальном анализе опиатного рецептора: налоксону требуется натрий для выполнения своего блокирующего действия.

Моя первая крупная последующая находка стала результатом борьбы за территорию, которую я вела на два фронта, играя жёстко, чтобы опиатный рецептор не выскользнул из моих рук. В статье, которую он наконец опубликовал, вскоре после нашей, Эрик Саймон указал, что этофин (транквилизатор для крупных животных, который он использовал в своих экспериментах) ослаблялся, когда в его суп добавляли натрий. Единственное различие между его результатами и нашими, сообщил он, заключалось в том, что его связывание этофина уменьшалось в присутствии натрия, в то время как связывание нашего налоксона усиливалось. Я задалась вопросом, не может ли это различие в натрии быть ключом к одной из величайших тайн фармакологии: что делает один препарат (например, этофин) агонистом, а другой препарат (например, налоксон), почти идентичный, за исключением крошечных молекулярных различий, антагонистом? Почему этофин имитирует морфин во всех его эффектах от эйфории до мышечного расслабления, в то время как налоксон блокирует все эффекты этих и других опиатных препаратов? Считалось, что и агонист, и антагонист связываются с одним и тем же опиатным рецептором, но их внутренняя активность (эффект, который они оказывают на клетку) каким-то образом различалась.

Как только Сол подстегнул меня препринтом статьи Саймона, я бросилась налаживать эксперимент, чтобы доказать, что натрий был решающим фактором, тем, который можно использовать для различия между антагонистом и агонистом и не только между этофином и налоксоном, но между агонистами и антагонистами в целом множестве аналогов опиатов, которые мы к тому времени накопили. Когда я создавала изящную маленькую систему для проверки этого натриевого сдвига на всех этих опиатах, было легко не замечать Гаврила Пастернака, студента-медика, который проводил некоторое время в лаборатории Сола и который, за моей спиной, неуклонно посягал на Адель.

Сол поручил Гаврилу проект, связанный с очисткой самого опиатного рецептора, проблему, которую он не мог решить с помощью доисторических методов, доступных в те дни. Потерпев неудачу, Гаврил начал исследовать, как некоторые из доступных химикатов влияют на связывание опиатного рецептора, и поэтому имел основания забирать Адель, когда она не была занята экспериментами, которые я ей поручала.

Сначала я пыталась игнорировать это посягательство на то, что считала своей территорией, и сосредоточиться на проверке моего метода различения агонистов и антагонистов в пробирке. Мои результаты были хорошими, и я снова заставляла Сола прыгать от радости. Применение этой новой системы тестирования было огромным. Это означало, что крошечное количество любого непроверенного нового химического вещества можно было проверить на его способность быть агонистом или антагонистом за один день вместо недель или даже месяцев, которые требовались ранее. Очень быстро и очень точно я могла указать, где в спектре между агонистом и антагонистом находится любой базовый опиат.

Фармацевтические компании вскоре прослышали о том, что мы делаем, и были вне себя, поскольку в то время они искали препараты со смешанным агонистом-антагонистом, то есть препараты, которые действовали как агонисты в одном тесте и как антагонисты в другом. Такие препараты, как они полагали, будут иметь невероятный потенциал как не вызывающие привыкания опиатные обезболивающие. Мечта, сбывшаяся для фармкомпаний! Мне нравилось видеть, как Сол пляшет от удовольствия, когда я передавала ему слайды, показывающие внутреннюю активность и силу этих веществ, образцы которых фармацевтическая промышленность дала нам для тестирования с помощью моих новых методов.

Но в то же время часть меня была отвлечена: я чувствовала, что не могу повернуться спиной к Гаврилу, который сновал со своими пробирками, делая Бог знает что с моим опиатным рецептором. Я знала, что что-то затевается, и это меня нервировало. Всё больше и больше Адель выполняла его поручения, и когда я жаловалась, Сол пожимал плечами и не давал ответа. Я пыталась убедить себя, что это ничего не значит. В конце концов, Адель была так эффективна, а анализ опиатного рецептора так прост, что даже деление её с Гаврилом вряд ли могло заполнить её дни. Но нет, было что-то ещё, и моё подозрение продолжало расти.

Вскоре я получила новости. Теперь Гаврил, а не я, был заперт с Солом в его кабинете на несколько часов, предположительно, делая статью о выводах Гаврила. Когда они вышли, Сол попросил меня бегло просмотреть черновик, так как они собирались отправить его в Science на следующий день.

Беглый взгляд показал мне, что Гаврил утверждал, что ЭДТА (этилендиаминтетрауксусная кислота), компонент его аналитических растворов, действует так же, как натрий, и обладает равной способностью различать опиатные агонисты и антагонисты.

Я взяла черновик статьи домой и всю ночь изучала его, чувствуя, что что-то не так, но не в силах понять, что именно. На следующее утро я всё ещё ломала голову по дороге в Балтимор (сорок пять минут). Мысль поразила меня, когда я съезжала с шоссе: ЭДТА имеет отрицательный заряд и нуждается в положительно заряженном ионе для балансировки кристалла. Балансирующим ионом, должно быть, был натрий! Я не могла дождаться, когда приду в лабораторию, чтобы проверить бутылку с реактивом и подтвердить своё подозрение. Я была права на этикетке было написано натриевая ЭДТА. Гаврил принял ЭДТА за действующее вещество, хотя на самом деле ответственность за это нёс натрий в растворе. Он нечаянно доказал мою теорию!

Если бы у меня было меньше соревновательной жилки, я могла бы любезно предложить: Эй, вам стоит перепроверить это, я подозреваю, что именно натрий, а не ЭДТА, отвечает за различие в связывании... Но вместо этого со злобной радостью я схватила Адель и заставила её провести быстрый эксперимент, сравнив различительные способности хлорида натрия, натриевой ЭДТА и ЭДТА без натрия. Одна ЭДТА ничего не делала, в то время как супы с натрием были явными победителями. Я вошла в кабинет Сола и с самоуверенным видом шлёпнула свои данные на стол, как будто это был туз пик.

Парень, тебе лучше приглядывать за Гаврилом, объявила я. Сол поднял на меня глаза, явно озадаченный. Вы, ребята, чуть не опозорились с этой статьёй.

После этого опиатный рецептор был моим. Я выиграла битву, но Сол больше никогда не относился ко мне по-прежнему. Я испачкалась в грязи, сражаясь с парнями, и вышла победительницей, с которой нужно считаться. С того момента я больше не была невинной сладкой девочкой в глазах моего наставника.

Разгадка многих тайн опиатного рецептора продолжала занимать наше внимание. Хотя доминирующим образом рецептора был замок, который открывался, когда в него вставлялся правильный ключ (лиганд), я начинала понимать, что эта метафора не точна. Идея замка и ключа была слишком статичной, недостаточно динамичной, более подходящей для старой, более механистической ньютоновской парадигмы, чем для фактов, которые мы видели. Я начинала осознавать, что рецептор меняет форму, переключаясь взад-вперёд между несколькими преобладающими конфигурациями, всё время вибрируя и ритмично покачиваясь в каком-то ещё неизвестном мелодичном ключе.

Помимо изучения действия рецептора, моим другим занятием в лаборатории был сбор данных, показывающих распределение опиатных рецепторов в мозге. В каких местах они были наиболее плотными, где наиболее редкими? Мне также было любопытно, как опиатный рецептор эволюционировал с течением времени, поэтому я попыталась измерить их в мозге позвоночных, начиная с отвратительно уродливой миксины (самого низшего истинного позвоночного) и методично продвигаясь вверх по эволюционной цепи через змей, птиц и крыс, в конечном итоге достигая обезьян. У всех у них были опиатные рецепторы, что означало, что эта молекула сохранялась на протяжении времени, через эоны эволюции, и, следовательно, вероятно, имела большое значение для выживания организма.

Я знала, что придёт день, когда мне придётся искать опиатный рецептор в человеческом мозге, но я была совершенно не готова, когда Сол однажды весенним утром 1973 года вызвал меня в свой кабинет и велел немедленно связаться с моргом Балтимора. Он слышал, что конкурент планирует опубликовать данные исследования опиатных рецепторов в человеческом мозге, а наша последняя статья, которую мы только что подготовили для Nature, содержала только данные обезьяньего мозга. Сол хотел, чтобы я достала несколько человеческих мозгов, провела их через мой анализ и быстро собрала данные, чтобы добавить их в статью до того, как она отправится в журнал. Я звонила в морг каждый день на рассвете в течение недели, пока, наконец, мне не сообщили, что три ещё тёплых человеческих мозга готовы к забору.

Когда я прибыла в морг, патологоанатом отправил меня в комнату, где я увидела три обнажённых тела, лежащих на трёх разных столах; их мозг ещё не был извлечён. Один, как мне сказали, был мужчина, который умер от сердечного приступа во время игры в теннис тем утром, а двое других владелец винного магазина и молодой человек, который пытался его ограбить. Последовавшая перестрелка стоила им обоим жизни, но предоставила мне материалы, необходимые для выполнения поручения Сола. Моё сердце колотилось, пока патологоанатом работал, в конечном итоге помещая мозг в каждое из моих трёх вёдер со льдом. Я вежливо поблагодарила его, как будто видела, как мозг извлекают из тел обнажённых мертвецов каждый день.

После извлечения мы следовали установленной процедуре. Майк Кухар, бывший аспирант Сола, а теперь доцент Хопкинса по нейроанатомии, препарировал мозги в холодной комнате. Я смотрела, как он вырезал куски из каждого из основных отделов лобной коры, гипоталамуса, зрительной коры, мозжечка, миндалины и т.д. Затем моей задачей было взвесить каждый кусок и поместить его в пробирку, добавив достаточно жидкости, чтобы Адель могла взбить смесь в пенящийся молочный коктейль на Polytron фантастически дорогой машине, издававшей оглушительный шум.

После разжижения смесь дозировалась радиоактивным налоксоном, инкубировалась в течение часа, а затем пропускалась через процесс фильтрации. Затем фильтры с мозгом помещались в счётчик, чтобы определить, сколько радиоактивного налоксона действительно связалось.

Я помню, как сидела в комнате счёта глубоко ночью, слушая хруст и звон машины. Когда я вышла, лаборатория была тихой. Все ушли домой, и настала моя очередь убирать.

Много раз в лаборатории я чувствовала, что приближаюсь к тайне, но никогда более сильно, чем той ночью, когда я вернулась в холодную комнату и увидела останки тех трёх человеческих мозгов трёхфунтовые вселенные при жизни, в смерти, выглядящие не более чем как полуобъеденные индюшачьи тушки ожидающие, чтобы их смели в мусор. Хрупкость жизни, безжалостность науки, глупость и красота всего этого прошли сквозь меня, затронув эмоциональную струну так сильно, что я до сих пор чувствую её вибрацию.

Я закончила уборку, закрыла лабораторию на ночь и пошла домой. На следующее утро я была за своим столом, внося числа из счётчика в свой журнал, когда Майк влетел и шлёпнул передо мной Baltimore Sun. Он указал на главную новость, в которой подробно описывалось ограбление винного магазина накануне и описывался его владелец, а также цитаты из убитых горем родственников и его фотография в более счастливые времена. Мне было трудно делать то, что, казалось, так легко давалось большинству моих коллег, дистанцироваться от человеческого элемента. Я посмотрела на фотографию этого человека, а затем на числа в своём журнале, задаваясь вопросом, как бы он отреагировал, если бы знал, что мы сделали коктейль из его мозга. Учитывая то, что он сделал с парнем, который пытался ограбить его магазин, вероятно, не слишком любезно. Но я надеялась, что он был бы рад помочь в борьбе с наркозависимостью.

Как только мы собрали данные, я смотрела, как Сол позвонил Валле Науте в Массачусетский технологический институт и прочитал ему наши цифры. Наута, декан американских нейроанатомов, смог проанализировать данные и через несколько минут изучения цифр сообщить нам, в какой части анатомии мозга у нас были самые сильные сигналы.

Валле говорит, что это лимбическая конфигурация, сообщил мне Сол. Опиатные рецепторы, оказалось, проявлялись наиболее плотно в лимбической системе части мозга, классически известной как содержащая эмоциональные контуры.

Оглядываясь назад на тот момент, я вижу, что это должен был быть первый ключ в поисках, которые в конечном итоге привели меня к теории, объясняющей биохимию эмоций. Но в то время я была так впечатлена способностью Валле Науты смотреть на наши цифры и превращать их в образ мозга, что полностью упустила значение лимбической конфигурации. Иметь такое мастерство - оперировать такими сложными данными я не могла представить себе ничего более захватывающего. Мое внимание был так сфокусировано на понимание клеточного и молекулярного уровня мозга, что меня не интересовала более крупная картина представление о том, что рецепторы могут быть частью сети, предназначенной для обработки чего-то настолько фундаментального для организма эмоций, что это, безусловно, должно иметь глубокие последствия для функционирования этого организма. Эмоции, так часто отвергаемые учёными как неосязаемые, если о них вообще заходила речь, должно быть, имеют значение. Но как они имеют значение, я даже не начала задумываться.

Одно мы знали наверняка, но ещё не могли доказать: опиатный рецептор имеет много общего с континуумом удовольствия/боли организма, который, в свою очередь, как мы были уверены, имел решающее значение для выживания организма. Ещё в 1950-х годах бихевиористские психологи изобразили пути нервов, несущих боль от кожи к мозгу, где информация обрабатывалась в центрах боли. Они обнаружили, что электрическая стимуляция этих центров у крыс вызывает поведение, указывающее на боль. Они также нашли другие точки в мозге, которые обрабатывают удовольствие, и если крысе давали возможность для самостимуляции, она делала это часами, пока не падала от истощения. Теперь мы спрашивали, какова роль опиатного рецептора в этом континууме, и наша догадка заключалась в том, что, если мы пойдём по следу рецептора, мы придём к ясному пониманию сети в мозге, которая контролирует удовольствие и боль.

Однажды утром, когда я собиралась в лабораторию, Агу крикнул мне: Не забудь проверить околоводопроводное серое вещество на наличие опиатных рецепторов, когда сегодня будешь препарировать обезьяньи мозги.

Агу прочитал в журнале, что китайские учёные проследили действие морфина до участка в мозге, называемого околоводопроводным серым веществом. ОСВ (околоводопроводное серое вещество), как его называют в жаргоне, расположено вокруг водопровода, соединяющего третий и четвёртый желудочки в среднем мозге, и является узловой точкой, где многие нервы сходятся для обработки информации.

Хотя оно классически не считалось частью лимбической системы, у него явно были нейронные пути, соединяющие его с лимбической системой. Агу смог подтвердить наблюдения китайских исследователей в своих экспериментах по картированию поведения мозга, которые он проводил в своей лаборатории в Эджвудском арсенале, и мы также знали, что Джон Либскинд и Худа Акил из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе опубликовали данные, намекающие на то, что определённые виды электрической стимуляции ОСВ могут вызывать высвобождение морфиноподобного фактора.

И действительно, наши лабораторные тесты подтвердили, что ОСВ была областью с высокой концентрацией опиатных рецепторов. И Агу доказал, что ОСВ это область мозга, где определяется восприятие боли или, как мы сказали бы, устанавливаются болевые пороги.

Этот последний эксперимент привлёк внимание многих людей, в том числе англичанина по имени Джон Хьюз, который трудился в лаборатории Университета Абердина под руководством Ханса Костерлица моего хозяина в Чапел-Хилл и тайного (но нескромного) искателя эндогенного лиганда опиатного рецептора. Хьюз, блестящий молодой человек, как сказал мне Костерлиц, был новым в лаборатории Костерлица и проводил свои дни, пытаясь выделить из свиного мозга вещество, которое, казалось, вело себя как морфин при нанесении на определённые ткани. Он начинал задаваться вопросом: Неужели мы нашли его? Это собственный природный морфин организма?

ГОНКА

Безумие, сопровождавшее поиски собственного морфина мозга, было похоже на то, что происходит, когда вы помахиваете куском говядины перед стаей голодных собак. Прежде чем конкуренция достигла кульминации в крупном открытии, в научных кругах перекачивалось больше адреналина, чем течёт через гонщиков на Инди-500. Лаборатории по обе стороны Атлантического океана мчались круглосуточно, чтобы добраться до финишной черты.

Но работа, которую делал Хьюз, была невероятно трудоёмкой и требовала больших затрат труда настолько далёкой от стиля, которому Сол научил меня в Хопкинсе, насколько это возможно. Ежедневно он посещал местную скотобойню и приобрёл тачки, полные свиных мозгов, которые он привозил в свою лабораторию. Там он превращал их в белки и соли, перемалывая вонючую массу с ацетоном для растворения жира, оставляя её выпариваться, а затем повторно растворяя остаток в различных растворителях, пока, наконец, ему не удавалось экстрагировать воскообразный жёлтый материал.

Для Хьюза наступил момент эврики, когда он смог показать, что экстракт действует как морфин в организме и блокируется налоксоном. Он сделал это, продемонстрировав, что гладкая мышца, называемая семявыносящим протоком у мышей, сокращается в присутствии его таинственного материала, вызывая спазмы, которые могут быть устранены налоксоном. Теперь у Хьюза был как метод очистки экстракта, так и анализ для демонстрации его активности. Но пока он не мог расшифровать молекулярную последовательность и записать структуру, гонка продолжалась.

Как уже рассказывалось ранее, когда я вернулась со встречи Опиатного клуба в Чапел-Хилл летом 1973 года, я намекнула Солу о том, что происходит в шотландской лаборатории, и поэтому мы решили пригласить Костерлица и Хьюза на небольшую конференцию по нейронауке, которую мы организовывали на май 1974 года в элегантном особняке в Бостоне. Эта крошечная, но элитная конференция была одной из серии, предназначенной для того, чтобы собрать ведущих исследователей для обсуждения различных тем в товарищеской атмосфере. Вскоре после окончания конференции должен был быть опубликован памфлет, обобщающий материалы, в Neuroscience Bulletin. Хотя это и не был обычный научный журнал, Neuroscience Bulletin считался достаточно законным форумом для установления твёрдого приоритета, если Хьюз раскроет свою работу и пожелает увидеть её в печати. В своей предварительной переписке с ним я заверила Хьюза, что, если он решит рассказать всё о морфиноподобном веществе на конференции, он может сделать это безопасно, не опасаясь, что его опередят, потому что памфлет установит его приоритет в этой области.

У Хьюза были веские причины колебаться. Назвав своё новое вещество энкефалином, он смог идентифицировать часть химической структуры, но ещё не продвинулся достаточно далеко, чтобы расшифровать всю формулу. Было бы гибельным ходом для него представлять свои самые последние, но неполные выводы на нашей встрече, учитывая репутацию Сола как акулы и тот факт, что Аврам Гольдштейн, который годами шёл по следу эндогенного морфина организма, планировал присутствовать.

Доверившись мне, Хьюз решил представить свои выводы на Бостонской встрече. В своём докладе он сообщил, что, хотя ему не удалось определить полную структуру вещества, он проделал достаточно работы, чтобы знать, что энкефалин определённо является очень маленьким пептидом.

Как только он сошёл с кафедры, из зала началось паломничество: люди бросились к телефонам, чтобы позвонить в свои лаборатории и распространить новость. Пептид! Откровение о том, что энкефалин является пептидом, позволило предпринять всевозможные умные обходные манёвры. Аврам Гольдштейн, например, стремился найти свой собственный источник загадочного лиганда.

И, зная, что гипофиз является богатым источником многих пептидов, начал запасаться экстрактом гипофиза, который он приобретал у коммерческих мясоперерабатывающих компаний.

Мне стало противно, когда я смотрела на всё это, думая, что привела Хьюза, как ягнёнка на заклание. Но в то же время я понимала, что так играют в эту игру. И почему бы и нет? Почему Хьюзу должно быть позволено не торопиться с крупным открытием, которое потенциально может принести пользу миллионам? На самом деле, подход Гольдштейна в конечном итоге привёл к открытию нескольких совершенно новых и важных форм природных опиатных пептидов.

На следующий день после возвращения в Хопкинс Сол выстроил нас всех в боевой порядок для рывка к ещё не расшифрованной молекулярной структуре энкефалина. Когда я сидела на совещании и слушала, как Сол излагает свою стратегию, мой внутренний конфликт рос. Я не могла игнорировать внутреннее чутьё, что что-то было не так. Безусловно, я могла сочувствовать желанию Сола выиграть эту гонку, но то, что казалось мне явным отсутствием уважения к целостности работы Хьюза, вызывало у меня тошноту. Я была слишком расстроена, чтобы что-либо сказать, и держала свои чувства при себе.

Часть моего отвращения была результатом беременности моим вторым ребёнком, Ванессой. Проблемой была не утренняя тошнота, а то, что гормоны беременности, казалось, лишили меня моей мачо-соревновательной склонности. Мне действительно хотелось сделать перерыв в быстрой гонке и заняться чем-то другим, пока не родится ребёнок. На следующий день после нашего совещания я сказала Солу, что решила пропустить эту гонку, хотя знала, что это будет означать отказ от Адель. Мне была присуждена докторская степень на основе работы над опиатным рецептором, и следующим шагом для меня было начать постдокторское обучение. Один проект, который меня заинтересовал, работа с Майклом Кухаром над разработкой метода, который позволил бы нам увидеть фактическое распределение опиатных рецепторов в мозге. Возможность получить визуальное изображение того, что Валле Наута видел в цифрах точных местоположений опиатных рецепторов в мозге, завораживала меня, и Сол согласился позволить мне заняться этим.

Но дни купания в лучах внимания Сола закончились. Теперь самым горячим проектом в лаборатории была гонка за то, чтобы первыми найти химическую структуру природных опиатов мозга, и я выбыла. Через несколько недель после объявления Хьюза на Бостонской встрече Сол и его ученик Гаврил использовали пептидные процедуры для извлечения вещества из мозга, которое они назвали МПФ (морфиноподобный фактор), хотя они ещё не могли записать формулу.

Эта работа, проделанная в лаборатории Сола через несколько недель после Бостонской встречи, появилась в том же Neuroscience Bulletin, где Хьюз сообщил о своих выводах, что создавало впечатление, будто две лаборатории выполнили свою работу одновременно. Мне снова было стыдно за то, что я побудила Хьюза открыто объявить о своих выводах, и я была потрясена тем, что Сол пошёл на такие меры, чтобы выглядеть так, будто он идёт ноздря в ноздрю с Хьюзом. Но на этом Сол и его ученики и остановились. Весь тот год и следующий они усиленно занимались МПФ, но не смогли расшифровать его молекулярную структуру.

ЗАЯЦ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ЧЕРЕПАХУ И ВЫБЫВАЕТ ИЗ ГОНКИ

Моя работа казалась гораздо менее захватывающей, без той драмы, которая сопровождала поиски эндогенного лиганда, но я была довольна, в моём беременном блаженстве, кропотливо заниматься своей задачей. Устранение множества технических неполадок, связанных с получением чёткой радиологической картины опиатных рецепторов в мозге, было, безусловно, самой утомительной и требующей точности работой, которую я когда-либо делала. Это был проект, идеально подходящий для беременной женщины, у которой было много времени и много терпения.

Ауторадиография, как называлась эта техника, существовала с 1950-х годов и, по существу, включала инъекцию животному радиоактивно меченого вещества, такого как налоксон, умерщвление животного, а затем извлечение образца желаемой ткани для изучения. При экспонировании на плёнку радиоактивное вещество проявлялось в виде яркого пятна света в ткани. Задача состояла в том, чтобы понять, как заставить достаточно радиоактивного налоксона прилипнуть к рецепторам и, таким образом, дать точное изображение. Я методично работала над отработкой всех технических тонкостей в течение пяти месяцев вместе с Майком Кухаром, чьи знания нейроанатомии внесли огромный вклад.

Как только метод был усовершенствован, мы начали создавать карту опиатных рецепторов по всему мозгу. Используя куски мозга крыс в возрасте девяти, пятнадцати и двадцати дней, я работала с Джо Койлом, другим доцентом кафедры (ныне заведующим кафедрой психиатрии Гарварда), чтобы постепенно создать картину того, как развиваются опиатные рецепторы в мозге. Мы увидели, как они концентрируются в областях, которые классически ассоциируются с эмоциями, удовольствием, болью и чувственным восприятием.

Это подтвердило мою более раннюю работу по локализации рецепторов у позвоночных, охватывающих эволюционный диапазон от миксины до человека. Поскольку опиатные рецепторы были широко распространены, они должны были играть важную роль в поддержании жизни. Наши наблюдения также подтвердили, что рецепторы были расположены в ключевых местах, где нейроны, ответственные за сенсорную информацию, проецируются в области, которые, как известно, контролируют эмоции.

В классическом примере приобретения научного ритма, мы разработали технику и полностью использовали её, создавая базу данных, не обращая слишком много внимания на то, что всё это может означать в конечном счёте. Я узнавала, что жизнь в лаборатории может быть слишком левополушарной работой, большая часть времени уходит на бесконечные вариации, чтобы попытаться заставить эксперимент работать, надеясь извлечь сигнал из океана шума. А затем, когда сигнал услышан, остальное время посвящается тому, чтобы задавать все вопросы, которые новое открытие позволяет вам задать. Это может продолжаться годами, и часто продолжается, занимая нас, учёных, и держа занятыми в наших лабораторных мирах.

Ванесса родилась весной 1975 года, и, проведя короткое время дома с ней, чтобы установить связь и режим грудного вскармливания, я вернулась в лабораторию Сола, чтобы закончить мою постдокторскую работу в течение лета. В июне я сопровождала Сола и Гаврила на ежегодное собрание Опиатного клуба, теперь официально называемого Международной конференцией по исследованиям наркотиков (вместо Клуба), которое проходило в Эрли-Хаус в пригороде Вашингтона. Я приехала на двухдневное мероприятие со слайдами, которые я подготовила, чтобы впервые представить ауторадиографию опиатных рецепторов, и с партией пустых пакетов Playtex, которые я планировала наполнить грудным молоком для младенца, которого оставила дома.

Решение оставить Ванессу с няней было трудным. Я знала, что встреча будет напряжённой: доклад Хьюза о молекулярной структуре энкефалина был неизбежен, и толпа конкурентов была готова прыгнуть и заявить о приоритете. Я предвидела тестостероновое безумие, которое, несомненно, станет отличительной чертой этой встречи, и не хотела подвергать своего новорождённого ребёнка суровости такой обстановки. В конце концов, парадоксально, но я хотела быть готовой сама прыгнуть в гущу событий и сразиться с парнями. Но если я хотела демонстрировать сильный фронт, новорождённый младенец, сосущий мою грудь, был не лучшим способом для этого. Это был сценарий, который я не могла себе представить.

На встрече я наблюдала со стороны, как разворачивалась битва титанов. Каждый из конкурирующих исследователей представлял свою версию эндогенного опиатного лиганда, все они яростно боролись за первое место в гонке. Сказать, что парни становились нервными по мере приближения к финишной черте, было бы преуменьшением.

Гаврил выступил первым, представив свои и выводы Сола, не отдавая должного пионерским усилиям Хьюза и Костерлица. Его быстро отчитал разгневанный Костерлиц, который вскочил на ноги, требуя извинений и исправленного изложения фактов. Гаврил, покраснев, ответил, что у него не было времени в своём докладе упомянуть шотландскую команду, но что он процитировал их в самой статье, которую он подал для материалов встречи. Я получала удовольствие, видя своего старого соперника униженным, настолько я была захвачена драмой соревнования, жаждой победы. И всё же я знала и свою собственную роль в попытке украсть славу у Костерлица.

Кульминация встречи наступила во время доклада Джона Хьюза, когда он драматично разорвал конверт с только что полученной телеграммой (это были додексные времена), чтобы с триумфом объявить последний анализ аминокислотного состава его экстракта энкефалина. Но у него всё ещё не было столь желанной последовательности, необходимой для записи формулы. Для этого нам пришлось ждать ещё шесть месяцев.

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ

Наступил день, когда, завершив постдокторскую работу, я должна была покинуть Хопкинс и найти настоящую работу. Сол, который, в отличие от многих заведующих лабораториями, гордился тем, что находит наилучшие возможные должности для своих учеников, был чрезвычайно поддерживающим. Он использовал своё влияние, чтобы получить для меня предложение от Национального института здоровья, за что я была очень благодарна. Но из-за работы над опиатами, как я вскоре обнаружила, я была яркой звездой нарасхват. Дюжина университетов предложили мне преподавательские должности. В конце концов я решила принять предложение NIH, отчасти потому, что Агу также предложили там место, но больше потому, что моим горячим желанием было заниматься чистыми исследованиями, а в NIH мне не нужно было бы вести занятия, писать заявки на гранты или руководить студентами.

Пришло время покинуть гнездо переход, который никогда не бывает лёгким ни для ребёнка, ни для родителя. Я чувствовала себя яркой, но неловкой девушкой-подростком, которую немного преждевременно вытолкнули из моего научного дома, но стремящейся к приключениям, которые ждали впереди. Это был классический переход наставник-ученик, отец-ребёнок. По мере того, как время моего отъезда приближалось, между мной и Солом нарастало ощутимое напряжение, которое, казалось, усиливалось тем фактом, что нас связывала не генетическая, а научная связь. Но напряжение имело и другие причины.

Когда в последний день я пошла попрощаться с Солом в его кабинете, я помню, как нам обоим было неловко, мы обменивались банальностями, никто из нас не говорил того, что чувствовал на самом деле. Но внезапно он сказал мне тоном окончательности: Кэндис, я хочу, чтобы ты пообещала мне, что не будешь работать над опиатным рецептором на своей новой работе.

У меня ёкнуло сердце . Я была ошеломлена. Хотя я на самом деле не думала о том, над чем буду работать, эта просьба показалась мне несправедливой, даже жестокой. Я промычала и пробормотала что-то невнятное, что, казалось, удовлетворило Сола, и поспешно вышла, прежде чем он попросил меня подписаться под этим.

Позже я задавалась вопросом: почему Сол не хотел, чтобы я работала над опиатным рецептором? Не затмила ли я его своими многочисленными появлениями на конференциях, сделав себя звездой, пока он оставался в тени? Внезапно я вспомнила один случай, который не имел смысла, когда произошёл несколькими месяцами ранее. Я сидела на центрифуге в комнате счёта и разговаривала с Солом, у которого была привычка выгибать тело и опираться локтем на колено, подбородком на руку, предположительно, чтобы лучше думать, когда наступила пауза и он пристально смотрел на меня целую минуту. Как будто он только что увидел меня в новом и озадачивающем свете, он сказал: Ты когда-нибудь слышала о "Государе" Макиавелли?

Политология никогда не была моей сильной стороной, но я смутно знала, что Государь это классическое произведение, написанное в XVI веке, чтобы наставлять тогдашних правителей о том, как использовать любые средства, чтобы обрести власть и манипулировать массами. Почему Сол упомянул об этом мне тогда, я понятия не имела.

Тебе действительно стоит прочитать главу о том, как убить короля, сухо сказал он, выпрямляясь. Затем, глядя мне прямо в глаза: Если кто-то собирается убить короля, то он никогда не должен ранить его, а должен закончить работу и покончить с этим.

Я уставилась на него бессмысленным взглядом, не понимая, о чём он говорит. Позже, размышляя об этом инциденте, я задавалась вопросом, не была ли я слишком агрессивной, когда попросила включить меня в соавторы статьи, обобщающей нашу совместную работу, которая должна была появиться в предстоящем выпуске Scientific American. Меня посетила тревожная мысль: не стала ли моя растущая амбициозность угрозой для Сола?

Глава 5

ЖИЗНЬ ВО ДВОРЦЕ

ДВОРЕЦ

Я прибыла в Бетесду в сентябре 1975 года, чтобы начать работу в качестве штатного сотрудника в секции биохимии и фармакологии отделения биологической психологии Национального института психического здоровья (НИПЗ). Это было подразделение более крупного Национального института здоровья (НИЗ). За время моего пребывания там, с 1975 по 1987 год, я опубликовала более двухсот научных статей и некоторое время была самым цитируемым учёным в НИПЗ. Хотя большая часть моего успеха может быть объяснена методами и техниками, которые я изобрела, некоторую заслугу следует отдать тому, что я оказалась в нужном месте в нужное время. Область науки о рецепторах взрывалась в конце семидесятых, когда новые нейрохимические вещества, большинство из которых были пептидами, и их рецепторы идентифицировались практически каждый месяц.

Раскинувшись на сотнях акров газонов в пригороде Вашингтона, округ Колумбия, Национальный институт здоровья является главной базой ведущего биомедицинского исследовательского учреждения правительства США, которое направляет наши налоговые доллары на поддержку исследований в поисках ответов на все главные вопросы здоровья и болезней. Хотя большая часть бюджета НИЗ распределяется через университеты и исследовательские институты, разбросанные по всей стране, штаб-квартира находится здесь, где лаборатории и офисы размещены в шестидесяти пяти кирпичных зданиях, а примерно 13 000 сотрудников разделены между восемнадцатью вспомогательными подразделениями, одним из которых является Национальный институт психического здоровья.

В течение тринадцати лет, которые я провела в НИПЗ в качестве научного сотрудника, я называла весь этот конгломерат Дворцом отчасти с нежностью, потому что это действительно была сбывшаяся мечта, настоящий Версаль, щедро финансируемый, с, казалось бы, безграничной свободой заниматься исследованиями, отчасти с иронией, из-за его жёсткой политической иерархии и резко очерченных границ, разделявших дисциплины и деливших территории. Казалось, что настойчивость старой парадигмы в разделении одной биологической системы от другой, а также разума от тела была так же прочно укоренена, как старые кирпичные здания, в которых проводились исследования этих систем. Наука как междисциплинарное, междепартаментное явление была идеей, чьё время ещё не пришло в НИЗ.

Даже сегодня случайный посетитель сразу бы заметил иерархическое разделение Дворца, качество, сделанное видимым тонким, но вездесущим дресс-кодом. Внизу иерархии находятся мускулы, которые передвигаются стаями, одетые в ярко-синие или оранжевые комбинезоны, снующие по коридорам днём и ночью, ремонтирующие многие жизненно важные системы инфраструктуры. Над ними лабораторные халаты, технические ассистенты, такие как Адель, которые обслуживают в основном мужчин-постдоков, образующих следующую категорию на лестнице и неизменно отличающихся своей униформой из джинсов, кроссовок и футболок. Эти две последние категории рабочие пчёлы, доминирующие в общей популяции и образующие огромный пул готовых рук и ярких умов. На вершине иерархии находятся альфы старшие учёные и все те, кто готовится перейти на постоянные должности. Эти люди одеваются отличительно, выражая свой уникальный и привилегированный индивидуализм. И на самом верху находятся шишки правящие принцы (принцесс среди них нет!) и бароны помельче, которые управляют сложным поведением лабораторий, офисов и институтов и контролируют ресурсы. Вся верхушка это врачи, и все они носят костюмы и галстуки.

А затем есть цыгане, чьё место на лестнице довольно расплывчато, где-то между рабочими пчёлами и альфами. Это группа пожилых исследователей, которые никогда не достигнут статуса альф, но зависимы от Дворца, исследовательские наркоманы, которые свободно перемещаются из лаборатории в институт, ценимые за их знание системы, которой они научились манипулировать с годами. Некоторые из них, возможно, уходили на время, но чувствовали себя вынужденными вернуться, настолько привлекательна атмосфера Дворца, предлагающая им своего рода энергию и волнение, которых нет больше нигде в науке.

В НИПЗ, где я работала, шишки были все психиатрами, врачами, чья территория останавливается на шее.

Учёные-альфы, имеющие докторскую степень, как и я, работают на врачей, поставляя им данные для представления на многочисленных конференциях, которые они посещают по всему миру. Мудрый учёный найдёт нишу, защищённую влиятельным врачом, и будет доволен оставаться там. Как бы умен или продуктивен он или она ни был, учёный с докторской степенью не имеет абсолютно никаких шансов когда-либо подняться до положения, контролирующего ресурсы. Только врачи могут претендовать на это.

Этот интеллектуальный дисбаланс создаёт определённое трение между двумя категориями учёными и врачами. Успех часто зависит от определённой доли подхалимства перед начальством, что даётся нелегко многим блестящим учёным. За годы моей работы там я видела не одного, кто не был готов играть в эту игру, обычно потому, что считал своего босса идиотом, который не узнал бы экспериментальный прорыв, если бы тот вошёл в его кабинет и запел. Хотя большинство врачей на высоких постах во Дворце имели поверхностное знакомство с экспериментальной наукой, немногие были экспериментаторами, и им часто было трудно оценивать данные, особенно когда два эксперимента противоречили друг другу. Но они были главными принцами, врачами-силовиками, и я видела не одного разочарованного учёного, возвращавшегося в своё подвальное логово, чтобы биться головой о стены из-за расхождения между тем, что его босс выучил в медицинской школе, и тем, что он сам только что увидел под микроскопом.

В моё время во Дворце, сначала в качестве штатного учёного, а затем в качестве заведующей лабораторией в секции биохимии мозга, психиатры, которые были моими начальниками, были, как я бы описала, врачами с навыками общения. По темпераменту они излучали своего рода обаяние, которое в сочетании с их острым пониманием человеческой динамики позволяло им, если они того желали, быстро взлететь по профессиональной лестнице. В шутку я называла их всех Скользкими парнями из-за их дорогих костюмов, гладких манер и элегантных офисных апартаментов.

Когда я только прибыла во Дворец, я была рада видеть, что по коридорам ходит столько же женщин, сколько и мужчин, но вскоре поняла, что большинство из них явно принадлежат к классу техников. Даже сегодня немногие женщины поднимаются до статуса альфы, где постоянная должность является призом, оставаясь внизу, в окопах, мелкими крепостными, занимающимися ослиной работой. Негласное убеждение, что женщинам не хватает правильного склада ума для занятия наукой, потому что они слишком эмоциональны, было предубеждением, прочно укоренившимся во Дворце.

Но несмотря на политизированную и социально стратифицированную атмосферу,

во Дворце была неоспоримая энергия и волнение, уникальные во всей науке. Это неизбежно случается, когда самые острые умы собираются вместе с почти неограниченными ресурсами, и позволяют летать творческим искрам. В те дни что-то в воздухе Дворца вызывало лучшее, на что способен человек.

ПРИЗЕМЛЕНИЕ

Мой первый год пролетел как одно мгновение, размытый суетой по обустройству лаборатории, набору персонала из техников и постдоков, проведению экспериментов и публикации статей. Я быстро обнаружила, что мои самые большие проблемы были связаны не столько с наукой, сколько с обучением взаимодействию с гигантской, всепроникающей бюрократией и поиском места на сложной социально-политической сцене дворцовой жизни. К первой годовщине моей работы общее чувство, которое у меня было, было чувством чистой, глубокой благодарности за то, что я выжила.

Я очень нервничала в тот первый год, не уверенная, смогу ли я продолжать быть звездой, которой я стала под опекой моего наставника Сола. Насколько мой успех был обусловлен его поддержкой и чего я действительно достигла сама? Хотя мои новые коллеги приняли меня положительно, относясь ко мне как к вундеркинду, от которого ожидают великих достижений, мне всё равно было неловко. Одной из, казалось бы, незначительных проблем, проистекающих из этой неуверенности, был вопрос о том, какую одежду носить на работу. Ни одна из стандартных униформ не казалась мне подходящей. Немногие женщины, находившиеся на моём уровне в иерархии, были старше и принадлежали к поколению монахинь от науки их униформа была не моей. Младшие женщины были в основном техниками или постдоками, и я знала, что должна отличаться от них, если собиралась взять на себя какую-либо лидерскую роль, соответствующую моему статусу. Я посоветовалась с другой недавно нанятой женщиной-коллегой: как нам одеваться удобно, сохраняя долю женственности, и при этом чтобы к нам относились серьёзно наши коллеги-учёные? Вместе мы придумали совершенно новый стиль, состоящий из дизайнерских джинсов в сочетании с модной, явно дорогой блузкой.

Но дресс-код быстро отошёл на второй план, уступив место моему первому геркулесову труду обеспечению лаборатории, в которой я могла бы начать действовать как учёный. Когда я принимала предложение о работе во Дворце, я предполагала, что лаборатория для меня уже выделена. Меня шокировало известие о том, что я должна буквально создать её из ничего, так как территория во Дворце была на вес золота, и учёные стояли в очереди, как самолёты над аэропортом Кеннеди, ожидая посадки в действующую лабораторию. Мне сказали, что наряды на моё помещение были выписаны некоторое время назад, но ремонт ещё не начался.

Со временем я поняла, что моя ситуация не была необычной, и что от большинства новых учёных ожидали организации своей работы без особого руководства. Подразумевалось, что теперь вы предоставлены сами себе, и единственная цена вашей свободы это инициатива, необходимая для запуска собственных проектов. Это был своего рода Клуб Мед для учёных, обеспечивающий атмосферу, полностью изолированную от забот о деньгах, с редкой и невероятной свободой заниматься тем, за чем мы сюда пришли: чистыми за исследованиями!

Пока я ждала свою лабораторию, меня поместили в пустую библиотечную комнату. Мне удалось сдвинуть несколько столов вместе, чтобы создать импровизированный стол, но меня поставило в тупик отсутствие проточной воды для проведения экспериментов. Моим решением было тащить мою очень тяжёлую фильтровальную машину по коридору в женский туалет, чтобы опорожнять её всякий раз, когда мне нужно было фильтровать. В этих условиях большинство моих ранних экспериментов проваливались, и в те первые месяцы у меня были моменты настоящего разочарования и отчаяния.

В тот период я часто бродила по коридорам, заглядывая в лаборатории дворцовых шишек старших учёных, которые были признанными международными лидерами в своих областях. Я была в восторге, когда меня иногда приглашали на дружескую беседу и относились ко мне как к коллеге и равной. Я старалась не слишком беспокоиться о том, что так мало из них были женщинами, утешая себя наивным идеализмом, что наука действительно является меритократией, и если я буду делать хорошую работу и заниматься великой наукой, то когда-нибудь я тоже поднимусь на вершину.

В декабре моя лаборатория была готова, хотя она была далека от тех модных лабораторий, которые я посещала. Кабинет был таким узким, что если я закрывала дверь, то едва могла поместить стол и стулья для двух человек. Агу, который также находился в лаборатории е последние четыре месяца, занимал такой же крошечный кабинет рядом со мной. Хотя мы были спрятаны в дальнем конце коридора 2 Север, Здание 10, нам нравилось думать, что вместе мы генерируем синергетическую энергию, которая привлекает младших и более открытых исследователей в нашу сторону.

Это было потенциально плодородное место, наш маленький уголок Дворца, где соприкасались границы двух отдельных дисциплин: психологии Агу и моей нейрофармакологии. Здесь была надежда на тот вид междисциплинарных исследований, который был относительно редок в разделённой на части среде.

Я была в своей новой лаборатории всего несколько недель, когда Лес Айверсон, приезжий английский исследователь и один из мальчиков Джули, зашёл в гости. Он принёс с собой новаторскую статью, которую Хьюз и Костерлиц собирались опубликовать ту самую, описанную ранее в моей лекции, где они раскрыли химическую структуру загадочного пептида, который они назвали энкефалином. Это было то же самое вещество, которое Сол изолировал и называл MLF, но для которого он не мог записать химическую формулу, хотя он и его лаборатория лихорадочно трудились, чтобы расшифровать код.

Лесу дали предварительную копию статьи, потому что он был предварительным рецензентом, но, конечно, он не позволил мне увидеть содержание, показав мне только интригующее название: Выделение и химическая характеристика энкефалина собственного морфина мозга, пары пентапептидов. Мне пришлось ждать, как и всем остальным, пока статья выйдет в рождественском номере престижного британского журнала Nature в декабре 1975 года. Хьюз, который стал гораздо более скрытным после Бостонской встречи, следовал общей стратегии публикации в самом конце года, чтобы не дать какому-либо особенно способному конкуренту опередить открытие, опубликовав свою версию в другом журнале в том же году. Любые последующие публикации на эту тему были бы датированы после 1975 года.

Айверсон остановился у Сола, и как только он уехал обратно в Балтимор, я побежала в кабинет Агу. Я знала, что как только структура вещества будет раскрыта, начнётся спешка с проведением подтверждающих экспериментов, и моя лаборатория вместе с лабораторией Агу была идеально готова, чтобы получить преимущество на этом важном этапе открытия. Мне нужно было как-то заполучить химические формулы структуры как можно скорее, а затем попросить химика изготовить вещество для меня, чтобы я могла использовать его в эксперименте, который доказал бы, что да, действительно, то, что нашёл Хьюз, было настоящей вещью.

Но мы должны были действовать быстро. Если всё пойдёт правильно, мы отправим нашу статью в журнал Science, который был на виду, но политически коварен, рискованный выбор, потому что старые парни крепко держали в руках процесс рецензирования и в политических целях могли проигнорировать нашу подачу.

Я позвонила моему другу доктору Чанг Джо-Кангу, который вместе со своей женой Энг Тау только что открыл пептидный бутик в гараже своего дома недалеко от Сан-Франциско. В то время они были первыми из множества небольших коммерческих лабораторий, которые начали появляться по всей стране, оснащённых оборудованием и персоналом для производства практически любого пептида в этой растущей области. Чанг подумал, что сможет найти утечку из секретного источника, и как только он получит её, он изготовит пептиды и отправит их мне срочной доставкой.

Это был отличный план. Чанг изготовит пептиды, а мы с Агу проведём эксперименты. Агу докажет, что пептид вызывает облегчение боли при введении в мозг в аналгетический участок ОСВ (околоводопроводное серое вещество), затем я продемонстрирую, как он блокирует связывание с опиатным рецептором в пробирке точно так же, как мы видели с морфином и другими синтетическими опиатами, протестированными аналогичным образом. Я надеялась купаться в отражённой славе открытия энкефалина, напоминая всем о моём более раннем вкладе, а Агу получит шанс продемонстрировать свои отточенные техники инъекций в мозг, напоминая всем о своей работе, показывающей, как морфин действует в ОСВ для облегчения боли. Чанг и его партнёры получат шанс поставить свою новую компанию на карту и получить множество заказов на синтетическую версию этого горячего нового вещества энкефалина, которое, несомненно, скоро будет пользоваться глобальным спросом.

Но это не сработало. По крайней мере, не так, как мы планировали.

На следующий же день Чанг получил структуру по трансатлантическому телефонному звонку от китайского химика в Англии, который работал в коммерческой лаборатории, с которой консультировался Хьюз. Работая день и ночь, задействуя все руки и машины, группа Чанга произвела две пробирки энкефалинов за меньшее время, чем потребовалось, чтобы отправить материал по почте из Калифорнии в мою лабораторию в Мэриленде. Всё это произошло в течение сорока восьми часов после того, как мы впервые узнали, что статья, раскрывающая структуру, должна быть опубликована.

Мы провели тесты, и эврика! Это была настоящая вещь, вещество, идентичное тому, что производится мозгом, которое действовало точно так же, как опиатные наркотики, блокируя боль и связываясь с опиатным рецептором. Вот что все искали то, что химики могли бы производить для использования в качестве безвредного, не вызывающего привыкания обезболивающего. Я быстро написала наши результаты и отправила рукопись в Science.

Мы были разочарованы, но не удивлены, когда они её отклонили. Чтобы напечатать её как можно ближе к статье Хьюза, мы подредактировали её и отправили в низкорейтинговый, но быстро публикующий журнал Life Sciences, где она была опубликована в конце января 1976 года, через месяц после появления статьи Хьюза в Nature. Наш выбор времени был хорош, но конкурент сумел опубликовать свою статью в более престижном Nature, и, хотя она появилась на несколько месяцев позже нашей, именно его работа, а не наша, сегодня цитируется как подтверждающий эксперимент, доказавший, что энкефалин является природным опиатным препаратом организма.

Тем не менее, в конце концов, восторжествовала некая поэтическая справедливость. Хотя наше исследование не продвинуло нашу репутацию так, как планировалось, оно привело нас к обнаружению довольно подозрительного несоответствия. Мы заметили, что энкефалин был так же силён, как морфин, в холодном эксперименте в пробирке, но удивительно слаб, когда его вводили непосредственно в мозг крыс Агу. Мы предположили, что он, должно быть, переваривается и инактивируется в тёплом мозге ферментами, которые обычно работают при температуре тела. Снова работая с Чангом, мы разработали и сконструировали аналог энкефалина, заменив одну аминокислоту, L-аланин, на её зеркальную аминокислоту, D-аланин, тем самым создав более долгоживущую форму энкефалина, которая, как было показано, более устойчива к действию ферментов. На этот раз наша статья была принята Science, где она появилась всего через несколько месяцев, в сентябре 1976 года.

Мы получили за это открытие много признания, больше, чем кто-либо ожидал. Я представила мой суперэнкефалин на встрече в Шотландии тем летом, что заставило учёных из фармацевтических компаний в моей аудитории взволнованно броситься к телефонам, чтобы звонить в свои лаборатории и мобилизовать патентных поверенных своих компаний. Эти гигантские биотехнологические универмаги были очень заняты производством и тестированием всевозможных пептидов на предмет коммерческого потенциала. Теперь они думали, что нашли Святой Грааль природный морфин, не вызывающее привыкания обезболивающее (и возможное средство против наркозависимости), на которое индустрия годами выделяла доллары, чтобы покрыть высокие расходы на встречи Опиатного клуба по всему миру.

Вскоре после моего возвращения в Штаты меня посетил юрист Министерства юстиции, который показал мне, как оформить патент до разглашения вашего изобретения, как она дипломатично выразилась, намекнув, что мне лучше не разглагольствовать перед группой промышленников об изобретении, которое финансировал и которым владел НИЗ маленькая деталь, о которой я никогда не задумывалась.

Последовала королевская битва между десятью фармацевтическими компаниями, каждая из которых утверждала, что первой получила D-аланиновый энкефалин. Последовавший федеральный иск, США от имени Перт против Burroughs Wellcome и др., потребовал нескольких лет участия Министерства юстиции, и в конце концов мы выиграли, но это была пиррова победа. Новый энкефалин оказался таким же вызывающим привыкание, как и оригинальный, и к тому же был дороже в производстве, так что для промышленности он был бесполезен.

Но вернёмся к началу декабря 1975 года. После визита Леса, но до того, как статья Хьюза появилась на прилавках, из Балтимора дошли слухи, что Сол и его лаборатория смогли расшифровать структуру энкефалина. Я знала, что Сол неустанно работал со своим самым упорным постдоком, трудолюбивым израильтянином по имени Раби, но они не могли получить достаточно очищенного пептида из свиного мозга, чтобы провести надёжный тест. Но теперь, очевидно, у них получилось. В тот самый день после отлёта Леса Айверсона обратно в Англию, примерно в то же время, когда Джон Хьюз отправил Солу свой препринт из Nature, сообщалось, что Сол носился по коридорам Хопкинса, размахивая длинным листом бумаги с данными, с гордостью восклицая всем, что они с Раби наконец-то расшифровали формулу энкефалина. И действительно, вот они, данные, со всеми правильными пиками аминокислот. Это были те же данные, которые они получили неделями ранее, но тогда они не смогли их интерпретировать. Теперь они смогли интерпретировать их и назвать настоящей вещью.

Слишком поздно, чтобы опередить Хьюза, но стремясь хотя бы сравняться с ним, Сол и Раби опубликовали приличное структурное доказательство в январском номере Life Sciences за начало года, как раз перед выпуском, в котором мы опубликовали нашу отвергнутую Science статью, подтверждающую анальгетические свойства энкефалина. Но это было слишком мало и слишком поздно. Сол вывесил это на флагшток, но никто не отсалютовал. Будучи всегда политически подкованным дельцом, Сол быстро дистанцировался от любой видимости попытки разделить славу с шотландской исследовательской группой за раскрытие химической структуры энкефалина. В конце концов он даже послал Костерлицу поздравительный ящик коньяка. Именно этот жест, как я позже предположила, подготовил почву для того, чтобы волшебная тройка выступила в унисон, чтобы получить свою будущую награду.

ЭНДОРФИНОВЫЙ КАЙФ

Моим непосредственным начальником в первые дни во Дворце был доктор Уильям Банни, глава отделения психиатрии взрослых и бывший директор Национального института по борьбе со злоупотреблением наркотиками, с которым я впервые встретилась двумя годами ранее на пресс-конференции в Хопкинсе, объявляющей об открытии опиатного рецептора.

Доктор Банни занимал роскошные апартаменты, обставленные мебелью и произведениями искусства, которые он сам купил, на несколько этажей выше моей лаборатории. В еженедельном ритуале я поднималась в его просторный кабинет и сообщала о ходе моих исследовательских проектов. У доктора Банни был спокойный и отрывистый стиль, который идеально соответствовал голливудскому образу классического психиатра. Он внимательно слушал, как я перечисляю результаты недели. Он всегда носил тёмный костюм в полоску, который, как я себе представляла, был одним из десятков одинаковых в его гардеробе дома.

Бифф прозвище, которое в конце концов я стала использовать без стеснения, поднялся до своей позиции в иерархии Дворца, показав, что литий является эффективным лекарством от маниакально-депрессивного психоза. Когда я только прибыла, он контролировал большой кусок империи финансирования НИЗ через Национальный институт по борьбе со злоупотреблением наркотиками организацию, которая возникла одновременно с открытием опиатного рецептора. Целью этой органзации была поддержка исследований, которые, как надеялись, однажды приведут к разработке лекарств от наркозависимости.

Первый же вопрос Биффа застал меня врасплох. Я была в его кабинете для еженедельного отчёта, когда он наклонился вперёд, посмотрел мне прямо в глаза и сказал ровным, сухим голосом: Вы осознаёте, Кэндис, что для героинового наркомана первая внутривенная инъекция попадает в мозг как сексуальный оргазм?

Боже, нет, доктор Банни, я не осознавала, неловко ответила я.

Бифф объяснил, что он верит, что удовольствие, испытываемое во время оргазма, сопровождается выбросом эндорфинов (термин, который использовался для обозначения энкефалина Хьюза) в кровоток. Это привлекло моё внимание, как и любая идея, которая могла бы объяснить влияние опиатов и то, как они производят удовольствие и облегчают боль. Вскоре я разработала тест для измерения уровня эндорфинов в крови и провела серию экспериментов, чтобы определить, какие виды поведения повышают эти уровни, а какие понижают.

Моё исследование этого вопроса охватило период почти двух лет. Для одного исследования мы использовали хомяков классических лабораторных животных для изучения сексуального поведения из-за их предсказуемого цикла сексуального поведения: две минуты облизывания того-сего, три минуты садки и т.д., и акт завершался. Самцы чрезвычайно плодовиты, эякулируя около двадцати трёх раз за цикл. Позже к нам присоединилась Нэнси Островски, опытный учёный, которая оставила своё желание стать монахиней и вместо этого стала экспертом по мозговым механизмам секса у животных.

Нэнси вводила животным радиоактивный опиат перед совокуплением, а затем в различные моменты цикла обезглавливала их и извлекала мозг. Используя ауторадиографическую визуализацию мозга животных, мы вдвоём смогли увидеть, где и в каком количестве высвобождаются эндорфины во время оргазма. Мы обнаружили, что уровень эндорфинов в крови увеличивается примерно на 200 процентов от начала до конца полового акта.

Благодаря нашему новому методу измерения эндорфинов в крови стали возможны всевозможные другие проекты. Мы исследовали вопрос о том, как физические упражнения влияют на высвобождение эндорфинов, когда я привлекла двенадцать молодых психиатров из Дворца, которые были серьёзными бегунами, чтобы они позволили нам брать образцы крови до и после их ежедневных пробежек. Результаты показали определённое увеличение уровня эндорфинов, но анализ дал сбой в несколько ключевых моментов, из-за чего мы потеряли драгоценные образцы, которые мои испытуемые буквально добыли потом. Из этих исследований ничего особенного не вышло, пока Питер Фарелл, физиолог-эксперт по физическим упражнениям извне Дворца, не написал статью, в которой использовал мой опыт, но основывался в основном на своих собственных усилиях. Он великодушно включил меня в соавторы статьи, которая стала первым опубликованным исследованием, предоставившим физиологическое подтверждение феномена, который мы теперь знаем как кайф бегуна.

Моим следующим проектом был, очевидно, крупный проект эксперимент с человеческим оргазмом, который представлял собой проблему как с набором участников, так и с этикой. Поскольку не было возможности присутствия техника для взятия крови в решающий момент, нам пришлось довольствоваться измерением эндорфинов в слюне наших испытуемых. Наши испытуемые состояли из друзей, а также нас с Агу, все мы согласились жевать парафин (который генерирует слюну) в различные моменты полового акта, а затем сплёвывать её в пробирку.

Хотя эти эксперименты было приятно проводить, с точки зрения Дворца они в конечном итоге считались неудачными, потому что результаты, сколь бы многообещающими они ни были, не обладали достаточной ясностью, чтобы быть описанными и принятыми медицинским журналом. Работа дала несколько очень интересных тезисов, которые были представлены на некоторых ранних конференциях по нейронауке и, что понятно, были очень популярны. Но идея о том, что человеческий оргазм сопровождается высвобождением собственных химических веществ удовольствия организма, так и не увидела свет в престижном журнале.

УСПЕХ

И так продолжается месяц за месяцем: планирование экспериментов, мозговые штурмы с постдоками, сбор данных с прицелом на публикацию.

Обычно меня было легко убедить в достоверности данных. Если они выглядели чёткими и, если, обработав их так и этак, моя внутренняя реакция всё ещё была положительной, я давала зелёный свет на подготовку статьи. Большинство руководителей лабораторий были полной противоположностью, заставляя своих постдоков повторять эксперименты до тошноты, в страхе приписать истину чему-то, что оказывается игрой чисел или артефактом ошибкой, созданной методом, которая приводит к ложному выводу.

Но когда данные оказывались верными и выглядело так, что мы раскрыли легитимную часть картины, мы двигались дальше к их публикации. Как я уже говорила, мы, учёные, измеряем наш успех количеством статей сколько мы опубликовали и где они появились: в журналах, считающихся первоклассными, среднего уровня или низкосортными. В двух словах, вот что такое научная жизнь. Плата комфортная, но не впечатляющая, и единственная настоящая слава приходит от того, что вы видите своё имя в печати под заголовком статьи. Иногда даже более захватывающе видеть свою работу цитируемой в статье другого учёного, что важно, потому что это влияет на ваш статус в профессиональной иерархии. Ваше положение определяется огромной базой данных, называемой индексом цитирования, списком каждой статьи, на которую когда-либо ссылались в другой статье, ранжирующим каждую статью по количеству цитирований. В течение многих лет Сол был самым цитируемым учёным в биомедицине! В течение одного десятилетнего периода мой рейтинг был 130 среди самых цитируемых учёных в мире.

Процент статей, которые цитируются более нескольких раз, очень мал, и поэтому каждый всегда ссылается на свои собственные предыдущие статьи так часто, как это практически возможно. Поскольку появление в печати так важно, и поскольку современные научные проекты могут включать нескольких соавторов, более непрятные и ожесточённые споры возникают по поводу порядка авторства в статье, чем по самым спорным теоретическим вопросам. Как было в случае со статьёй об опиатном рецепторе, которую мы с Солом опубликовали, первым цитируемым автором обычно является человек, который взял на себя руководство в разработке и проведении эксперимента. Затем идут имена в порядке убывания важности всех, кто участвовал, либо советуя, либо помогая, иногда целых десять или пятнадцать имён.

Последним упоминается человек, который либо руководит лабораторией, либо собрал деньги, чтобы всё это состоялось. Традиционно имена техников, которые выполняют всю фактическую физическую работу, не включаются в статьи, но я всегда считала, что включать их в мои статьи это порядочно. Я также была рада позволить моим постдокам занимать первое место, особенно если статья была важной. Я узнала из своей работы над опиатным рецептором, что первое авторство в ключевой статье может сыграть важную роль в обеспечении карьеры человека.

Именно эта игра с именами отчасти была ответственна за мой собственный быстрый подъём на вершину и вскоре должна была стать ключевым элементом в разворачивающейся драме, которая полностью изменит ход моей карьеры.

Как пророческое предзнаменование грядущих событий, Джон Хьюз заехал ко мне домой с неофициальным визитом весной 78-го. Когда мы сидели на задней палубе, потягивая прохладительные напитки, он повернулся ко мне и довольно резко спросил: Кэндис, вы когда-нибудь слышали о премии Ласкера?

Нет, ответила я. За что её дают?

Ну, это своего рода американская Нобелевская премия, ежегодно присуждаемая учёным, которые провели выдающиеся медицинские исследования, объяснил Хьюз. Фактически, учёные, которые её получают, обычно затем выигрывают Нобеля. Это своего рода ступенька.

Теперь она завладела моим вниманием. Я знала, что Нобелевская премия это самая большая награда в науке, но я понятия не имела, как отбираются учёные, которые её получают.

Что, если я скажу вам, что Ханс, Сол и я должны получить Ласкера в этом году за работу над опиатами? спросил Джон.

Мне потребовалось время, чтобы осознать его слова, но, когда я это сделала, я выпалила: Вы шутите, Джон! И оставить меня? Ещё бы, я была бы в ярости, конечно!

Глава 6

НАРУШАЯ ПРАВИЛА

ПРИГЛАШЕНИЕ

Наука в большой лиге очень похожа на то, что происходит в баскетбольной корзине на плей-офф НБА: очень конкурентно, острые колени и локти летают сильно и быстро. Поскольку люди яростно борются за признание, все знают, что нужно заботиться о себе, потому что никто другой не будет. Исключение, конечно, составляет ваша научная семья, ваши сотрудники, чья работа присматривать за вами, чесать вам спину и следить, чтобы вы получили шанс забросить мяч в корзину, когда придёт ваша очередь.

Хотя мне было интересно играть в эту игру, я не была достаточно подготовлена, чтобы принять кодекс лояльности, которого она требовала. В череде событий, которые причинили мне много душевной боли и принесли мне много дурной славы, я нарушила правила и была подвергнута жесточайшему наказанию отчуждению от моей научной семьи. Позже, в популярной книге под названием Ученик гения, Роберт Канигел драматично описал, как я опозорила саму королевскую медицинскую династию, хотя это никогда не входило в мои намерения. Оглядываясь назад, я вижу, как мои действия были частью большей силы, работающей на осуществление крупного сдвига от правления старых парней к более равноправной системе.

Всё началось осенью 1978 года, когда Сол Снайдер, Джон Хьюз и Ханс Костерлиц были удостоены премии Ласкера, почти столь же престижной, как Нобелевская, за свои исследования опиатных рецепторов и эндорфинов. Моё имя упомянуто не было.

Джон Хьюз пытался намекнуть мне, когда нанёс дружеский визит ко мне домой летом перед церемонией вручения наград в октябре. Но я была так ошеломлена, когда он упомянул, что Ласкера могут дать ему и другим исследователям, что пресекла всякий дальнейший разговор на эту тему. Позже я поняла, что Джон пытался предупредить меня о том, что уже в разработке, чтобы, если бы я захотела что-то с этим сделать, у меня ещё было время. Но я была так наивна в политическом плане, что предпочла спрятать голову в песок и отвергнуть возможность того, что такой сценарий когда-либо произойдёт.

Я не думала об этом до тех пор, пока несколько месяцев спустя мне не позвонил Сол и не пригласил на ланч в Нью-Йорке.

Привет, моя маленькая девочка, нежно проворковал он, с обычным политически некорректным термином нежности, который я терпела со смешанным удовольствием и ужасом почти семь лет. Мы недолго поболтали, а затем он объявил, и в его голосе послышалось заметное напряжение: Кэндис, в следующем месяце я получаю награду в Нью-Йорке, и я хочу, чтобы ты была одним из пяти приглашённых гостей, которых мне разрешено привести.

Хотя я отсутствовала в Хопкинсе более года, я всё ещё была полна благодарности Солу за помощь в получении лаборатории и должности штатного учёного в НИЗ, и я была в восторге, что он подумал пригласить меня на это, очевидно, важное событие. Затем он упомянул, что два других учёных получают награду вместе с ним, но не упомянул, за что именно и кто эти двое.

Я повесила трубку, чувствуя себя польщённой, но в глубине души возник неспокойный вопрос. Сол был явно неспокоен, когда приглашал меня, и я задавалась вопросом, почему золотой мальчик, вундеркинд нейронауки, боится пригласить свою бывшую аспирантку на ланч, где он будет получать награду? Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы ответ поразил меня прямо между глаз. Премия Ласкера! Та самая, о которой говорил Джон Хьюз! Вот что он имел в виду: они с Костерлицем должны были присоединиться к Солу для получения премии Ласкера за открытия опиатного рецептора и эндорфинов той самой работы, в которой я сыграла такую ключевую роль. И теперь Сол приглашал меня на церемонию вручения награды в качестве своего гостя!

Моё сердце уже начало бешено колотиться, даже прежде, чем мой мозг полностью воспринял новость. Я сняла трубку и набрала номер Сола.

Сол, сказала я, едва скрывая гнев, правильно ли я понимаю, что ты, Хьюз и Костерлиц принимаете награду за нашу работу над опиатным рецептором, а я не включена?

Застигнутый врасплох моей прямотой, он признал, полуизвиняясь:Да, это действительно выглядит странно, но так устроены эти награды, они непредсказуемы и не всегда достаются тем, кто их ожидает. И в любом случае, заверил он меня, сейчас уже слишком поздно что-либо с этим делать. Чтобы загладить вину, он позаботится о том, чтобы я встала для поклона на церемонии вручения награды, что, как он думал, мне понравится, сказал он мне, поскольку Тед Кеннеди будет председательствовать на церемонии в знаменитом Рейнбоу-рум, и у меня будет шанс встретиться с ним.

Я снова повесила трубку и попыталась взглянуть на ситуацию с точки зрения Сола, но не могла унять свой гнев. Идея о том, что я буду сидеть в зале, пока он и другие получают награду за работу, в которой я сыграла такую важную роль, казалась откровенно несправедливой. Неужели от меня действительно ожидали, что я уступлю в том, что оказалось огромным открытием, которое за несколько коротких лет с момента его совершения перестраивало всю область нейронауки? Нет, я решила, я не могу смотреть на это. Но что я могла сделать?

БОЛЕЕ ГЛУБОКАЯ ПРОБЛЕМА

В то время, когда всё это происходило, я читала несколько книг, которые сильно повлияли на развитие моего мышления и чувств. Это были биографии Розалинд Франклин, блестящего учёного, которая предоставила критически важное звено в цепи рассуждений, позволившее Фрэнсису Крику и Джону Уотсону показать, что структура ДНК представляет собой двойную спираль. В результате эти двое мужчин опередили Лайнуса Полинга и получили Нобелевскую премию в 1962 году. Франклин была классической монахиней от науки, чья жизнь была полностью отдана работе, и в книге Уотсона Двойная спираль мы видим, как эти женщины воспринимались их коллегами-мужчинами. Презрение буквально сочится со страниц, когда Уотсон оправдывает свои действия и действия Крика в наглядном примере откровенного сексизма в науке.

Но правда в том, что эти двое мужчин посетили лабораторию Франклин, когда её не было в городе, и уговорили её начальника позволить им взглянуть на её данные. При невероятной подлости они украли выводы Франклин и ушли безнаказанными, бросив ей кость в виде признания в своей основополагающей статье, которая принесла им высшую награду в науке. В своей книге-бестселлере Уотсон фактически хвастается кражей, высмеивая свою коллегу за то, что она скрывала свои выводы для публикации в собственной статье, которая вышла в том же журнале Nature где их статья появилась всего несколькими месяцами позже. В то время, насколько мне известно, ни один рецензент не поднял тревоги, хотя в более поздние годы были предприняты некоторые героические попытки исправить положение.

Сказать, что я была взбешена положением Розалинд Франклин, ничего не сказать. Более того, история этого возмутительного обмана углубила моё понимание всех женщин, которые были моими учителями. Я больше не видела их как учёных второго сорта, которым не удалось достичь статуса заведующих лабораториями и которые согласились на академическую карьеру. Я теперь понимала, что они были пионерами, которым, если я когда-нибудь буду руководить большой лабораторией, я могла бы быть благодарна за прокладывание пути, за то, что они выносили повсеместный сексизм своих коллег-мужчин, чтобы выровнять игровое поле для будущих поколений женщин в науке.

Но даже признавая свой долг перед этими женщинами, я была потрясена тем, как мало изменилось с тех времён. Глубоко укоренившееся предубеждение против женщин часто всплывало на встречах, особенно на ежеквартальных секциях по рассмотрению заявок на гранты. Всякий раз, когда мои коллеги-мужчины натыкались на грант, главный исследователь которого была женщиной, они неизменно развлекали себя, тонко создавая образ эксцентричной, асексуальной женщины-учёного. За этим следовал молчаливый консенсус относительно её научной ненадёжности, предположение, которое разносилось по залу заседаний, пока, наконец, заявке не давали неоправданно низкую оценку. Наиболее интересным было обсуждение раздела бюджета этих грантов, инициированных женщинами. В то время как гранты с главным исследователем-мужчиной, запрашивающим двенадцать постдоков, никогда не вызывали удивления, гранты с женщиной-исследователем, просящей секретаря и дополнительных техников, обсуждались до тошноты. Подобно крику атаки стаи голодных птиц, слово она повторялось непрерывно во время обсуждений почему она не может обойтись меньшим? Однажды я развлеклась тем, что научно задокументировала это поведение мужской стаи, тщательно отмечая, сколько раз это местоимение упоминалось во время долгой дневной сессии. Моя запись показала, что она использовалась в девять раз чаще, чем он, несмотря на то, что грантов с женщинами-исследователями было гораздо меньше, чем с мужчинами. Я пыталась в максимально юмористической форме указать на подсознательное предубеждение, но мом словам никто не прислушался.

Вот такие мысли и чувства занимали меня, когда проблема с Ласкером свалилась на меня. Я проснулась однажды утром и посмотрела в зеркало и увидела Розалинд Франклин, смотрящую на меня в ответ.

Тогда я взялась за телефон и обратилась за советом ко всем своим друзьям. Почти каждый советовал мне заткнуться и сидеть смирно. Такова игра, слышала я снова и снова. И именно так с этим справилась Розалинд Франклин. Она позволила Уотсону и Крику украсть её часть величайшего научного открытия века, даже не пикнув. Я была уверена, что её друзья говорили ей то же самое, что мои говорили мне: будь осторожна если ты расстроишь парней, они могут больше не позволить тебе играть с ними.

Чем больше я думала об этом, тем больше злилась. Неужели от меня ожидали, что я затолкаю свои чувства глубоко внутрь, где они будут гноиться годами, разъедать меня и подтачивать моё самоуважение, моё чувство гордости и достижения, мою самооценку? Я знала, что я должна рискнуть и забить тревогу, иначе я проведу остаток жизни, съёживаясь от обиды и разочарования всякий раз, когда будет всплывать тема опиатного рецептора, когда имя Сола будет упоминаться в связи с открытием, а моё нет.

Из моего чтения я узнала, что через несколько лет после кражи её данных Розалинд Франклин умерла от рака. Даже тогда, когда почти никто не проводил серьёзных исследований о возможных последствиях эмоций для здоровья, я верила, что её болезнь была усугублена унижением, которое она претерпела от рук этих (и, вероятно, многих других) старых парней, и что её неспособность выразить свой гнев способствовала и, возможно, вызвала её смерть. Отчасти это была интуиция, отчасти здравый смысл, но я чувствовала, что, не высказываясь, я пожертвую своей самооценкой и самоуважением, не говоря уже о том, что, возможно, создам себе хорошую почву для депрессии и, возможно, пары раковых заболеваний в будущем.

У меня, конечно, не было намерения позволить этому случиться, и я также не могла представить себя идущей на церемонию вручения награды, чтобы поклониться, особенно когда я узнала, что Аврам Гольдштейн и Эрик Саймон также были приглашены и будут одинаково отмечены за свой вклад. Это была слишком горькая пилюля, чтобы стоять рядом с теми, кто не прошёл всю дистанцию, когда именно я проделала умопомрачительную работу, чтобы завершить поиски опиатного рецептора, и сделала это вопреки тому, что исследование было закрыто человеком, который теперь принимал за него награду. Нет, сказала я себе, я не могу допустить, чтобы меня забыли и игнорировала история, пока парни уплывают с призом.

ЗАЩИТА

Когда пришло официальное приглашение на ланч Ласкера, я поняла, что никогда не смогу его принять. Я решила сказать правду.

Дорогая миссис Ласкер, начиналось моё письмо. Я ставлю себе за правило никогда не говорить даже невинную ложь относительно общественных мероприятий. Поэтому я хочу, чтобы вы знали: причина, по которой я не буду присутствовать на Вашем ланче, заключается в том, что я расстроена и разгневана тем, что меня исключили из соискателей премии Ласкера этого года за исследование, которое я проводила в сотрудничестве с доктором Солом Снайдером. Так часто женщины и другие люди, находящиеся на низких ступенях научной иерархии, исключаются из получения признания за работу, которую они на самом деле сделали, в то время как старший учёный-мужчина в проекте получает награду вместо них.

Это было первое заявление об инциденте. Второе, гораздо более публичное, было результатом копии этого письма, которую мой муж Агу отправил Джин Маркс, редактору журнала Science. Агу был даже злее меня. Будучи мужчиной, он знал, что парни играют в грязную игру, и что, если я позволю вытеснить себя из центра внимания, никто не придёт мне на помощь. В то время как я была практически обессилена своим гневом и замешательством, Агу и не подумал дважды, прежде чем сунуть палку в спицы вращающимся научным колёсам. Он опустил письмо в почтовый ящик, и жизнь пошла своим чередом.

Я никогда лично не разговаривала с Джин Маркс, но письмо привлекло её внимание, особенно часть о том, что женщин обычно исключают из научных премий. Её журналистский глаз уловил более масштабную проблему научного признания, и, безусловно, скандал с Ласкер Перт-Снайдер был гарантированным крючком для её читателей. Её передовая редакционная статья в очень заметном журнале Science под названием Премия Ласкера вызывает споры появилась в январе 1979 года с большой фотографией меня, которую НИЗ любезно предоставил, пока я была на конференции за городом. Мой страх быть забытой мгновенно сменился чистым страхом.

История науки полна рассказов о распрях по поводу того, кто заслуживает признания за то или иное открытие. Один классическая шумиха разразилась прямо в моей собственной научной семье, когда Джули Аксельрод порвал со своим наставником Стивом Броди из-за открытия микросомальных ферментов. Броди, тогда старший, пытался монополизировать исследование, а Джули, аутсайдер, отказался лечь и умереть. Но чаще всего сценарий таков, что он будет в топе.

Когда репортёры из различных научных изданий опрашивали Сола в дни после редакционной статьи в Science, он заявил, что связался с членами комитета по присуждению премии и попросил их включить меня в награду. Он охотно подтвердил моё письменное заявление Мэри Ласкер о том, что я действительно сыграла ключевую роль как в инициировании, так и в последующем исследовании. Но дальше этого он не пошёл. В месячный интервал между тем, как Сол сообщил мне о награде, и самой церемонией, я неоднократно звонила ему, прося сделать заявление в мою пользу либо самому комитету Ласкера с просьбой включить меня в награду, либо на церемонии, когда он поднимется за наградой. Сол отказался. В последней отчаянной попытке спасти хоть что-то из этой ситуации я спросила, не согласится ли он по крайней мере пожертвовать половину призовых денег (которые, как я позже слышала, были довольно скромными, возможно, всего 15 000 долларов) на стипендию в Брин-Море на моё имя. На это он тоже ответил отказом.

Тем временем информацию о моей беде подхватила Джоан Арехарт-Трайхель, редактор по биомедицине в Science News, которая внимательно следила за областью пептидов и рецепторов. В своей статье о скандале с Ласкер в феврале 1979 года она изложила своё первоначальное мнение, что меня исключили из награды, потому что на Нобелевскую премию можно было выдвинуть только трёх учёных. Она написала: Я была возмущена, когда самая престижная медицинская награда Америки, премия Ласкера, была вручена в области пептидов/опиатов мозга только трём из четырёх учёных, которых, как я ожидала, она получит. Трое, удостоенные награды, были мужчинами; та, которую исключили, была женщиной.

Предположив, что причиной моего исключения стало ограничение по числу, Арехарт-Трайхель продолжила, что её расследование выявило более глубокую, возможно, более неприятную правду. Причина, по которой меня обошли, заключалась в том, что никто не подумал выдвинуть мою кандидатуру. Ни Сол, ни кто-либо из его приятелей никогда не упоминал моё имя как причастное к открытию. Моё недовольство по поводу невключения, казалось, стало полным шоком для комитета по присуждению премии. Перт? Кто это? ответили они, когда редактор позвонила каждому члену комитета индивидуально. Когда она указала, что Перт это имя первого автора статьи об опиатном рецепторе, они неловко заёрзали, и их ещё больше смутило, когда она упомянула, что Хьюз, в прямо аналогичной ситуации, был первым автором статьи об эндорфине. Статья заканчивалась предположением о том, возможно ли ещё мне получить Нобелевскую премию за мою работу над опиатами.

Я не очень оптимистична, написала она, поскольку тот же неформальный список преимущественно учёных-мужчин, иногда называемый клубом старых парней, похоже, отвечает за выдвижение учёных как на премию Ласкера, так и на Нобелевскую премию по медицине...

Также в то время были опубликованы комментарии Юджина Гарфилда из Института научной информации организации, которая ранжирует учёных по тому, как часто коллеги цитируют их статьи. Гарфилд разработал способы интерпретации этих данных цитирования, чтобы дать представление о конкретной исследовательской динамике.

Поскольку обсуждения в комитете Ласкера конфиденциальны, писал он в своей статье, мы не знаем, использовали ли члены данные цитирования. Затем он назвал семь других учёных, чьи ранние работы над опиатным рецептором были хорошо задокументированы в литературе. Его пересказ моей работы служил подведением итогов всей моей научной карьеры на тот момент:

С 1973 по 1976 год Перт и Снайдер совместно опубликовали 17 журнальных статей об опиатных рецепторах. Эти статьи получили на сегодняшний день в среднем 87 цитирований на статью. За тот же период Снайдер и другие сотрудники опубликовали 23 статьи в области опиатных рецепторов. Эти статьи получили в среднем 37,5 цитирований на статью. Из статей Снайдера об опиатных рецепторах Перт была соавтором пяти из шести, получивших более 100 цитирований. Она была соавтором 10 из его 20 наиболее цитируемых статей об опиатных рецепторах. После ухода из лаборатории Снайдера Перт опубликовала 18 статей. Семь из них появились в 1978 году и имели относительно мало времени для получения цитирований. Тем не менее, эти 18 статей получили более 300 цитирований, или в среднем около 16 цитирований на статью. И одна из её статей 1976 года (открытие долгоживущего аналога энкефалина с D-аланином, положившее начало фармацевтической лихорадке) оказалась среди ста статей, наиболее цитируемых в 19761977 годах. Таким образом, работа Перт в НИПЗ продолжает оставаться значимой для её коллег...

Тщательный анализ Гарфилда развеял самый устойчивый аргумент, использовавшийся против меня, что как аспирантка я лишь выполняла приказы старшего учёного и не сделала ничего самостоятельно, достойного упоминания, после ухода от своего наставника. Эта попытка оправдания заставила меня чувствовать себя лучше, но в более широком смысле я вскоре поняла, что основной ущерб уже невозможно исправить.

Вовлекая журналистов в то, что должно было быть частной ссорой в моей собственной научной семье, я переступила черту.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Через несколько недель после того, как первая волна публичности прошла, Джули Аксельрод вызвал меня к себе в кабинет. Всё ещё не осознавая последствий того, что я сделала, я почти ожидала, что мне поручат какой-то особый проект или окажут другую услугу в конце концов, он был так позитивен и полон энтузиазма, когда вербовал меня на мою должность в НИЗ. Вместо этого Джули попросил меня помочь ему заполнить форму, которую он подавал для выдвижения Снайдера, Хьюза и Костерлица на Нобелевскую премию. Он намекнул, что моё сотрудничество поможет смягчить неприятные чувства, которые всё ещё сохранялись в результате шумихи вокруг премии Ласкера. И, конечно, подчеркнул он, я должна знать, что комитет, принимающий окончательное решение по Нобелевской премии, ненавидит любые скандалы.

Без колебаний я покачала головой и наотрез отказалась. Челюсть Джули отвисла.

Ты должна это сделать. Ты единственная, кто знает всё, что произошло, взмолился он.

Именно, ответила я, и именно потому, что я всё знаю, я не могу этого сделать.

Разве ты не любишь Сола? настаивал он, повышая голос. Зачем ты это делаешь? Ты поможешь ему сейчас, а он поможет тебе позже. Так это работает. Сколько тебе вообще лет? Да ладно, ты хорошая девушка, Кэндис...

Он кричал на меня, когда я встала, чтобы уйти.

Несомненно, Джули был прав в одном: так это работает, игра научного признания. Если я помогу Солу сейчас, он поможет мне позже. А если нет что ж, я скоро узнаю, что тогда произойдёт.

Отчасти мне мешала видеть ситуацию шире моя всё ещё кипевшая злость, а отчасти новый жар, поднимавшийся во мне из-за недавнего откровения. В ходе моего частного расследования процесса выдвижения на премию Ласкера я узнала шокирующую информацию от двух весьма надёжных источников в лаборатории Сола. По-видимому, Сол был официально выдвинут заведующим кафедрой фармакологии Хопкинса вместе с Хьюзом и Костерлицем, но формы были замечены на столе секретарши Сола, напечатанными в соответствии с его инструкциями. Теперь я знала, что Сол сам подготовил документы о выдвижении, намеренно не включив в них моё имя. Возможно, ничего зловещего в этом не было, просто завкафедры (недавно назначенный в Хопкинсе сотрудник) поручил Солу заполнить данные, полагаясь на то, что тот знает имена участников и реальные детали работы. Но зная любовь Сола подавать заявки на гранты и премии, сулящие баснословный приз, я предпочитаю верить, что именно он инициировал процесс выдвижения, а затем отправил бланки завкафедры для подписи, чтобы создалось впечатление, будто источником номинации был завкафедры.

Это, если честно, было последней каплей. Возможно ли, что Сол винил комитет по присуждению премии за моё исключение, когда сам вычеркнул меня? Рассчитывал ли он на мою преданность, на услужливый, самопожертвовательный темперамент, который я проявляла как его ученица, чтобы я согласилась с его планом? Я была убеждена, что это так. Ни один мужчина, независимо от статуса, никогда бы не смирился с такой ситуацией, но потому что я была женщиной, Сол рискнул. В своей горечи я поклялась оставить позади все следы наивной женщины, которой я когда-то была, девочки Сола.

Я вышла из кабинета Джули в слезах, его сердитый, требовательный голос звучал в моих ушах, пока я печально пробиралась по коридорам Дворца в свой кабинет. Оказавшись там, я закрыла дверь, упала на стол и дала волю своим чувствам в нескольких глубоких рыданиях. К тому времени я чувствовала, что моё поражение было полным. Взяв себя в руки, я позвонила доктору Банни, моему непосредственному начальнику, который спустился из своего кабинета, чтобы встретиться со мной в моём крошечном закутке в первый, последний и единственный раз он проделал этот путь. Сев напротив меня, так близко, что наши колени почти соприкасались, он молча выслушал мою смесь горя и гнева. Правда в том, что я сделала девяносто девять процентов фактической научной работы над опиатным рецептором, и вдохновение, и труд, хотя Сол получил грант, сунул мне оригинальную (пусть и неверную) статью Гольдштейна и советовал, когда становилось трудно, жаловалась я сквозь слёзы. Но, когда дело дошло до сути, он выключил рубильник и приказал полностью закрыть проект, капут! Я рискнула и продолжила за его спиной, потому что верила, что это можно сделать. О, я действительно люблю Сола! рыдала я дальше, а Бифф практиковал свою лучшую технику слушания и протягивал мне салфетку.

Бифф напомнил мне, что ни один заведующий лабораторией во Дворце никогда не позволил бы мне так тесно ассоциироваться с таким важным открытием, как это сделал Сол. Дворцовый скользкий парень увидел бы открытие таким, какое оно есть, и безжалостно вычеркнул бы меня, независимо от моего вклада, как только оно всплыло бы для публикации. Но горькая ирония заключалась в том, что, позволив мне быть первым автором статьи, сообщающей о наших результатах, а затем отправив меня в поездки для их презентации, Сол обеспечил мою карьеру, когда я была всего лишь аспиранткой и обеспечил себе огромную душевную боль, потеряв, возможно, свой единственный шанс на главный приз Нобелевскую премию.

Когда я успокоилась, Бифф посмотрел прямо на меня и сказал: Ты теперь понимаешь, насколько ты важна? Если ты не подпишешь это выдвижение на Нобеля и не уладишь споры вокруг Ласкера, это будет стоить им всем премии.

Я начинала понимать, что происходит. Позже Бифф показал мне копию завещания Нобеля, в котором оговаривалось, что только трое ныне живущих учёных могут получить премию одновременно. Кого-то нужно было вычеркнуть, и Сол ожидал, опять же, что я с достоинством приму удар. Я поняла, что моя поддержка, несмотря на мою предыдущую попытку раскрыть их планы, была их последней надеждой на Нобеля, что делало меня потенциальным и очень важным сообщником в их плане. Но даже тогда я не сдвинулась с места.

Действуя быстро и без моего ведома, Бифф составил заявление, выдвигающее меня на Нобелевскую премию вместе с Солом и Ларсом Терениусом, чья краткая статья в малоизвестном скандинавском журнале сообщала о результатах, параллельных нашим, но в такой плотно технической манере и с таким небольшим шумом, что она осталась почти незамеченной. Я могу только догадываться о влиянии, которое это оказало на номинационный комитет, несомненно, сбив их с толку до предела, поскольку имя Сола также фигурировало как часть другой тройки в другом выдвижении.

Хотя большой процент лауреатов Ласкера действительно получают Нобелевскую премию, Снайдер, Костерлиц и Хьюз не получили премию того года. После долгих и, по сообщениям, жарких дебатов Нобелевская премия 1979 года была вручена совсем другой тройке учёных-мужчин за другое открытие. В уютном мире Дворца быстро распространился слух, что моё выступление стоило им Нобеля. И, возможно, это было так.

ВЫЖИВАНИЕ

В результате скандала с Ласкер я приобрела несколько скандальную репутацию. Некоторые из моих близких друзей в шутку представляли меня на встречах как алую женщину нейронауки, пытаясь преуменьшить то, что они считали чрезмерной реакцией других. Но было не смешно, когда малознакомые люди, старшие учёные-мужчины, осторожно отходили к одной стороне коридора, когда видели, что я иду. Слухи, как это типично в подобных делах, были гораздо хуже, чем реальные инциденты, и у многих создалась иллюзия, что я созвала большую пресс-конференцию, чтобы публично отрицать роль Сола в открытии опиатного рецептора. Конечно, я этого не делала, но люди предпочитали верить в такой драматичный и сфабрикованный сценарий по своим собственным причинам.

Ещё более неприятными, чем сплетни и избегание, были черные списки на важных встречах и форумах. Мои приглашения резко упали. Меня больше не приглашали выступать перед коллегами на первоклассных симпозиумах, и мне везло, если я получала даже самое отдалённое место на низкорейтинговых мероприятиях. Моим ответом было соглашаться на всё, что выпадало, надеясь, что таким образом я смогу сохранить хоть какую-то из моей прежней видимости. Я была полна решимости не исчезнуть.

Реальность моего нового положения внутри стен болезненно проявилась, когда во Дворце в конце 1979 года прошло широко разрекламированное собрание по опиатам. Хьюз и Костерлиц были приглашены из Шотландии, чтобы быть главными действующими лицами, а Сол и другие члены Опиатного клуба были приглашены для выступлений. По какой-то невысказанной причине организаторы не смогли найти место в расписании для меня, чтобы я сообщила о своей новой работе в НИЗ, и, чтобы усугубить оскорбление, было сделано несколько тонких намёков, чтобы я не посещала его. Но я всё равно пошла, затаив дыхание, и вынесла холодный приём, который встретил меня.

Это был период, когда всё, что я делала, казалось, разбрасывало искры и разжигало пожары. Однажды я решила оживить своё унылое, казённое рабочее место, нарисовав яркую радужную полоску вдоль стен и наружу в коридор. Я любила радугу со времён работы в Хопкинсе, когда я удивила своих товарищей по лаборатории, нарисовав на ногтях крошечные разноцветные полумесяцы. Для меня радуга была глубоко символичным символом надежды, разделяющим белый свет явлений на его множественный спектр и раскрывающим скрытое измерение. Она напоминала мне о моей вере в то, что миссия науки пронзать слои повседневной реальности и проникать в истину. Но для моих коллег это невинное упражнение в правополушарном самовыражении выглядело так, будто я пытаюсь вбить кол в самое сердце современной науки. Многие из них были просто смущены, и, несмотря на продолжающуюся продуктивность моей лаборатории, моя репутация эксцентричной росла.

В качестве стратегии выживания я заручилась поддержкой двух важных союзников: других женщин-учёных, которые становились растущей силой в исследовательских кругах, и средств массовой информации, представленных бесконечным потоком журналистов, которые знали хорошую историю, когда видели её.

После десятилетий сексизма, с которым никто честно не сталкивался до недавнего времени, мои коллеги-женщины приветствовали меня как героиню за то, что я выступила против учёных-альф-мужчин. Даже если я проиграла, они признавали мою смелость в попытке добиться справедливости. В начале восьмидесятых я вместе с несколькими другими женщинами-нейроучёными основала организацию под названием WIN (Women in Neuroscience). Мы выбрали своим девизом WIN with Brains (Побеждай с Мозгами) и разместили объявление в женских комнатах Дворца о нашем намерении провести на следующем собрании Общества нейронауки собственный симпозиум WIN. К нашему огромному удивлению, на мероприятии, которое оказалось наполовину сеансом групповой терапии, наполовину серьёзным научным собранием, появилось около трёхсот женщин. Оно началось в духе легкомысленного товарищества, все были счастливы быть в компании женщин и в этот раз не чувствовать себя посторонними в клубе парней. Я читала свою лекцию босиком и, поскольку в то время была беременна (третьим ребёнком, Брэндоном), была одета в яркое хиппи-платье. Но под смехом и хорошим временем было подводное течение такой сильной злости, что мы ничего не могли с ней поделать, кроме как плыть по нему много часов. Так мы кипели и изливали душу, неистовствовали и плакали, делясь историями ужасов. И хотя я сама знала, как трудно быть женщиной в науке, я была совершенно подавлена тем, что услышала.

Цель WIN по мере развития становилась всё более политической. Организуя себя таким образом, мы, женщины, пытались изменить свой статус с угнетённого меньшинства на скромную группу по интересам. Мы намеревались лоббировать назначение большего числа женщин председателями наших профессиональных встреч, а также создать систему наставничества, чтобы более успешные могли помогать менее успешным освоить тонкости написания грантов и политических маневров. Моё участие в WIN было очень целительным, даже придавало мне энергии в то время. Мне нравилось быть в положении лидера, и мне нравилось создавать волны, которые раскачивали лодки парней у власти и их устоявшиеся структуры.

Пока это происходило, средства массовой информации продолжали высматривать, надеясь более полно использовать инцидент с Ласкер и узнать о моих последних подвигах. Но я ответила им, сказав, что Ласкер это старое дело, и предложив им вместо этого свои взгляды на печальное положение женщин в науке, а также захватывающие открытия, которые происходили почти ежедневно в нейролабораториях по всему миру. Со временем я полюбила прессу и стала считать журналистов своими союзниками в том, что оказалось личной битвой за восстановление моей прежней репутации многообещающего молодого учёного золотой девушки, которая сделала отличную работу в науке и должна была сделать ещё больше.

Оглядываясь назад, я поражаюсь тому, как смело я общалась с прессой, часто пренебрегая осторожностью и говоря всё, что было у меня на уме в тот момент. Я ещё не знала, что могу потребовать, чтобы мои цитаты были мне зачитаны, и поэтому допустила несколько настоящих промахов, о которых позже сожалела, особенно когда читала лекцию, а журналисты сообщали мои слова как часть публичного отчёта. В самом вопиющем примере меня однажды процитировали: Не поймите меня неправильно, я люблю мужчин но на их месте, которое в спальне. Выпустите их, и они начнут войны. В контексте хотя я давно забыла, каким был контекст слова казались уместными, но вне контекста и в печати, где я никогда не ожидала их увидеть, они выглядели возмутительными. К сожалению, это была цитата, которая преследовала меня с тех пор, как верная собачонка.

Потребовалось некоторое время, чтобы выработать эффективный фильтр для общения с медиа, но в конце концов я стала достаточно искушённой, чтобы вести себя так, чтобы не вызывать сенсации. И как только я преодолела потребность использовать СМИ, чтобы озвучивать своё бедственное положение, я начала понимать, что они также могут помочь мне общаться с публикой о моей научной работе, что в конечном счёте будет гораздо полезнее и для моей репутации, и для моей работы.

Тем не менее, несмотря на каналы, которые я культивировала с женщинами и медиа, отвержение, которое я испытала со стороны коллег, было ужасно болезненным. Но, как и все удары по организму, которые не разрушают его, травма в конечном счёте оказалась полезной. Моя вера в науку как в поиск истины только укрепилась, когда я стала более решительной, чем когда-либо, усердно работать и заниматься большой наукой. Моя сосредоточенность на работе, как ни странно, была усилена почти полной остановкой моего продвижения по иерархии Дворца после инцидента с Ласкер тенденцией, которая держала меня в лаборатории и близко к лабораторному столу. Обычно, когда учёные поднимаются к власти, их политические навыки оттачиваются сильнее, чем научные, что заставляет их терять интуитивное чутьё, необходимое для хорошего эксперимента. Меня избавили от этого компромисса в то время, когда лабораторный стол был самым лучшим местом для меня.

К 1982 году буря утихла, и я снова стала учёным, чья репутация основывалась больше на продуктивности и значительных достижениях, чем на слухах, предрассудках и невежестве. Я научилась оставлять свою горечь позади. Но я больше никогда не была той восторженной девушкой из Брин-Мора, которая смотрела на мир сквозь розовые очки, прочно сидевшие на носу. Большинство моих иллюзий о романтике науки были развеяны, и я осталась с некоторыми трудными личными выборами. Буду ли я продолжать пытаться обыграть парней в их игре, становясь более агрессивной, более конкурентоспособной и более безжалостной по мере подъёма по лестнице успеха? Позволю ли я себе заниматься наукой ради славы и статуса, может быть, даже денег? В глубине души я знала, что единственной платой за быстрый путь будет мигрень в конце дня или, возможно, шунтирование коронарных артерий до пятидесяти лет.

ВЫПОЛНЕНИЕ РАБОТЫ

В первые дни пептидного взрыва, когда новые химические вещества мозга открывались каждый месяц, эта область была настолько горячей, ужасно модной и продуктивной, что даже после моего позора мне не нужно было формировать работу моей лаборатории по прагматическим линиям, продиктованным экономикой или изменением научных тенденций. Вместо этого в конце 1970-х мы могли следовать собственным вдохновениям, устремляясь в направлениях, где работа была безусловно выполнимой, но без какого-либо реального глобального взгляда, направляющего нашу работу. Только позже должна была проступить более крупная картина, и наши усилия стали бы рассматриваться как вклад в достижения, о которых тогда ещё не думали.

Моя лаборатория, как и большинство во Дворце, гудела от активности день и ночь. К 1978 году я совместно с Джоном Толлманом руководила штатом до десяти человек и получила представление о том, что значит отвечать за найм и увольнение, управление людьми, ресурсами и проектами. Поначалу у меня было личное предпочтение нанимать итальянских аспирантов и постдоков. Я чувствовала, что их теплота, спонтанность и жажда жизни привносят элемент веселья и творчества в атмосферу лаборатории. Они любили приходить в лабораторию около двух часов дня и работать всю ночь, часто достигая пика ритма примерно к тому времени, когда начинались вечерние новости.

Но я никогда не устанавливала жёстких правил найма персонала, как большинство моих коллег. Большую часть времени я полагалась на свои внутренние ощущения от людей, чувствуя интуитивную связь, прежде чем принять решение о найме, и таким образом создала в своей лаборатории большое разнообразие.

Как и следовало ожидать, в моей лаборатории было гораздо больше женщин, чем в других лабораториях Дворца. Довольно часто я нанимала блестящих женщин, некоторых на уровне старшего научного сотрудника, которые не могли найти должности, соответствующие их опыту. Я помню одну беженку из лаборатории на Лонг-Айленде, известной своей сексистской политикой, которая изобрела метод визуализации одиночного нейрона, заставляя его светиться с помощью моноклональных антител. Это была революционная техника, которая должна была вознести эту женщину на вершину её карьеры, но вместо этого я нашла её стучащейся в мою дверь, как нищая, просящей работать в моей лаборатории временно, пока она не найдёт другую работу.

Иногда постдок прибывал со своей собственной зарплатой из гранта, как это было с моим самым первым постдоком Терри Муди длинноволосым теннисистом из Калифорнии. Когда Терри прибыл в мою лабораторию в 1977 году, у меня был готовый и ждущий его проект. Незадолго до этого я получила образец пептида бомбезина от Марвина Брауна, калифорнийского нейроучёного, с которым я однажды дождливым днём в Атланте пережидала задержку рейса. Марвин рассказал мне, что он вводил бомбезин, который был экстрагирован из кожи лягушки, известной как Bombina bombina, крысам, и это заставляло их бешено чесаться, теряя при этом десять градусов температуры тела. Как позже выяснилось, зуд и понижение температуры тела также были обнаружены среди эффектов у людей. Конечно, он должен был иметь рецепторы в мозге, которые мы с Терри и решили найти. Используя тот же подход, который я разработала для поиска опиатного рецептора, Терри смог обнаружить рецепторы бомбезина в лимбических областях мозга крысы. Он и несколько других постдоков были ответственны за целый ряд подобных открытий, которые держали нас всех в состоянии постоянного возбуждения.

Как правило, заведующий лабораторией во Дворце мог иметь в подчинении от десяти до тридцати постдоков, каждый из которых был закреплён за определённым направлением исследований. Преобладающий стиль управления во Дворце лучше всего описать как колесо: заведующий лабораторией в центре, а персонал расходится наружу как отдельные спицы, каждая из которых полностью не знает, чем занимаются другие. Это создаёт атмосферу большой секретности, которую заведующие лабораториями затем могут использовать в своих усилиях по мотивации постдоков. Два или три человека могут быть назначены на один и тот же эксперимент, иногда даже на точно такую же работу. Затем заведующий может использовать их друг против друга, чтобы обеспечить точность. Пол сделал то-то и то-то, скажет он Питеру. Но я на самом деле не верю в это. Ты думаешь, Пол ошибается, не так ли? Почему бы тебе не повторить эксперимент и не выяснить, что на самом деле происходит. Управляемая конкуренция мы это называем техника, которую Сол использовал в своей лаборатории в Хопкинсе и которую использовало большое количество других успешных учёных его поколения. Как стиль управления, это может быть чрезвычайно продуктивно, но не очень весело, особенно если вы одна из спиц в колесе.

В своей лаборатории я сознательно пыталась развивать заботливую, даже семейную атмосферу. Я поощряла постдоков делиться информацией, а не накапливать её. Вместо управления конкуренцией я поощряла сотрудничество. В результате мы вместе публиковали гораздо больше статей, чем мы могли бы сделать в противном случае, и получали удовольствие от процесса.

Большая часть работы, которую мы делали в моей лаборатории НИПЗ, как до, так и после инцидента с Ласкер, была продолжением картирования рецепторов мозга, которым я занималась ещё со времён лаборатории Сола. Мы исходили из предположения, что любой пептид, который может быть найден где-либо в организме, будет иметь специфический рецептор для идеальной посадки где-то в мозге отсюда термин нейропептид. Мы доказали это, помещая один пептид за другим в анализы, построенные по образцу оригинального эксперимента с опиатным рецептором, и определяя, есть ли связывание. Кто-то назвал этот процесс измельчи и свяжи, где измельчи это процесс превращения ткани в консистенцию молочного коктейля, а свяжи действие пептида, когда он стыкуется со своим рецептором.

Наш метод анализа измельчи и свяжи вскоре был заменён новой ауторадиографической техникой, которая дополнительно подтвердила распределение рецепторов для всех известных пептидов в разных местах мозга. В разработке этого метода я тесно сотрудничала с Майлсом Херкенхэмом и Реми Кирионом, чтобы поднять искусство рецепторной ауторадиографии на следующий уровень точности, создав быстрый и лёгкий способ визуализации рецепторов в мозге и даже наблюдения их плотности.

Мой первый контакт с Майлсом был по телефону, когда вскоре после прибытия во Дворец в 1977 году он позвонил мне, чтобы пригласить на лекцию, которую он читал. Майлс был нейроанатомом, который учился у знаменитого Валле Науты в Массачусетском технологическом институте учёного, который вызвал моё восхищение, интерпретируя наши данные анализа опиатных рецепторов и определяя места наибольшей концентрации в лимбическом, или эмоциональном, мозге. Майлс, как и Наута, занимался созданием схемы нейронных клеток и их путей текущего проекта, над которым учёные работали почти столетие в надежде, что он раскроет всю полноту электрического мозга. Однако их методы ещё не позволяли им определить, какие нейромедиаторы выделяются конкретным нейроном. Ауторадиография позволила Майлсу картировать пути нейронов и аксонов, которые на его плёнке выглядели как круглые отверстия, создавая своего рода эффект швейцарского сыра, словно мириады крошечных островков плыли в море ткани, рассматриваемой под микроскопом.

Работа, которую мы с Майком Кухаром проделали, когда я была аспиранткой в Хопкинсе, дала карту химического мозга, на которой рецепторы при визуализации выглядели как крошечные тёмные пятна на более светлом фоне ткани. Прочитав об этом проекте, Майлс уже некоторое время хотел спросить меня: могут ли его отверстия совпасть с моими пятнами? Будет ли его карта электрического мозга соответствовать моей карте химического мозга?

Когда я посетила его лекцию, я была потрясена слайдами, которые показывал Майлс, такими красивыми, крошечные нейроны выглядели как Млечный Путь, спроецированный на огромную чёрную Вселенную. Редко я встречала учёного с эстетическим чувством, большинство предпочитали более сухой, только числовой подход. Но Майлс испытывал необычное уважение к природной красоте того, что он видел, и я решила тогда и там работать с ним. А сам он был так же прекрасен, как его слайды настоящий красавчик!

Наше сотрудничество привело к значительному улучшению утомительных методов визуализации, которые я использовала в Хопкинсе, и значительно продвинуло искусство рецепторной ауторадиографии, перейдя от связывания у животных in vivo к связыванию на слайдах предварительно нарезанного мозга in vitro. Скользни и окуни, как мы называли новую методологию, включала фиксацию радиоактивно меченых лигандов на рецепторах и затем погружение их в радиоактивную жидкую эмульсию. Хотя это был трудный и не прощающий ошибок метод, отчасти потому, что многое приходилось делать в темноте, он давал отличные результаты, позволяя нам видеть рецепторы как крошечные сверкающие зёрна в море окрашенной ткани мозга.

Гораздо более простой и быстрый метод, который мы разработали и который в конечном итоге был принят как современная техника, заключался в том, чтобы взять срез мозга после того, как он был зафиксирован на слайде, после того как рецептор связан in vitro, и прижать его к радиоактивной плёнке, которая находится в кассете. Теоретически это была отличная идея, но наша первая попытка была полным провалом, получилось чёрное на чёрном.

Мы собирались было отказаться от этого занятия, когда случай привёл меня на конференцию, где я встретилась со своей старой подругой по аспирантским дням Энн Янг. Ныне заведующая неврологией в Массачусетской больнице общего профиля, Энн славится своим непритязательным, задорным юмором. Она окончила первый курс в Вассаре в своей группе, надев на голову шляпу в виде молекулярной модели, которую она весело наклонила президенту, получая диплом. Однажды ночью во время конференции мы пошли в комнату Энн и проговорили до глубокой ночи, обмениваясь новостями и наслаждаясь бутылкой виски, которую я принесла с собой, и Энн случайно упомянула, что её лаборатория работала с методом скользни и окуни, который мы с Майлсом разработали, и усовершенствовала его. Я превратилась в слух.

Мы помещаем слайд на плёнку в кассете, сообщила она. Правда? сказала я. У нас с Майлсом была та же идея, но мы не смогли заставить её работать.

Но это так просто. Ты уже сделала самую трудную часть пометила рецептор в ткани и затем закрепила его на слайде, сказала она деловито. Бьюсь об заклад, ты вставила плёнку задом наперёд легкая ошибка в полной темноте.

В потрясающем примере того, как научное общение может создать прорыв, приведя к исправлению одной крошечной ошибки в длинной цепи хорошо выполненных экспериментальных шагов, Энн дала нам ключ. На следующий день, вернувшись в Бетесду, я пошла работать со специалистом по фармацевтике Сэнди Мун афроамериканкой, которая была одной из элегантных, блестящих учёных, которых мне удалось привлечь в свою лабораторию. Она поместила те же слайды на правильную сторону плёнки, и мгновенная эврика! Более ценной бутылки виски я, думаю, никогда не делила с друзьями.

Эта новая техника позволила нам картировать наши рецепторы за неделю, вместо того чтобы тратить до года на каждый рецептор. Теперь мы могли легко и быстро находить рецепторы для себя, а также для многих лабораторий, занимающихся такими исследованиями и нуждающихся в идентификации конкретного пептида. Мой постдок Реми Кирион был немедленно направлен на проект по поиску рецептора PCP (ангельской пыли), и он нашёл его сразу же. Канадец, чьи родители управляли закусочной, Реми был блестящим поваром быстрого питания в лаборатории, превратившим ауторадиографию в процесс, напоминающий работу ресторана быстрого обслуживания. К тому времени, как он был готов покинуть мою лабораторию, Реми использовал свою технику ауторадиографии для сотрудничества с несколькими другими лабораториями во Дворце.

В то время как новый метод был невероятно эффективен для локализации рецепторов, он также позволил нам улучшить эстетику и добавить цвета в ауторадиографию. До этого различные плотности появлялись только в чёрно-белом виде, что затрудняло различение тонких колебаний. Теперь, поскольку изображение было на плёнке, мы могли использовать компьютер для цветового кодирования, получив количественную рецепторную ауторадиографию. Это делало плотность рецепторов в мозге видимой, давая нам картину, напоминающую современную карту погоды с температурными градиентами для разных географических областей. Области, которые показывались жёлтым, могли указывать на определённое количество рецепторов, в то время как области оранжевого или фиолетового цвета могли указывать на большее или меньшее количество. Мы стали называть нашу комбинацию кассеты и компьютера радужной машиной, что вызывало у меня мой любимый символ науки. Когда я смотрела на изображения, они напоминали мне красочных бабочек, и я не могла удержаться, чтобы не сделать некоторые из них постерами, украшающими стерильные стены коридоров. Я фантазировала, что мы изобрели новую форму искусства под названием фотонейрореализм, которая когда-нибудь будет выставлена в нью-йоркской галерее изысканно красивая и полная научных данных.

Теперь мы принялись за работу над нашей целью соединить нейрохимические карты пептидов и их рецепторов со схемами цепей, над которыми анатомы работали годами. Схемы цепей Майлса показывали фактическую проводку мозга, его электрическую реальность, и отмечали пути связи между нервами, аксонами и дендритами. Накладывая наши ауторадиографические карты на его диаграммы, мы могли видеть, какие нервные пути имеют рецепторы для эндорфинов, а какие могут получать сообщения, переносимые другими пептидами. В то время моей мечтой было, что у нас скоро будет большая цветная карта мозга, показывающая химическую систему во взаимодействии с электрической, настоящая радуга цвета и информации.

Другим результатом нашей цветной ауторадиографии стало то, насколько богаты эмоциональные (или лимбические) области мозга рецепторами для пептидов, регулирующих континуум удовольствия/боли. Майлс уже закартировал некоторые из этих лимбических связей анатомически, в частности, пути нейронов от таламуса к коре. Теперь мы могли видеть, как опиатные рецепторы следуют точно по тем же путям, что и подгруппа таламических нейронов, связанных с лимбической системой. Мы в шутку называли наши вновь открытые пятна любовными пятнами, потому что они точно совпадали с плавающими островными отверстиями Майлса. Наконец, мы подтвердили, что отверстия на его плёнке, образованные нейронами, проецирующимися в лимбическую систему, совпадают с моими пятнами опиатных рецепторов, и в августе 1983 года у нас была великолепная полноцветная обложка журнала Nature, иллюстрирующая наши выводы.

В минуты досуга, когда я могла отвлечься от мелочей повседневной рутины, я мечтала о грандиозной мозаичной картине, составленной из всех нейропептидов и других молекул-мессенджеров, открываемых моей лабораторией и другими. Несомненно, то, что мы видели, было основой для какой-то сложной коммуникации внутри мозга. А поскольку пептиды мозга и их рецепторы появлялись во всех удалённых системах организма, возможно, это было указанием на то, что коммуникация происходит не только внутри мозга, но и между мозгом и остальным телом. Я начинала задаваться вопросом: все ли эти системы как-то связаны? И если да, то зачем?

ПРОЦЕСС

К началу восьмидесятых, хотя воздух Дворца всё ещё был заряжен конкуренцией, наша лаборатория стала местом сотрудничества и обмена. В 1982 году меня повысили до заведующей секцией биохимии мозга, и с персоналом, иногда достигавшим пятнадцати человек, я была на седьмом небе. Учёные внутри и извне стен Дворца каждый день звонили в мою лабораторию, чтобы договориться о проведении ауторадиографии их пептидов и рецепторов для возможного измерения и локализации в мозге. Исследователь мог зайти, чтобы показать мне данные эксперимента с использованием налоксона для контроля пищевого поведения его крыс с избыточным весом. Он обнаружил, что, когда опиатные рецепторы блокируются, крысы едят меньше, что предполагает, что эндорфины могут быть как-то вовлечены в ожирение. Могу ли я измерить выход эндорфинов в гипофизе крыс? Другой исследователь мог позвонить, чтобы рассказать о своём исследовании, связывающем перепады настроения с менструальным циклом. Может ли эмоциональный подъём, происходящий между пятым и седьмым днями, объясняться высвобождением эндорфинов? Психиатр мог зайти, чтобы обсудить работу, которую он проводил с пациентами, очень чувствительными к боли и не получающими облегчения даже от самых сильных обезболивающих препаратов. Могу ли я измерить уровень эндорфинов в крови этих пациентов? Поток был бесконечным, и я наслаждалась каждой минутой.

Дела шли так быстро в тот период, что я часто чувствовала себя жонглёром, искусно вращающим тарелки на двух длинных шестах, по одному в каждой руке. Заставить тарелки вращаться было только полдела. Удержать их в движении вот в чём искусство. Если одна тарелка падает на землю, если эксперимент терпит крах и должен быть остановлен, даже на несколько недель, задача снова заставить её крутиться может оказаться невозможной. Технология, кажется, живёт своей собственной жизнью как только она перестаёт работать, она мертва, и могут потребоваться месяцы, иногда годы, чтобы вернуть её к жизни.

Анализ для измерения эндорфинов в крови, анализ для локализации рецепторов в мозге и ауторадиография это тарелки, которые я пыталась удержать вращающимися. Каждый день в моей лаборатории мои постдоки использовали эти техники, обучая им своих преемников, когда те уходили. Мы могли задавать разные вопросы, но технология оставалась той же. Например, мы хотели понять, как опиатный рецептор и система эндорфинов эволюционировали с течением времени, и закартировать этот прогресс с помощью ауторадиографии. Для этого мы исследовали мозг плода крысы на третий день внутриутробного развития, затем на седьмой, затем на пятнадцатый, терпеливо фиксируя изменения в клетках и структурах. Затем мы использовали ту же технику, чтобы увидеть, как эти системы развились в мозге обезьян. Мы спрашивали: были ли рецепторы наиболее плотными в тех местах, куда поступает сенсорная информация от ушей, глаз, носа, рта и кожи? Были ли они толще в мозжечке или в неокортексе?

Мой метод заключался в разработке техники, а затем в постановке всех вопросов, на которые эта техника могла дать ответ. Этот процесс может длиться годами, пока вы собираете кусочки головоломки, которые постепенно складываются в большую картину, которую вы лишь мельком видите на этом пути. А затем однажды, когда в вашем мозге вспыхивает свет, вы видите большую картину, грандиозный замысел, и всё складывается; все данные, которые вы накапливали годами, начинают обретать смысл. Или, возможно, вы никогда не достигнете этой точки и вместо этого продолжите создавать новые техники, генерировать вопросы, создавать больше данных, обрабатывая их для публикации. А затем, возможно, когда-нибудь кто-то другой увидит это, и это окажется недостающим кусочком головоломки, над которой он или она работали годами.

Большинство людей думают о науке как о серии драматических результатов, прорывов, достижений, но наука это прежде всего процесс. Вы начинаете на одном пути, а затем внезапно поворачиваете и обнаруживаете, что идёте по совершенно другой дороге. Иногда шаги малы, а прогресс постепенен. В моей лаборатории, когда ничего не работало, мои постдоки становились унылыми и подавленными. Бывали очень неудачные периоды, когда только один из десяти проектов давал результаты, и этот единственный успех обычно был скучным, хлебным экспериментом, который никого не волновал. Но во Дворце часто именно такие проекты удовлетворяли начальство и в конечном итоге увеличивали ваш счёт публикаций. Умный учёный старался сбалансировать несколько рискованных личных долгоиграющих проектов с большим количеством проверенных экспериментов, которые никогда не произведут фейерверка, но были надёжной гарантией.

Одним из моих личных долгоиграющих проектов была попытка найти рецептор марихуаны. Я хотела сама получить его, чтобы доказать, что у нас в мозге есть природная марихуана, которую мы потенциально можем использовать для достижения естественного кайфа без курения. Я билась над этим два года, пробуя сотни умных маленьких вещей, которые потребляли огромное количество моего времени и в конечном итоге не дали результатов, потому что мне так и не удалось получить правильный лиганд. Без этого лиганда все мои усилия, сотни и сотни часов упорного труда, имели не больше шансов на успех, чем снежок в аду. Поэтому в конце концов я смирилась с неизбежным и обратила своё внимание на другие вещи. К счастью, у меня было много других текущих проектов, чтобы занять меня, слишком много, чтобы объяснять, и много успешных среди них. В конце концов, и только недавно, мой друг Майлс Херкенхэм, раздобыв правильный лиганд, смог успешно визуализировать каннабиноидные рецепторы в мозге крыс.

Тогда я едва уловила это, но работа, которую мы делали в моей лаборатории в то время, закладывала основу для огромного открытия, которое привело бы нас к формулированию радикальной теории, объясняющей связь между разумом и телом и то, как эмоции напрямую связаны со здоровьем и болезнью. Диагноз рака лёгких у моего отца в 1980 году и последующие исследования, которые я провела в отчаянной попытке спасти его жизнь, помогли мне начать видеть эту связь. Но только когда я была вовлечена в ещё один, новый уровень личной вовлечённости в свою науку, я смогла сделать гигантский шаг из старой парадигмы и смело последовать тому, что в глубине души я знала как истину.

Глава 7

БИОХИМИЯ ЭМОЦИЙ: ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛЕКЦИИ

Я уверена, что мои слушатели должным образом ознакомлены с основными биохимическими веществами эмоций нейропептидами, различными другими лигандами и их рецепторами и узнали немного о том, как мы, учёные, пришли к их пониманию. Они также узнали немного об электрических и химических аспектах мозга и о том, как нейромедиаторы, совершающие электрически заряженные прыжки через синапсы мозга, являются лишь одной частью гораздо более обширной информационной сети, переносимой нейропептидами и их рецепторами по всему телу. Теперь мы готовы исследовать мою теорию о том, что эти биохимические вещества являются физиологическими субстратами эмоций, молекулярной основой того, что мы переживаем как чувства, ощущения, мысли, побуждения и, возможно, даже дух или душу. В результате работы, проделанной в моей лаборатории, а также во многих других, и представленной в ряде теоретических статей и лекций, теперь существует множество доказательств, подтверждающих эту теорию.

Итак, пока свет в зале всё ещё приглушён, я смотрю прямо в море нетерпеливых глаз, умов и сердец передо мной и начинаю объяснять самые радикальные последствия моей работы последствия, которые я едва могла начать формулировать, когда впервые описывала исследования в профессиональных журналах. То, что я опишу вам сегодня почему вы чувствуете то, что чувствуете, это мои последние мысли на тему, которая поглощала меня более десятилетия. Мои идеи выросли из синтеза многих разнообразных источников, начиная от моей собственной работы в лаборатории, исследований, проведённых сегодняшними ведущими теоретиками эмоций, и заканчивая последними открытиями мирового сообщества нейроучёных. Мой личный опыт знакомства с рядом телесно-ориентированных терапий, подчёркивающих важность эмоций особенно силу их полного выражения для освобождения от высасывающих радость и здоровье моделей поведения постепенно повысил мою уверенность в обоснованности этих идей.

ЧТО Я ПОДРАЗУМЕВАЮ ПОД ЭМОЦИЯМИ?

Прежде всего, я должна сказать, что некоторые учёные могут назвать идею о биохимической основе эмоций возмутительной. Другими словами, она не является частью установленной мудрости даже сейчас. Действительно, происходя из традиции, где учебники экспериментальной психологии (которые фокусируются на наблюдаемом и измеримом) даже не содержат слова эмоции в указателе, я не без некоторого трепета осмелилась заговорить об их биохимии! Я стала смелее в 1984 году, когда Пол Экман, очень уважаемый психолог, изучающий человеческие эмоции в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, познакомил меня с книгой Чарльза Дарвина на эту тему. Если сам великий Дарвин считал это важным, то, несомненно, я стояла на твёрдой почве. В книге Выражение эмоций у человека и животных Дарвин объяснил, как люди во всём мире имеют общие эмоциональные выражения лица, некоторые из которых также разделяются животными. Например, волк, скалящий клыки, использует ту же лицевую мускулатуру, что и любой человек, когда он зол или чувствует угрозу. Одна и та же простая физиология эмоций сохранялась и использовалась снова и снова на протяжении эволюционных эонов и у разных видов. Основываясь на универсальности этого явления, Дарвин предположил, что эмоции должны быть ключом к выживанию наиболее приспособленных.

Если процитировать Ричарда Докинза (Эгоистичный ген) по поводу взаимосвязи между эволюцией и механизмами выживания: Утка это роботизированное транспортное средство для распространения утиных генов. Это лишь другой способ донести мысль Дарвина: если эмоции настолько широко распространены как в мире людей, так и животных, значит, эволюционно доказано, что они имеют решающее значение для процесса выживания и неразрывно связаны с происхождением видов.

Когда я использую термин эмоция, я говорю в самом широком смысле, включая не только знакомые человеческие переживания гнева, страха, печали, а также радости, удовлетворения и мужества, но и основные ощущения, такие как удовольствие и боль, а также драйверные состояния, изучаемые экспериментальными психологами, такие как голод и жажда. В дополнение к измеримым и наблюдаемым эмоциям и состояниям, я также отношусь к спектру

других неосязаемых, субъективных переживаний, которые, вероятно, уникальны для людей, таких как духовное вдохновение, благоговение, блаженство и другие состояния сознания, которые мы все испытывали, но которые до сих пор оставались физиологически необъяснимыми.

Я должна сказать вам, что эксперты теоретики эмоций, у которых есть свои собственные научные данные для интерпретации расходятся во мнениях по многим вопросам, включая то, являются ли чувства тем же самым, что и эмоции, сколько существует основных или базовых эмоций на самом деле, или даже полезны ли эти вопросы вообще! Однако они сходятся в том, что сейчас существуют чёткие научные экспериментальные доказательства того, что выражения лица для гнева, страха, печали, удовольствия и отвращения идентичны, независимо от того, изучается ли эскимос или итальянец. Выражения лица, отражающие другие эмоции, такие как удивление, презрение, стыд/вина, вероятно, также являются панкультурными, то есть это тоже эмоции с врождёнными генетическими механизмами для их выражения. И, вероятно, существует больше генетически обоснованных эмоций, которые предстоит открыть.

Роберт Плутчик, профессор психологии Университета Хофстра, чьи исследования эмоций повлияли на меня, когда я была студенткой, предложил теорию восьми первичных эмоций печаль, отвращение, гнев, предвкушение, радость, принятие, страх и удивление которые, подобно основным цветам, могут смешиваться для получения других, вторичных эмоций. Например, страх + удивление = тревога, радость + страх = вина и т.д. Независимо от того, подтвердится ли классификация Плутчика дальнейшими исследованиями, идея смешения определённых эмоций для порождения других интересна и предполагает, что при учёте других факторов, таких как интенсивность и продолжительность эмоций, легко может существовать сотни тонких эмоциональных состояний.

Эксперты также различают эмоцию, настроение и темперамент, причём эмоция является наиболее преходящей и чётко идентифицируемой с точки зрения её причины; настроение длится часами или днями и его труднее проследить; а темперамент генетически обусловлен, так что мы в значительной степени застреваем с ним (с некоторыми модификациями) на всю жизнь. Например, профессор психологии Гарварда Джером Каган доказал, что легко измеримые черты, такие как склонность пугаться новых стимулов, наиболее ярко проявляются у тех младенцев, которые впоследствии становятся застенчивыми детьми и взрослыми.

ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА МОЗГА: КЛАССИЧЕСКОЕ МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ЭМОЦИЙ

Долгое время нейроучёные соглашались, что эмоции контролируются определёнными частями мозга. Это большое нейроцентрическое предположение и теперь я думаю, что оно ошибочно (или, по крайней мере, неполно)! Тем не менее, как нейроучёный и бывшая сторонница идеи о мозге как о самом важном органе в теле, я под влиянием этого предположения провела правильный анализ по неправильной причине. В середине 1980-х годов вместе с моими коллегами по лаборатории НИЗ Джоанной Хилл и Биргит Зипсер я систематически анализировала модели распределения в мозге двадцати двух различных рецепторов нейропептидов, которые наша лаборатория закартировала за эти годы, сравнивая их с классическими эмоциональными областями мозга лимбической системой. Это гипотетическая конструкция, известная как местонахождение эмоций, которая с годами стала включать в себя всё больше и больше мозговых структур. Мы подтвердили для многих других рецепторов нейропептидов то, что впервые увидели для распределения опиатных рецепторов в мозге самых первых закартированных рецепторов нейропептидов: основные структуры лимбической системы, такие как миндалевидное тело, гиппокамп и лимбическая кора, которые, как считают нейроучёные, участвуют в эмоциональном поведении, содержали целых 85-95 процентов различных изученных нами рецепторов нейропептидов! Это соответствие подкрепило мою убеждённость (которая впервые начала развиваться, когда я картировала опиатные рецепторы в конце 1970-х начале 1980-х годов), что существуют такие вещи, как молекулы эмоций.

Человеческие эксперименты, показывающие связь между эмоциями и теми частями мозга, где мы теперь обнаруживали почти все рецепторы нейропептидов, были проведены в Университете Макгилла в Монреале Уайлдером Пенфилдом в 1920-х годах. Работая с бодрствующими, находящимися в сознании людьми во время операции на открытом мозге для остановки тяжёлой, неконтролируемой эпилепсии, он обнаружил, что когда он электрически стимулирует лимбическую кору над миндалевидным телом (две миндалевидные структуры по обе стороны переднего мозга, примерно в дюйме от мочек ушей), он может вызвать целую гамму эмоциональных проявлений мощные реакции горя, гнева или радости, когда пациенты заново переживали старые воспоминания, с соответствующими телесными проявлениями, такими как дрожь от ярости или смех, плач, изменение кровяного давления и температуры.

Другим указанием на то, что нейропептиды и их рецепторы могут быть правдоподобными кандидатами на роль местонахождения эмоций, было то, что они соответствовали критерию Дарвина: физиологическая основа эмоций, предсказывал он, будет обнаружена сохранившейся на протяжении эволюции. Учитывая их важную роль в выживании видов, они должны были бы появляться снова и снова на различных эволюционных стадиях животного царства. Фактически, эксперименты по картированию рецепторов, которые я проводила с радиоактивными опиатами, такими как морфин и налоксон, показали, что идентичные опиатные рецепторы можно найти в мозге всех позвоночных, от простой, отвратительной миксины до сложного, возвышенного человека. Даже у насекомых и других беспозвоночных можно было обнаружить опиатные рецепторы. Сам Дарвин мог писать только о физиологии эмоций, а не об их биохимии или генетике, потому что концепция биохимии с её специфическими компонентами, белками и пептидами (прямыми продуктами генов), не будет открыта почти сто лет. Но я думаю, он увидел бы в такой работе подтверждение своей блестящей догадки.

Именно исследователь НИПЗ Пол Маклин популяризировал концепцию лимбической системы как местонахождения эмоций. Лимбическая система была одним из компонентов его теории тройного мозга, которая утверждала, что человеческий мозг имеет три слоя, представляющих разные стадии эволюции человека ствол мозга (задний мозг), или рептильный мозг, который отвечает за дыхание, выделение, кровоток, температуру тела и другие вегетативные функции; лимбическую систему, которая окружает верхнюю часть ствола мозга и является местом обитания эмоций; и кору больших полушарий, или неокортекс, который является местом обитания разума.

Ещё в 1974 году у меня была возможность посетить этого выдающегося врача-учёного, когда я пошла в его лабораторию НИПЗ читать лекцию о своём тогдашнем открытии опиатных рецепторов. После этого Пол озорно провёл меня мимо клеток с обезьянами, которые визжали и трясли на меня своими гениталиями интенсивная демонстрация, эволюционировавшая, чтобы отпугивать захватчиков с их территории. Даже тогда Пол отвечал на вопросы о том, в какой степени концепция лимбической системы является точной наукой, а в какой метафорой. Но что действительно взволновало меня в тот день, так это наше обсуждение того факта, что опиатные рецепторы, безусловно, наиболее плотны в лобных долях коры головного мозга человека, которые имеют многочисленные взаимосвязи с миндалевидным телом одной из так называемых лимбических структур. Когда Пол энергично постучал себя по лбу перед своей лобной корой самой недавно эволюционировавшей из мозговых структур, и той, которая наиболее полно развита у людей, я подумала о физиологических и биохимических путях, которые должны были быть проложены между этой корой и остальным мозгом, чтобы позволить людям научиться контролировать свои эмоции и действовать бескорыстно. Хотя способность к обучению в некоторой степени присутствует даже у самых простых существ, сила воли это уникально человеческий призрак в машине, и Пол был уверен, что она обитает только в лобной коре.

ЭМОЦИИ ВОЗНИКАЮТ В ГОЛОВЕ ИЛИ В ТЕЛЕ?

До 1984 года я предполагала, что знаменитые человеческие эксперименты Уайлдера Пенфилда доказали вне всякого сомнения, что эмоции возникают в мозге. Но в том году я поехала читать лекцию на Вторую международную встречу Общества изучения эмоций, которая проходила в Гарварде, и там я встретила Юджина Тейлора, историка науки с кафедры психологии. Он был взволнован лекцией, которую я только что прочитала, где я представила теорию пептидов и других лигандов как биохимических веществ эмоций. Джин хотел знать, какую позицию я занимаю в знаменитом споре Джеймса-Кэннона, который, как он напомнил мне, касался конечного источника эмоций. Возникают ли они в теле, а затем воспринимаются в голове, где мы придумываем историю, чтобы объяснить их, как говорил Уильям Джеймс? Или они возникают в голове и стекают вниз к телу, как постулировал Уолтер Кэннон?

В 1884 году, будучи доцентом философии в Гарварде, Уильям Джеймс опубликовал своё эссе Что такое эмоция?, основывая свою теорию на своих интроспективных наблюдениях и общих знаниях физиологии. Он пришёл к выводу, что источник эмоций является чисто висцеральным, то есть возникает в теле, а не когнитивным, возникающим в уме, и что, вероятно, не существует мозгового центра для эмоционального выражения. Мы воспринимаем события и испытываем телесные ощущения, а затем после восприятия, которое встряхивает наши воспоминания и воображение, мы маркируем наши физические ощущения как ту или иную эмоцию. Однако он верил, что на самом деле не существует такой сущности, как эмоция. Существуют просто восприятие и телесная реакция. Немедленные сенсорные и моторные отзвуки, возникающие в ответ на восприятие колотящееся сердце, напряжённый желудок, напряжённые мышцы, потные ладони и есть эмоции. И эмоции ощущаются во всём теле как ощущения, каждый кусочек которых вносит свою пульсацию чувства, тусклую или острую, приятную или болезненную или сомнительную, в то чувство личности, которое каждый из нас неизменно носит с собой. Эмоции состоят из органических изменений в теле, мышечных и висцеральных, и не являются первичным чувством, возбуждаемым непосредственно, а вторичным, возбуждаемым косвенно через работу тела.

Подобно многим привлекательным кабинетным теориям, теория Джеймса, казалось, рухнула под тяжестью реальных данных в данном случае лабораторной работы на животных, выполненной его учеником Уолтером Кэнноном, физиологом-экспериментатором и автором Мудрости тела, который к 1927 году объяснил работу симпатической вегетативной нервной системы. Одиночный нерв, называемый блуждающим (лат. vagus), выходит из задней части мозга через отверстие в основании черепа (большое затылочное отверстие), затем разделяется, чтобы спуститься по пучкам нервных клеток (ганглиям) вдоль обеих сторон спинного мозга, посылая ветви ко многим органам, включая зрачки глаз, слюнные железы, сердце, бронхи лёгких, желудок, кишечник, мочевой пузырь, половые органы и надпочечники (из которых выделяется гормон адреналин). Когда Кэннон стимулировал блуждающий нерв через электроды, имплантированные в гипоталамус в нижней части мозга прямо над гипофизом, он продемонстрировал физиологические изменения во всех этих органах, соответствующие тому, что потребовалось бы организму в чрезвычайной ситуации, когда ресурсы должны быть быстро, эффективно и автоматически мобилизованы без потери времени на размышления. В результате этой стимуляции гипоталамуса, например, кровь от внутренних органов пищеварения быстро перенаправлялась к мышцам для бей или беги пищеварение могло подождать, пока опасность не минует а увеличенный выброс адреналина стимулировал сердце и заставлял печень высвобождать дополнительные запасы сахара для немедленной энергии.

С точки зрения Кэннона, теория висцеральных эмоций Джеймса была совершенно несостоятельна. Кэннон мог точно измерить, сколько времени проходит от момента, когда гипоталамус получает электрический разряд, до момента, когда начинают происходить телесные изменения в кровотоке, пищеварении и сердцебиении. И его вывод был таков: эти изменения слишком медленны, чтобы быть причиной эмоций, а не следствием. Кроме того, искусственное вызывание висцеральных изменений, типичных для сильных эмоций, например, использование электрического тока для вызывания сильного сокращения кишечника, подобного тому, которое происходит в первый момент паники, не вызывало других признаков этой эмоции. Мало того, Кэннон указал, что животные, у которых блуждающий нерв был перерезан и которые, предположительно, неспособны к симпатическим висцеральным изменениям, всё равно, казалось, вели себя так же эмоционально, когда их помещали в угрожающую ситуацию. Согласно Кэннону, гипоталамус мозга был местом обитания эмоций, которые стекали в тело через нейронные связи гипоталамуса с задней частью мозга (стволом мозга) или через выделения гипофиза.

Пока Юджин Тейлор с нетерпением ждал моего взгляда в конце двадцатого века на несколько архаичный спор Джеймса-Кэннона, у меня внезапно произошло озарение! Да ведь это и то и другое! Это не или/или; на самом деле это и то и другое и ни то, ни другое! Это одновременно двустороннее движение, выпалила я. Я только что поняла, что разрешение спора, уходящего корнями более чем на столетие, содержит ключ к пониманию очень современной загадки: как эмоции могут преобразовывать тело, либо создавая болезнь, либо исцеляя её, поддерживая здоровье или подрывая его?

Это также помогло мне понять то, что я недавно читала о биологической обратной связи технике использования мониторинговых устройств для измерения различных телесных функций (например, частоты сердечных сокращений или кровотока) как шага к овладению контролем над этими функциями. Биологическая обратная связь может позволить обычным людям (а не только достигшим просветления йогам) достичь состояния глубокого расслабления, в котором они могут взять под сознательный контроль физиологические процессы, ранее считавшиеся вегетативными и не поддающимися произвольному вмешательству. Например, любой человек может увеличить температуру своей руки на 5-10 градусов, часто даже с первой попытки. Элмер Грин, врач из клиники Майо, который был пионером в использовании биологической обратной связи для лечения болезней, сказал: Каждое изменение физиологического состояния сопровождается соответствующим изменением психического и эмоционального состояния, сознательным или бессознательным, и, наоборот, каждое изменение психического и эмоционального состояния, сознательное или бессознательное, сопровождается соответствующим изменением физиологического состояния. Вопрос Тейлора привёл меня к ещё одному пониманию значения открытий, которые мы делали о расположении пептидов и их рецепторов, и о теориях, которые мы формулировали об этих молекулах эмоций.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ СИНАПСОВ: НОВАЯ МОДЕЛЬ ОБМЕНА ИНФОРМАЦИЕЙ

В 1960-х годах зарождающаяся наука нейрофармакология была сосредоточена на том, что нейромедиаторы высвобождаются из нервных окончаний, проходят через синапсы, чтобы зажечь другой электрический разряд, в жёстко закреплённой (нейрон-нейрон) соединении точка-точка движущихся нейронных импульсов. Все функции мозга, даже самые сложные уровни психической деятельности и поведения, считались определяемыми синаптическими связями между миллиардами нейронов. Синапсы образовывали сети и определяли нейронные цепи, чья связь, как считалось, диктовала каждый аспект восприятия, интеграции и действия. В синапсе модели электрического и химического мозга, казалось, сливались. Не было расхождений, были только захватывающие соответствия, поскольку нейрохимия новая область картирования нейромедиаторов казалось, подтверждала существование ранее открытых нейроанатомических цепей мозга, а также выявляла новые.

Например, Арвид Карлссон и шведы (как мы, американские нейроучёные, в совокупности называем школу первоклассных нейробиохимиков, работающих в Стокгольме) изобрели метод визуализации нервных окончаний в мозге, содержащих норэпинефрин (также называемый норадреналином). Используя этот новый инструмент, они увидели, что крошечное скопление ранее ничем не примечательных клеточных тел в заднем мозге, называемое голубым пятном (locus coeruleus), проецирует свои содержащие норэпинефрин нервные окончания в передний мозг, и что весь норэпинефрин в переднем мозге поступает из этого одного источника. Затем психолог Ларри Штайн из лабораторий Wyeth и Брин-Мор колледжа показал, что то, что предыдущие исследования называли центром удовольствия или путём удовольствия областью мозга, которая при электрической стимуляции заставляла крыс (и людей) игнорировать потребность в пище и сне в безумстве удовольствия и возбуждения содержала в себе это голубое пятно. Более ранние исследователи не знали, что электрический стимул действовал, вызывая высвобождение норэпинефрина из нервных окончаний вдоль пути. Было показано, что амфетамины и кокаин действуют, усиливая этот же путь удовольствия, блокируя обратный захват нейромедиатора норэпинефрина и тем самым увеличивая его количество, которое вступало в контакт со своими рецепторами, которые, как полагали, все располагались прямо через синапс.

Так обстояли дела пару десятилетий, когда нейрохимики расширяли и исследовали работу, проделанную в предыдущие десятилетия нейроанатомами. Но эта работа зашла недостаточно далеко.

Вот тут и появляется новая теория обмена информацией за пределами ограничений жёстко закреплённой нервной системы, сосредоточенная на чисто химической, несинаптической коммуникации между клетками. Моя лаборатория в НИПЗ, специализировавшаяся на нейропептидах, не только закартировала места их рецепторов по всему мозгу, но к началу 1980-х годов, с помощью моего постдокторанта Стаффорда Маклина, также разработала новый ауторадиографический биохимический метод для идентификации того, где производятся нейропептиды техника, которая позволила нам взглянуть на вещи гораздо шире. Внезапно мы почувствовали, что парим над лесом, вместо того чтобы изучать кору на деревьях.

В то время как Майлс Херкенхэм и я ранее подтвердили прекрасное соответствие, которое мы надеялись найти между определёнными электрическими путями и химическими паттернами опиатных рецепторов, новый метод выявил расхождение. Изучая тонну новых данных о многочисленных нейропептидах и их рецепторах данных, которые были получены в его лаборатории, нашей и многих других к началу 1980-х годов, Майлс был поражён тревожным несоответствием между тем, что, как мы думали, мы знали, и тем, что мы видели. Что-то было не так. Если бы пептиды и их рецепторы взаимодействовали через синапс друг с другом, они должны были бы находиться на микроскопическом расстоянии друг от друга, но их расположение не соответствовало этому ожиданию. Многие рецепторы находились в отдалённых областях, в дюймах от нейропептидов. Поэтому нам пришлось задаться вопросом, как они взаимодействуют, если не через синаптическую щель. Майлс пришёл к выводу, что большая часть информации, рикошетя по мозгу, упорядочивается не синаптическими связями клеток мозга, а специфичностью рецепторов другими словами, способностью рецептора связываться только с одним видом лиганда. Майлс подсчитал, что, вопреки общепринятому мнению нейрофармакологов и нейроучёных, менее 2 процентов нейронной коммуникации фактически происходит в синапсе. Эта идея была настолько радикальной, что в течение нескольких лет его наблюдение за несоответствиями игнорировалось и приписывалось к артефактам техник картирования. Фактически, то, как пептиды циркулируют по телу, находя свои целевые рецепторы в областях, гораздо более удалённых, чем когда-либо считалось возможным, делало систему коммуникации мозга похожей на эндокринную систему, чьи гормоны могут путешествовать по всему нашему телу. Мозг это как мешок с гормонами! Наше представление о мозге и метафоры, которые мы использовали для его описания, были навсегда изменены.

В 1984 году, примерно в то же время, когда Майлс учил меня значению несоответствий в картировании, Фрэнсис Шмитт, старейшина нейронауки из Массачусетского технологического института, который основал Программу нейронаучных исследований, ввёл терминологию информационных веществ для описания различных передатчиков, пептидов, гормонов, факторов и белковых лигандов. Наряду с традиционной моделью синаптических нейронных цепей, Шмитт предложил парасинаптическую, или вторичную, параллельную систему, в которой химические информационные вещества путешествуют по внеклеточным жидкостям, циркулирующим по всему телу, чтобы достичь своих специфических рецепторов на клетках-мишенях. Его идея была легко принята, как и его яркая терминология.

СВЯЗЬ МЕЖДУ РАЗУМОМ И ТЕЛОМ: ПЕПТИДЫ, НЕСУЩИЕ ЭМОЦИИ

Внезапно количество возможных линий связи между мозгом и телом, казалось, взорвалось для меня. Существовали многочисленные альтернативы синаптическим нервным соединениям, которые когда-то казались незаменимыми для связи разума и тела, и мы начинали узнавать, что именно передаётся через эти связи. Например, рецепторы половых гормонов, которые были неожиданно идентифицированы в мозге, а затем игнорировались много лет, были явно механизмом, с помощью которого тестостерон или эстроген, если они высвобождались в плод во время беременности, могли определять нейронные связи в мозге и навсегда влиять на половую идентичность ребёнка. Джон Мани, знаменитый психиатр из Университета Джонса Хопкинса, показал, что плоды женского пола, подвергшиеся воздействию тестостероноподобных стероидных гормонов (аберрантно производимых надпочечниками их беременных матерей), с большей вероятностью становились девчонками-сорванцами и избегали кукол!

Кроме того, благодаря изобретению новых биохимических инструментов для изучения, теперь можно было обнаружить множество дополнительных нервных соединений. Учёные начали развивать новаторскую работу Томаса Хёкфельта (одного из шведов) середины 1980-х годов, который сообщил, что классическая вегетативная нервная система, описанная в работе Кэннона, неожиданно содержала почти каждый нейропептид, который он там искал. Нейропептиды можно было найти не только в рядах нервных ганглиев по обе стороны позвоночника, но и в самих концевых органах. Началась эпоха открытий, которая продолжается и по сей день, поскольку нейроучёные начали прослеживать точные связи между всеми частями тела. Новые содержащие пептиды группы нейронных клеточных тел в мозге, называемые ядрами источники большинства связей между мозгом и телом и между телом и мозгом, теперь описываются каждый день.

Приведу лишь один недавний пример. Рита Валентино из Пенсильванского университета показала, что ядро Баррингтона в заднем мозге, ранее считавшееся контролирующим только мочеиспускание (опорожнение мочевого пузыря), посылает аксоны, содержащие нейропептид CRF, вниз через блуждающий нерв аж до самой удалённой части толстой кишки, недалеко от ануса. Рита доказала, что ощущения растяжения толстой кишки (то есть чувство необходимости покакать), а также ощущения генитального возбуждения передаются обратно в ядро Баррингтона. Оттуда существует короткий нейронный путь (называемый проекцией), который соединяется с голубым пятном источником, содержащим норэпинефрин, пути удовольствия, который также очень богат опиатными рецепторами. Путь удовольствия соединяется с областью контроля этих туалетных функций, которая расположена в передней части мозга. Боже мой, неудивительно, учитывая нейроанатомические открытия Риты, что приучение к туалету наполнено эмоциональным багажом! И что люди практикуют необычные сексуальные практики, связанные с туалетным поведением! Ясно, что классические физиологи грубо недооценили сложность и масштабы нейрохимии и нейроанатомии вегетативной нервной системы. Но ограничения прошлого уступают место нашей новой способности отслеживать эти увлекательные связи.

Если мы принимаем идею о том, что пептиды и другие информационные вещества являются биохимическими веществами эмоций, их распределение в нервах тела имеет всевозможное значение, которое Зигмунд Фрейд, будь он жив сегодня, радостно указал бы как молекулярное подтверждение своих теорий. Тело это бессознательный разум! Подавленные травмы, вызванные непреодолимыми эмоциями, могут храниться в части тела, впоследствии влияя на нашу способность чувствовать эту часть или даже двигать ею. Новая работа предполагает, что существует почти бесконечное количество путей для доступа сознательного разума к бессознательному разуму и телу и их модификации, а также даёт объяснение ряду феноменов, которые рассматривали теоретики эмоций.

РАЗУМ В ТЕЛЕ: ФИЛЬТРАЦИЯ, ХРАНЕНИЕ, ОБУЧЕНИЕ, ЗАПОМИНАНИЕ, ПОДАВЛЕНИЕ

Из-за исследований, которые я описываю, мы больше не можем считать, что эмоциональный мозг ограничен классическими областями миндалевидным телом, гиппокампом и гипоталамусом. Например, мы обнаружили другие анатомические области, где существуют высокие концентрации почти каждого рецептора нейропептидов, такие места, как дорсальный рог (задняя часть спинного мозга), который является первым синапсом в нервной системе, где обрабатывается вся соматосенсорная информация. (Термин соматосенсорный относится к любым телесным ощущениям или чувствам, будь то прикосновение чужой руки к нашей коже или ощущения, возникающие от движения наших собственных органов в ходе их работы.) Не только опиатные рецепторы, но почти каждый рецептор пептида, который мы искали, можно было найти в этом месте спинного мозга, которое фильтрует все входящие телесные ощущения. Фактически, мы обнаружили, что практически во всех местах, где информация от любого из пяти чувств зрения, слуха, вкуса, обоняния и осязания поступает в нервную систему, мы найдём высокую концентрацию рецепторов нейропептидов. Мы назвали эти области узловыми точками (или, в просторечии, горячими точками), чтобы подчеркнуть, что это места, где сходится большое количество информации. Информация переносится аксонами и дендритами от многих тел нервных клеток, которые проходят рядом друг с другом или вступают в синаптический контакт.

Эти узловые точки, кажется, устроены так, что почти все нейропептиды могут иметь к ним доступ и модулировать их, выполняя свою работу по обработке информации, её приоритезации и приданию ей направления для вызывания уникальных нейрофизиологических изменений. Например, ядро Баррингтона является одной из таких узловых точек, поскольку оно содержит много рецепторов нейропептидов, и в зависимости от того, какой нейропептид занимает его рецепторы, чувства, связанные с сексуальным возбуждением или туалетными функциями, могут переключаться или модифицироваться, становиться бессознательными или перемещаться в самый высокий приоритет. Таким образом, эмоции и телесные ощущения сложным образом переплетены в двунаправленной сети, в которой каждый компонент может изменять другой. Обычно этот процесс происходит на бессознательном уровне, но он может также всплыть на поверхность сознания при определённых условиях или быть выведенным в сознание намеренно.

Вся сенсорная информация проходит процесс фильтрации, перемещаясь через один или несколько синапсов, в конечном итоге (но не всегда) достигая областей высших процессов, таких как лобные доли. Там сенсорный ввод о виде, запахе, прикосновении попадает в наше сознательное восприятие. Эффективность процесса фильтрации, который выбирает, на какие стимулы мы обращаем внимание в любой момент, определяется количеством и качеством рецепторов в этих узловых точках. Относительное количество и качество этих рецепторов определяются многими факторами, среди них ваш вчерашний опыт, детский опыт, и даже то, что вы съели на обед сегодня.

Представьте себе мозг как машину не только для фильтрации и хранения этого сенсорного ввода, но и для ассоциирования его с другими событиями или стимулами, происходящими одновременно в любом синапсе или рецепторе на пути то есть для обучения. Давайте посмотрим, как это происходит в процессе зрения, который у человека очень развит и сложен. После того как визуальный сигнал попадает на сетчатку светочувствительную часть глаза, он должен пройти через пять или более синапсов, двигаясь от задней части мозга (затылочной коры) к лобной коре. На каждом синапсе нейрофизиологические паттерны, вызванные визуальным образом, становятся прогрессивно более сложными: простые линии и края, сигнализируемые на первом синапсе, приобретают всё более богатые детали и ассоциации по мере того, как визуальный образ приближается к передней части мозга. Вы когда-нибудь думали, что узнали кого-то, по кому скучаете, в месте, где он не может находиться? Когда я путешествую, в течение нескольких миллисекунд я часто думаю, что светловолосый подросток, которого я мельком вижу в аэропорту, это мой сын Брэндон, прежде чем понимаю, что это невозможно.

В отличие от этого, обоняние более древнее, более примитивное чувство, с меньшим потенциалом для ошибочных ассоциаций, потому что оно проходит более быстрый, нефильтрованный путь в сознание. От носа до миндалевидного тела всего один синапс, который является узловой точкой, напрямую направляющей входящую сенсорную информацию всех видов в более высокие центры ассоциации в коре. Это объясняет, почему наши ассоциации с запахами так сильны и запоминаемы. На днях мой муж внезапно понял, почему у него всю жизнь была иррациональная ненависть к голубым сойкам. В семь лет он красил модель голубой сойки в замкнутом пространстве краской с отвратительным запахом, от которой его вырвало!

Используя нейропептиды в качестве сигнала, наш тело-разум извлекает или подавляет эмоции и поведение. Доктор Эрик Кандел и его сотрудники из Колледжа врачей и хирургов Колумбийского университета доказали, что биохимическое изменение, вызванное на уровне рецептора, является молекулярной основой памяти. Когда рецептор наводняется лигандом, он изменяет клеточную мембрану таким образом, что вероятность прохождения электрического импульса через мембрану, где находится рецептор, облегчается или ингибируется, впоследствии влияя на выбор нейронной цепи, которая будет использоваться. Эти недавние открытия важны для понимания того, как память хранится не только в мозге, но и в психосоматической сети, простирающейся в тело, особенно в вездесущих рецепторах между нервами и пучками клеточных тел, называемых ганглиями, которые распределены не только в спинном мозге и рядом с ним, но и по путям до внутренних органов и самой поверхности нашей кожи. Решение о том, что становится мыслью, поднимающейся до сознания, а что остаётся непереваренным мыслительным паттерном, погребённым на более глубоком уровне в теле, опосредуется рецепторами. Я бы сказала, что факт кодирования или хранения памяти на уровне рецептора означает, что процессы памяти управляются эмоциями и бессознательны (но, как и другие опосредованные рецепторами процессы, иногда могут стать сознательными).

ПАМЯТЬ И ИЗМЕНЁННЫЕ СОСТОЯНИЯ СОЗНАНИЯ: НАШИ ПЕПТИДЫ В ДЕЙСТВИИ

Ещё в мои студенческие дни, на одном из аспирантских семинаров, проводимых на кафедре психологии колледжа Брин-Мор, я слышала психолога Дональда Овертона из Темпльского университета, который задокументировал широко распространённое явление у животных, которое позже было подтверждено и у людей. Крыса, которая выучивает лабиринт или получает удар током под воздействием наркотика (который теперь можно представить как внешний лиганд, связывающийся с рецепторами в мозге и теле), будет помнить, как решить лабиринт или избежать удара наиболее эффективно, если её повторно протестировать под воздействием того же наркотика. Когда мы рассматриваем эмоции как химические лиганды то есть пептиды, мы можем лучше понять феномен, известный как диссоциированные состояния обучения или воспроизведение, зависящее от состояния. Подобно тому, как наркотик облегчает воспроизведение более раннего обучающего опыта под воздействием того же наркотика для крысы, так и пептид-лиганд, переносящий эмоции, облегчает память у людей. Эмоция эквивалентна наркотику, оба являются лигандами, связывающимися с рецепторами в теле. В повседневной жизни это означает, что положительные эмоциональные переживания гораздо чаще вспоминаются, когда мы находимся в приподнятом настроении, в то время как отрицательные эмоциональные переживания вспоминаются легче, когда мы уже в плохом настроении. Не только память подвержена влиянию настроения, в котором мы находимся, но и фактическая деятельность. Мы с большей вероятностью будем помогать другим и вести себя альтруистично, когда у нас хорошее настроение. И наоборот, если достаточно часто ранить тех, кого вы любите, они научатся чувствовать угрозу в вашем присутствии и запомнят, как вести себя соответственно. Не нужно быть экспертом по теории эмоций, чтобы признать, что существует очень тесное переплетение эмоций и памяти. Для большинства из нас самое раннее и самое позднее воспоминание это воспоминание, чрезвычайно насыщенное эмоциями.

Одна чрезвычайно важная цель эмоций с эволюционной точки зрения помочь нам решить, что запомнить, а что забыть. Пещерная женщина, которая могла запомнить, в какой пещере живёт добрый парень, который дал ей еду, с большей вероятностью станет нашей прародительницей, чем та, которая спутала её с пещерой, где жил медведь-убийца. Эмоция любви (или чего-то напоминающего её) и эмоция страха помогли бы закрепить её воспоминания. Ясно, что, подобно тому, как наркотики могут влиять на наши воспоминания, нейропептиды могут действовать как внутренние лиганды, формируя наши воспоминания по мере их формирования и возвращая нас в то же состояние ума, когда нам нужно их извлечь. Это и есть обучение. Фактически, мы показали, что гиппокамп мозга, без которого мы не можем выучить ничего нового, является узловой точкой для рецепторов нейропептидов, содержащей практически все из них.

Эмоциональные состояния или настроения производятся различными лигандами-нейропептидами, и то, что мы переживаем как эмоцию или чувство, также является механизмом активации определённой нейронной цепи одновременно во всём мозге и теле которая генерирует поведение, вовлекающее всего человека, со всеми необходимыми физиологическими изменениями, которые это поведение требует. Это хорошо согласуется с элегантной формулировкой Пола Экмана о том, что каждая эмоция переживается во всём организме, а не только в голове или теле, и имеет соответствующее выражение лица. Это часть совокупности телесных изменений, которые происходят при каждом сдвиге субъективного чувства.

Существует ли один вид пептида, специфичный для каждой эмоции? Возможно. Я думаю так, но нам предстоит ещё долгий путь. В случае ангиотензина, классического гормона, который также является пептидом, у нас есть хороший, простой пример взаимосвязи между нейропептидом и состоянием настроения, и как это состояние настроения может координировать и интегрировать то, что происходит в теле, с тем, что происходит в мозге. Давно известно, что ангиотензин опосредует жажду, поэтому если имплантировать трубку в область мозга крысы, богатую рецепторами ангиотензина, и капнуть немного ангиотензина в трубку, в течение десяти секунд крыса начнёт пить воду, даже если она полностью насыщена водой. Выражаясь химически, ангиотензин переводится как изменённое состояние сознания, состояние настроения, которое заставляет людей и животных сказать: Я хочу стакан (или корыто) воды. Другими словами, нейропептиды приводят нас к состояниям сознания и к изменениям этих состояний. Точно так же ангиотензин, воздействуя на свои рецепторы в лёгких или почках, также вызывает телесные изменения, все из которых направлены на сохранение воды. Например, будет меньше водяного пара в каждом выдыхаемом лёгкими вздохе и меньше воды в моче, выделяемой почками. Все системы работают вместе для достижения одной цели больше воды, что продиктовано эмоцией (или тем, что экспериментальный психолог назвал бы драйверным состоянием) жаждой.

Определяет ли совокупность пептидных секретов в наших мозгах и телах иными словами, наше эмоциональное состояние влиять на нашу память и поведение так, что мы неизбежно получаем то, чего ожидаем? Это интересный вопрос, который я рассмотрю далее.

СОЗДАНИЕ СОБСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ, РЕАЛИЗАЦИЯ СОБСТВЕННЫХ ОЖИДАНИЙ

Не существует объективной реальности! Чтобы мозг не был перегружен постоянным потоком сенсорного ввода, какая-то система фильтрации должна позволять нам обращать внимание на то, что наш тело-разум считает наиболее важной информацией, и игнорировать остальное. Как обсуждалось, наши эмоции (или психоактивные наркотики, которые захватывают их рецепторы) решают, на что стоит обращать внимание. Олдос Хаксли наткнулся на это в Дверях восприятия, когда назвал мозг редуцирующим клапаном. Он также был на правильном пути, когда предположил, что то, что пробивается к командному пункту, это лишь крошечная струйка того, что могло бы быть поглощено в любой момент.

Поскольку наше восприятие внешнего мира фильтруется через обогащённые пептидами и рецепторами сенсорные станции, каждая из которых имеет свой эмоциональный тон, как мы можем объективно определить, что реально, а что нет? Если то, что мы воспринимаем как реальное, фильтруется через градиент прошлых эмоций и обучения, то ответ мы не можем. К счастью, однако, рецепторы не статичны и могут менять как свою чувствительность, так и расположение по отношению к другим белкам в клеточной мембране. Это означает, что даже когда мы эмоционально застреваем, фиксируясь на версии реальности, которая нам не угодна, всегда существует биохимический потенциал для изменений и роста.

Большинство сдвигов внимания нашего тела-разума происходят подсознательно. В то время как нейропептиды фактически направляют наше внимание своей активностью, мы не участвуем сознательно в решении того, что обрабатывается, запоминается и заучивается. Но у нас есть возможность вывести некоторые из этих решений в сознание, особенно с помощью различных видов целенаправленного тренинга, разработанных именно с этой целью чтобы расширить наше сознание. С помощью визуализации, например, мы можем увеличить кровоток в части тела и тем самым увеличить доступность кислорода и питательных веществ для выведения токсинов и питания клеток. Как обсуждалось, нейропептиды могут изменять кровоток из одной части тела в другую скорость кровотока является важным аспектом приоритизации и распределения ограниченных ресурсов, доступных нашему организму.

Норман Казинс однажды рассказал мне, что он вылечил сломанный локоть (травму, которую он получил во время игры в теннис) и вернулся на корт в рекордно короткие сроки, просто сосредотачиваясь по двадцать минут каждый день на увеличении кровотока через повреждённый сустав, после того как его врач объяснил, что плохое кровоснабжение локтя причина, по которой травмы этого сустава заживают медленно.

Но я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, что я выступаю за то, что бессознательное всегда должно быть выведено в сознание во всех успешных терапиях. Фактически, бессознательный разум тела, кажется, всеведущ и всемогущ, и в некоторых терапиях его можно использовать для исцеления или изменений без того, чтобы сознательный разум когда-либо понял, что произошло. Гипноз, йогическое дыхание и многие манипулятивные и энергетические терапии (от биоэнергетики и других психотерапий, ориентированных на работу с телом, до хиропрактики, массажа и терапевтического прикосновения) всё это примеры техник, которые можно использовать для осуществления изменений на уровне ниже сознания. (Основываясь на драматизме и быстроте некоторых терапевтических преобразований, я считаю, что подавленные эмоции хранятся в теле бессознательном разуме через высвобождение лигандов-нейропептидов, и что воспоминания удерживаются в их рецепторах.) Иногда преобразования происходят через эмоциональный катарсис, общий для многих телесно-ориентированных терапий, которые фокусируются на высвобождении эмоций, застрявших в психосоматической сети, но не всегда.

Например, знаменитый психиатр и гипнотерапевт Милтон Эриксон обращался к подсознанию нескольких молодых женщин, которые, несмотря на всевозможные инъекции гормонов, оставались совершенно плоскогрудыми. Он внушил им, пока они были в глубоком трансе, что их грудь станет тёплой и покалывающей и начнёт расти. Хотя ни одна из них не могла вспомнить, что произошло в его кабинете, все они обрели грудь в течение двух месяцев, предположительно потому, что внушения Эриксона вызвали увеличение кровоснабжения их груди!

Эмоции постоянно регулируют то, что мы переживаем как реальность. Решение о том, какая сенсорная информация поступает в ваш мозг, а какая отфильтровывается, зависит от того, какие сигналы получают рецепторы от пептидов. Существует множество элегантных нейрофизиологических данных, предполагающих, что нервная система не способна воспринимать всё, но может только сканировать внешний мир на предмет материала, который она готова найти благодаря своим проводящим путям, своим внутренним паттернам и своему прошлому опыту. Верхнее двухолмие в среднем мозге, ещё одна узловая точка рецепторов нейропептидов, управляет мышцами, направляющими глазное яблоко, и влияет на то, какие образы могут попасть на сетчатку и6 следовательно, быть увиденными. Например, когда большие европейские корабли впервые приблизились к коренным американцам, это было настолько невозможное видение в их реальности, что их сильно отфильтрованное восприятие не могло зарегистрировать происходящее, и они буквально не могли увидеть корабли. Точно так же обманутый муж может не замечать того, что видят все остальные, потому что его эмоциональная вера в верность жены настолько сильна, что его глазные яблоки направлены в сторону от уличающего поведения, очевидного для всех остальных.

По мере продолжения исследований становится всё более очевидным, что роль пептидов не ограничивается вызыванием простых и единичных действий от отдельных клеточных и органных систем. Скорее, пептиды служат для того, чтобы сплести органы и системы тела в единую сеть, которая реагирует как на внутренние, так и на внешние изменения окружающей среды сложными, тонко скоординированными реакциями. Пептиды это нотная бумага, содержащая ноты, фразы и ритмы, которые позволяют оркестру вашему телу играть как единое целое. И музыка, которая получается в результате, это тон или чувство, которое вы субъективно переживаете как свои эмоции.

Март 1981 года: во время одного из моих многочисленных вечерних посещений отца в госпитале для ветеранов, когда он проходил лечение от рака лёгких, он поднял взгляд от кровати и саркастически спросил: Ну, как там продвигается лечение? Смущённая и опечаленная, я не могла встретить его взгляд. Ранее в тот день я посетила лабораторию и обнаружила, что его рак, который мутировал и вернулся в его тело после ремиссии год назад, оказался устойчивым in vitro ко всем известным химиотерапевтическим средствам. Мои собственные попытки понять его болезнь и найти лекарство выглядели столь же безнадёжными.

Всё хорошо, солгала я, пытаясь дать ему надежду, которой у меня самой не было, надежду, которая казалась мне его последним шансом каким-то образом вызвать чудесное исцеление от этой смертельной болезни. Результаты лабораторных анализов покажут, что что-то сработает. Я уверена в этом. А затем, меняя тему, сказала: Посмотри, что Ванесса сделала для тебя в школе! Он, казалось, повеселел, когда я достала радужную подвеску, которую моя пятилетняя дочь прислала, чтобы украсить комнату дедушки.

Он уже дремал, когда я повесила этот символ надежды над его кроватью, и с тяжёлым сердцем прошептала тихие извинения: Прости, папа, у науки всё ещё нет ответа.

Я знала, что даже после десятилетий интенсивных исследований практически не было прогресса в лечении за пределами высокотоксичных препаратов, разработанных до 1965 года. Чего я не знала, так это того, как яростно сообщество онкологов будет сопротивляться попыткам постороннего меня придумать новые идеи для лечения. Это будет моё первое личное знакомство с непреклонностью мышления старой парадигмы, и опыт, настолько глубоко разочаровывающий, что он дал мне возможность почти без труда избавиться от шор собственного ума. Мне предстояло войти в очень длинный, тёмный туннель отчаяния, а затем, к моей радости и удивлению, пробиться к свету, который озарит совершенно новый мир мысли.

ГЛАВА 8

ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ

СДВИГ

Это произошло в кафетерии НИЗ, зимним днём в начале 1982 года, когда последние искры моей веры во Дворец, заправил и господствующую парадигму затрепетали и начали угасать. Я сидела за обеденным столом, мой салат увядал на тарелке, я вполсилы вела словесную дуэль с учёным-альфа-самцом за то, кто получит признание за что, когда и как в нашей совместной работе. Шёл девятый месяц моей беременности Брэндоном, мой брак давал трещину, а мой отец был мёртв мне хотелось просто встать и уйти.

До смерти моего отца в 1981 году, несмотря на уроки, извлечённые из инцидента с Ласкер (и, возможно, отчасти благодаря им), я была готова бороться за награды, делать всё возможное ради шанса на большее количество цитирований и отвоёвывать территории у конкурентов. Я была готова так же, как и любой другой, разбивать один исследовательский проект на максимально возможное количество самодостаточных статей, эгоистично пренебрегая потребностями исследователей, которым могло бы быть полезно получить все новости сразу. Я научилась играть в игру под названием наука, и это пробудило во мне инстинкт выживания. Останавливаясь лишь перед тем, чтобы пожертвовать своей личной честностью и порядочностью, и всё ещё твёрдо придерживаясь своего идеала науки как поиска истины, я хорошо научилась плавать с акулами.

Но когда папа умер, я всплыла на поверхность. Впервые в своей карьере я была вынуждена увидеть связь между наукой, которой я занималась, и людьми, чьи жизни зависели от неё. Реальными людьми, а не просто статистическими...

Диагноз рак лёгких моему отцу поставили в феврале 1980 года. Это был первый случай в моей семье, когда у кого-то обнаружили опасное для жизни заболевание, и эта новость сильно меня подкосила. Однако ещё более шокирующим было узнать, что у него была особая разновидность рака, о которой я была довольно хорошо осведомлена. Мелкоклеточный, или овсяноклеточный, карцинома, названная так из-за сходства раковых клеток с маленькими зернами овса под микроскопом, это отвратительная мутация естественных процессов организма. Опухоли быстро растут и быстро распространяются, метастазируя по всему телу и обычно вызывая смерть в очень короткие сроки. Из четырёх основных типов рака лёгких, которые могут развиться у человека, около 25 процентов приходятся на мелкоклеточный, и почти 100 процентов заболевших им как и мой отец заядлые, много курящие люди.

Как только я услышала диагноз, я немедленно начала обзванивать всех, выясняя имя лучшего клинициста по мелкоклеточному раку во Дворце. Имя, которое я выяснила, принадлежало крупному игроку, который руководил огромной лабораторией в Национальном институте рака при НИЗ. По одному из многочисленных совпадений, которые, кажется, регулярно происходят в моей жизни, тот же самый доктор пытался дозвониться до меня в течение последнего месяца, но у меня никогда не находилось времени ответить на его звонки.

Но теперь он оказался на вершине моего списка. Хотя диагноз мы узнали в воскресенье, я позвонила ему домой, чтобы объяснить ситуацию и попросить о помощи. В качестве одолжения он согласился включить моего отца в свои текущие испытания, хотя возраст отца превышал ограничения протокола, и его результат не будет учитываться в данных испытаний. Но для меня это не имело значения. Даже если был лишь один шанс на миллион, что новейший экспериментальный химиотерапевтический коктейль может дать улучшение, у нас появилась надежда там, где раньше её не было, и я была благодарна.

Затем мы с доктором перешли к делу. Он звонил мне, потому что хотел продолжить исследования, которые показывали, что его клетки мелкоклеточного рака выделяют нейропептиды. Я тоже знала об этом исследовании, проведённом в 1960-х годах доктором Розалиндой Ялоу, женщиной, получившей Нобелевскую премию за свои открытия. Однако с тех пор было идентифицировано много новых нейропептидов, и онколог и его лаборатория хотели получить обновлённый пептидный профиль, показывающий, какие именно из недавно открытых пептидов секретируются. Он знал, что если и будет лекарство от мелкоклеточной карциномы, то оно должно исходить из лучшего понимания природы этих клеток и того, как они функционируют. Только тогда мы сможем определить точные молекулярные эффекты и разработать рациональное, эффективное лечение. Он также знал, что моя лаборатория была современной в области пептидов и, вероятно, была самым быстрым способом получить необходимые ответы.

Это была типичная сделка Дворца, это соглашение одной лаборатории сотрудничать с другой и отвечать на вопросы, поднимаемые ею, пример Дворца в его расцвете, науки высшего качества. Если бы я была в университете, когда поступил этот запрос, мне сначала нужно было бы написать заявку на грант, затем подать её, а затем ждать, пока цикл финансирования обернётся в мою пользу. Даже тогда у меня был бы только один шанс из пяти получить необходимые деньги. Если бы я проводила исследования в мире бизнеса, мне нужно было бы убедить акционеров или стервятников-капиталистов в их прибыльности, прежде чем что-либо могло бы произойти.

Но во Дворце нам нужно было лишь словесное рукопожатие по телефону, и сделка была заключена. Мой отец будет включён в клинические испытания онколога, а я помогу лаборатории доктора идентифицировать пептиды, секретируемые раковыми клетками. Поскольку отец служил во время Второй мировой войны, ему предоставили койку в госпитале для ветеранов в центре Вашингтона, округ Колумбия, одну из немногих коек, зарезервированных для пациентов испытаний.

В течение нескольких дней в мою лабораторию прибыли сотня крошечных пробирок, каждая содержащая крошечный, размером с гранулу, шарик, сделанный из другой клеточной линии образца клеток, взятых у пациента и с трудом выращенных в чашке Петри. Эти клеточные линии включали несколько различных видов рака лёгких от десятков пациентов. Я приступила к приготовлению пептидного экстракта каждого шарика кропотливая работа по добавлению горячего кислого раствора в определённой пропорции. Затем я переносила содержимое каждой пробирки в десять других пробирок, получив десять образцов для каждой линии клеток рака лёгких, в общей сложности тысячу пробирок. Я планировала искать десять различных пептидов, занявшись эндорфинами сама и отдав бомбезин моему бывшему постдоку Терри Муди, который теперь был в Университете Джорджа Вашингтона на другой стороне города, но который проводил исследования картирования рецепторов бомбезина, когда ещё был в моей лаборатории. Остальные восемь проектов я поручила своим друзьям-пептидчикам, которые, как я знала, были готовы провести быстрый поиск специфических пептидов. Какой ещё путь к пониманию этих раковых клеток может быть лучше, рассуждала я, чем измерять абсолютно всё? Такой подход, когда учёные идут по следу, встречается нередко и часто именуется метод тыка. Времени было мало, и жизнь моего отца зависела от моей способности быстро провести анализ. Я молилась о быстром результате.

Конечно, новый подход к лечению рака был и всё ещё остаётся отчаянно необходим. Хотя сообщество онкологов годами пытается взломать эту болезнь, она продолжает убивать всё больше людей каждый год, часто медленной и мучительной смертью, которую делают ещё более мучительной токсичные методы лечения. Высокотоксичные химиотерапевтические препараты, разработанные в 1950-х годах, убивают все быстро делящиеся клетки в организме, что означает не только раковые клетки, но и многие виды здоровых клеток. К сожалению, иммунная система естественная защитная система организма против рака сама состоит из клеток, которые быстро делятся. Таким образом, уничтожаются и болезнь, и защита от неё.

В испытаниях Национального института рака по мелкоклеточному раку лёгких был только один пациент, который оставался жив через пять лет. Большинство пациентов, получавших химиотерапию, умирали в течение двух лет. Передовая химиотерапия в те дни была не чем иным, как разными комбинациями тех же старых токсичных препаратов, вводимых по разным схемам. Если мой отец должен был выжить, я знала, что должен быть новый подход, крупный прорыв в понимании и лечении этой болезни. Но я надеялась, что химиотерапия купит ему немного времени достаточно, чтобы я могла выполнить необходимую работу.

Папа пошёл на поправку сразу после химиотерапии, и в течение нескольких недель вернулся от почти мёртвого к почти нормальному виду. У него была ремиссия, как и ожидалось, но вскоре должен был последовать рецидив, что тоже ожидалось. Я знала это, но не могла заставить себя сказать ему или моей маме. Я интуитивно верила, что ему нужна вся возможная надежда, несмотря на его естественную склонность к скептицизму. По этой причине я решила подчёркивать только хорошие новости во время моих ежедневных визитов, рассказывая ему, как продвигается гонка за поиском лекарства от его рака.

В моей лаборатории, однако, я не чувствовала себя такой оптимистичной. В рамках моего стремления понять его болезнь я погрузилась в онкологическую литературу с миллионом вопросов. Почему эти странные мелкие клетки, которые быстро делятся, так полны пептидов? Почему эти клетки так не похожи на те, что обычно встречаются в ткани лёгких? Я думала, что, если бы я только могла ответить на эти вопросы, я бы смогла спасти жизнь моего отца.

Папа вовсе не был в этом уверен. По мере того, как его состояние ухудшалось, а ремиссии сменялись рецидивами, он стоически наблюдал за моей лихорадочной интеллектуальной активностью с отстранённой улыбкой.

Когда данные от моих коллег-пептидчиков поступили, я внесла их в большую электронную таблицу и помчалась в раковую лабораторию. Никто из нас не знал, какой рак был в какой пробирке, поскольку незнание (известное как слепой протокол) было необходимой частью научного этикета. Теперь, склонившись над цифрами вместе с постдоком директора лаборатории, я пристально следила за тем, как заполнялись названия. Не потребовалось много времени, чтобы увидеть, что происходит: Каждая пробирка, содержащая линии клеток мелкоклеточного рака, характеризовалась обнаруживаемым, а иногда и чрезвычайно высоким уровнем пептида бомбезина.

Бомбезин! Меня пробрала дрожь, когда я вспомнила, как мы с Терри Муди вытащили этот самый пептид из безвестности к звёздам молекулярных нейропептидов. Сначала мы обнаружили рецептор бомбезина, а затем использовали антитела к бомбезину, чтобы найти сам пептид внутри нейронов мозга.

До этого прорыва я действовала на безумном романтизме, подпитываемом надеждой и страхом за судьбу моего отца. Но новое открытие приблизило нас к тому, чтобы на самом деле понять, что заставляет эти клетки размножаться так быстро. Если бы мы могли понять механизм этого бесконтрольного роста, возможно, мы бы нашли ключ к его остановке. Идентификация вещества, стимулирующего рост, поставила бы нас в хорошее положение для поиска антагониста, который блокировал бы это действие. Теперь я серьёзно начала думать, что у нас есть шанс найти лечение, пока не стало слишком поздно.

Я была рада возможности снова поработать с Терри, настолько приятной и продуктивной была наша работа раньше, и мы быстро приступили к попытке ответить на вопрос: было ли присутствие бомбезина ключом к бурному, быстрому размножению раковых клеток? Это было чистое предположение, но большинство клеточных факторов роста в конечном итоге оказывались пептидами после их очистки и химической идентификации. Пептидные факторы роста действуют на рецепторы в клеточной мембране, заставляя клетки делиться и размножаться как часть их нормального здорового развития. Инсулин был одним из таких пептидов; эпидермальный фактор роста (EGF) был другим. По очевидным причинам факторы роста стали областью интенсивного интереса в исследованиях рака. Если бы бомбезин был фактором роста, секретируемым опухолевыми клетками для стимулирования собственного роста, это могло бы объяснить механизм, посредством которого клетки рака лёгких так быстро пролиферируют. Когда наши исследования показали, что раковые клетки не только секретируют бомбезин, но и, предположительно, подвержены его действию, поскольку на их поверхности есть рецепторы бомбезина, мы подумали, что идентифицировали механизм. Оказалось, что бомбезин был не просто фактором роста, а аутокринным фактором роста веществом, секретируемым той самой клеткой, на которую оно действует.

Мы добросовестно сообщили наши выводы директору раковой лаборатории. Две недели спустя один из его исследователей позвонил мне и, с заметной дрожью в голосе, объяснил, как бомбезин заставил его клеточные линии расти быстрее! Он подтверждал нашу догадку, что присутствие бомбезина и рецепторов бомбезина на этих раковых клетках, должно быть, и есть причина, по которой они выходят из-под контроля!

Я была в восторге, включив его подтверждение наших выводов в конец нашей статьи, описывающей связь бомбезина с мелкоклеточным раком, которую я быстро написала для Science. Я сослалась на это как на личное сообщение от Ади Газдара, исследователя из раковой лаборатории стандартный способ признания исследований, которые ещё не были опубликованы. Я отправила статью, указав Терри первым автором, а руководителя лаборатории Института рака последним автором, а остальных распределив между ними. Когда она появилась, руководитель раковой лаборатории почувствовал, что я его обошла, использовав данные его лабораторного исследователя, что потенциально могло позволить его конкурентам использовать эту информацию и вторгнуться на его территорию. Моё собственное чувство было таково, что время имеет решающее значение. Сообщество онкологов срочно нуждалось в этой информации, и чем быстрее она выйдет, тем лучше. По моему мнению, политическая игра была второстепенной по сравнению с предоставлением наших результатов максимально широкой аудитории, и меня совершенно не волновало, кто получит признание.

Тем временем состояние моего отца серьёзно ухудшилось. Он перенёс трансплантацию костного мозга очень болезненную хирургическую процедуру, используемую, когда пациенты не реагируют на нормальные дозы химиотерапии. Иммунные клетки извлекаются из их источников в костном мозге и охлаждаются для последующей реинфузии после того, как пациент получает массивные дозы убийственной химиотерапии. Предполагается, что костный мозг не содержит раковых клеток и поэтому может быть повторно введён после того, как система очищена химиотерапевтическими препаратами, чтобы действовать как семена для выращивания новой иммунной системы. То, что остаётся от пациента после химиотерапии, ожидается, что это станет благодатной почвой для укоренения и процветания новых иммунных клеток.

В случае с моим отцом стратегия не сработала. Возможно, химиотерапия не убила все раковые клетки, и те, что остались, продолжали расти. Или, как мы должны были исследовать в дальнейшем, возможно, клетки-предшественники иммунной системы из костного мозга сами были замешаны в раковом росте и поэтому продолжали болезненный процесс после их возвращения в организм после химиотерапии.

Хотя этот последний раунд химиотерапии заставил его потерять все волосы и выглядеть измождённым, в нём всё ещё чувствовался тот задорный парень, который сыплет шутками. Я помню, как ежедневно потчевала его мегадозами витамина С в надежде противодействовать некоторой токсичности лекарств. В какой-то момент я даже предложила пригласить онколога с альтернативным лечением, о котором я читала. Но, несмотря на мои оптимистичные усилия, папа быстро терял интерес к исследованию новых путей, которые могли бы привести к его выздоровлению.

Постепенно его койку перемещали всё ближе и ближе к посту медсестёр не очень хороший знак, поскольку это означало, что они хотят вести более пристальное наблюдение. Затем последовал тяжёлый удар новость о том, что рак распространился на его мозг и потребуется лучевая терапия. До этого папа сохранял относительно высокий боевой дух, даже завоевав симпатию медсестёр тем, что постоянно играл джазовые пассажи на своей гитаре. Теперь же, с этим новым диагнозом, он моментально и безвозвратно впал в уныние. Папа был интеллектуалом, художником, и новость о том, что рак разрушает его мозг, деморализовала его, уничтожив ту небольшую надежду, которая у него оставалась. Тем не менее, он продолжил облучение.

На седьмой день лучевой терапии я заметила отчётливый сдвиг в своих собственных чувствах от надежды к онемевшей пустоте. Хотя мой мозг отставал в принятии, я интуитивно знала, что мой отец не выживет.

Той ночью, когда он прощался с моей матерью, он обратился с необычной просьбой. Я не пошла с ней в больницу в тот день, потому что, как только я потеряла надежду, я не могла смотреть ему в глаза.

Поезжай к Кэнди, неоднократно говорил он ей, пока она держала его за руки и уверяла, что так и сделает. Папа знал, что умрёт той ночью, и он хотел, чтобы моя мать была со мной, что она и сделала, когда финальный звонок поступил около 2 часов ночи.

Отец умер почти ровно через год после того, как ему поставили диагноз. Когда я пришла в госпиталь для ветеранов забрать его вещи, я заметила в ящике прикроватной тумбочки недокуренную пачку сигарет неудивительно, учитывая, насколько сильной была его зависимость. Когда я уже уходила, один из сотрудников вручил мне американский флаг, чтобы покрыть им гроб отца на похоронах. Но, помня его часто повторяемое выражение: Война для идиотов, мы не собирались его использовать. Вместо этого флаг отправился на хранение, а спустя несколько лет, вспоминая его жизнерадостный нрав и всё ещё сильно скучая по нему, мы достали его, чтобы постелить его на наш обильный стол в честь Четвёртого июля.

Что касается моего исследования, я не продвигалась недостаточно быстро. Хотя теперь у нас было некоторое дополнительное понимание того, что происходит при этом заболевании, у нас не было времени разработать метод лечения. Вместо лекарства у меня была ещё одна статья в Science и ещё один враг. Руководитель раковой лаборатории был в ярости от того, как я растратила горячую находку о росте раковых клеток, выпустив её, по его мнению, преждевременно. Я совершила немыслимое напичкала нашу статью данными, которые любой уважающий себя учёный растянул бы на три или четыре статьи, тем самым увеличив количество публикаций, не говоря уже о шансах быть цитируемым.

Именно в этот момент эпизода я оказалась за обеденным столом в НИЗ, напротив моего бывшего сотрудника, словесно сражаясь с ним за контроль над исследованием. Когда этот заправила сидел напротив меня и выдвигал требования, я была не в состоянии организовать эффективную защиту, да и не хотела. Жёстким тоном он сказал мне, что предпочёл бы полностью исключить меня и иметь дело только с Терри. Это его арена, сказал он мне недвусмысленно, и мне нужно это понять. В конце концов, он был начальником, и, если я буду хорошей девочкой, возможно, меня рассмотрят на должность научного сотрудника в будущих проектах.

Это было дежавю повторение моего последнего разговора с Солом перед тем, как я променяла Хопкинс на Дворец. И снова могущественный учёный-мужчина говорил мне, чтобы я не работала над частью исследования, которое мы начали совместно. Некоторые вещи, казалось, были слишком важны, слишком престижны, чтобы признание делилось, и с его точки зрения, очевидно, связь бомбезина с мелкоклеточным раком была одной из них.

Конечно, он мог оправдать свои причины, разыгрывая карты таким образом. По-видимому, я добавила оскорбление к травме, когда с помощью его сотрудников проверила очевидный прогноз о том, что уровень бомбезина в крови пациентов с мелкоклеточным раком лёгких должен быть повышен. Мы набили руку на анализах пептидов крови и могли делать их с закрытыми глазами, так что это было естественным и лёгким подтверждением. Я сообщила наши результаты руководителю раковой лаборатории, дав ему знать, что намерена отправить краткую статью в Lancet, престижный британский медицинский журнал, предполагая, что симптомы пациентов с этим типом рака лёгких, такие как зуд, низкая температура тела и потеря аппетита, связаны с избытком бомбезина в кровотоке.

Этот шаг оказался последней каплей, заставившей его пересмотреть любое дальнейшее сотрудничество со мной. По сей день я не знаю, была ли настоящая причина его проблемы со мной в том, что он не доверял моей работе, или он видел во мне вторжение на свою территорию, мешающее его плану медленно раскручивать наше открытие на как можно большее количество статей. Позже я заподозрила, что он отчасти руководствовался чувством, что ему было политически неблагоразумно появляться со мной на слишком многих статьях предположение, которое подтвердилось, когда он приказал удалить своё имя из статьи в Lancet. Когда она была наконец опубликована, под статьёй стояли моё имя и имя моего лаборанта с благодарностью лаборатории Института рака.

Я помню, как думала обо всём этом, сидя напротив моего обеденного оппонента, едва слушая его громовой голос, который больше часа меня распекал. Я также помню, как чувствовала поздние шевеления моего ещё нерождённого ребёнка, что делало меня странно спокойной посреди этого испытания. Возможно, послание о том, что на подходе новая жизнь, придало мне сил и позволило немного дистанцироваться от атаки, которой я подвергалась.

На следующее утро я получила от руководителя раковой лаборатории четырёхстраничное письмо, которое читалось как формальный контракт, детально описывающий, кто, что, когда и где будет делать в отношении дальнейших исследований. Я прочитала его с притупленной восприимчивостью, не имея ни малейшего намерения когда-либо утруждать себя ответом. Очевидно, мой бывший сотрудник верил, что я браконьерствовала на его территории, а я верила столь же ясно, что его территориальные манёвры, движимые самоусугубляющимся мотивом получить как можно больше признания за исследование, были тем самым, что мешало медицинской науке находить отчаянно необходимые методы лечения. Мой отец был мёртв, и у меня больше не было ни единой причины оставаться в хороших отношениях с онкологом.

Я вернулась к своим картам мозга, своим рецепторам, своим пептидам. То, что было захватывающим и осмысленным поиском ответов на вопросы, почему эти клетки рака лёгких были полны пептидов, почему они не соответствовали профилю других клеток лёгких, теперь было отложено в долгий ящик. Я фантазировала, что когда-нибудь это будет возрождено, возможно, в то время, когда холодная амбициозность будет значить меньше, чем искренне мотивированный поиск истины.

Но сейчас я оставила это, вспоминая об этом лишь в те моменты, когда с болью думала о своём отце и о том, как тщетно пыталась спасти его жизнь.

СВЯЗЬ

Однако моя усталость и разочарование вскоре рассеялись, когда я начала новое интеллектуальное путешествие, которое началось со случайной светской встречи, набрало обороты, вовлекая меня в очередной важный поиск лекарства от болезни, и имело такой импульс, что поддерживало меня через критику и невзгоды, по сравнению с которыми то, что я уже пережила, показалось бы незначительным. Я встретила доктора Майкла Раффа осенью 1982 года в ныне несуществующем баре Дворец клубе и месте для возлияний утомлённых наукой умов, расположенном в каменном доме, находившимся прямо за территорией кампуса. Рядом с кафетерием, это была самая нейтральная точка во Дворце, плодотворное место, где обычные границы исчезали, и беседа текла свободно.

Я редко туда заходила, но однажды поздним вечером, через несколько месяцев после того, как мое расставание с Агу было оформлено, я заглянула туда по внутреннему наитию. С новорождённым ребёнком, надёжно устроенным в переноске на моей груди, я чувствовала себя совсем не гламурно и не сексуально. Но у меня было предчувствие, поднимаясь по лестнице в главный зал, что я вот-вот встречу кого-то очень интересного.

Я почувствовала, что меня тянет к дальнему концу барной стойки, где двое молодых, симпатичных постдоков оживлённо беседовали. Между нами промелькнули кое-какие дружелюбные взгляды, и я поняла, что они узнали меня. Это Кэндис Перт, прочитала я по губам одного из них. Вскоре мы все разговорились.

Майкл Рафф и Рик Вебер, как я узнала, вместе учились в аспирантуре на иммунологов, а теперь набирались опыта в качестве постдокторантов во Дворце. Майкл позже рассказывал мне, что запомнил меня по научно-популярному фильму по телевидению, где я рассказывала, как эндорфины из яичек вызывают спазмы семявыводящего протока при оргазме. Должна признаться, моё женское эго взлетело до небес при мысли, что я буду играть роль альфы, старшей и мудрой женщины-учёного по отношению к этим бета-самцам. Но что действительно взволновало меня, так это то, что оба парня были иммунологами. Поскольку у меня уже давно была идея о том, что шизофрения может быть аутоиммунным явлением, я давно хотела расспросить знающего иммунолога.

Специальностью Рика было изучение химии молекул антител губчатых веществ, вырабатываемых определёнными клетками иммунной системы для распознавания и уничтожения вторгающихся патогенов (возбудителей болезней), которые угрожают организму. Рик красноречиво описывал, как эти антитела вибрируют и меняют форму, сталкиваясь с бактериями, вирусами или опухолевыми клетками, прикрепляясь к ним и выводя их из системы. Мы все от души посмеялись, когда он описал сцену из фильма Фантастическое путешествие, где Ракель Уэлч попадает в кровоток и её окружает рой антител, каждое из которых идеально подогнано, чтобы прильнуть к её потрясающей груди.

Майкл, казавшийся более тихим, более сдержанным, интересовался клеточной частью иммунной системы, в частности, высокоподвижными клетками-мусорщиками, известными как макрофаги, чья функция очищать кровь от мусора, остающегося после битвы по уничтожению захватчиков. Он рассказывал о том, как поедание грязи лишь одна из функций этих клеток. Они также играют ключевую роль в восстановлении тканей организма, создавая ткани, когда это необходимо, и управляя химическим и клеточным каскадом, который приводит к заживлению. Майкл начинал задаваться вопросом, как они делают всё это без какой-либо способности общаться друг с другом или с остальным телом, вопрос, который нисколько не беспокоил других иммунологов.

Как и Майкл, я тоже вынашивала в своём воображении радикальные идеи. Одна из них касалась моего предчувствия, что шизофрения может быть результатом аутоиммунной реакции, явления, при котором иммунные клетки сходят с ума и атакуют часть самого организма, а не захватчиков, которых они должны атаковать. При шизофрении, предположила я, иммунные клетки выделяют антитела, которые нацелены на клетки мозга через их рецепторы. Забыв об осторожности и доверившись своему чутью, что Майк и Рик достаточно молоды и открыты, чтобы последовать за мной, я выложила это прямо: Я хочу найти настоящее лекарство от шизофрении, объявила я, заметив, как резко изменилось их внимание. Моя идея в том, что болезнь вызвана выработкой антител против рецепторов клеток мозга.

Наступило задумчивое молчание, пока они обдумывали эту возможность.

Вы, ребята, знаете, есть ли способ это проверить? спросила я неуверенно.

Мы договорились исследовать гипотезу. Первым шагом было бы научить их науке о рецепторах мозга, а им научить меня иммунологии проект, который мы начали в тот же день в баре! Я не знала тогда, что сделка, которую мы только что заключили, ознаменовала начало сотрудничества, которое принесёт много плодов, объединив наши две области для создания нового подхода к исцелению и лечению болезней. Исследования, которые мы проведём, выйдут за рамки шизофрении, временно оставив её в стороне, пока мы будем изучать связь между нервной и иммунной системами, разумом и телом применительно к раку и СПИДу, возвращаясь к вопросу о шизофрении лишь годы спустя.

Вскоре после нашей встречи в клубе мы втроём начали часто тусоваться вместе. Однажды днём мы ехали в открытом джипе Рика, когда он протянул мне статью из журнала.

Посмотри на это, Кэндис, сказал он. Это написал мой приятель Эд Блэлок из Техасского университета.

Что это? спросила я, потому что слишком сильно трясло, чтобы прочитать название.

Он обнаружил, что иммунные клетки вырабатывают эндорфины.

Правда? сказала я, замешкавшись, пока эта ошеломляющая информация оседала в моём сознании. Этот парень знает, что делает?

Выглядит абсолютно убедительно, ответил Рик. Прочитай сама.

Рик остановил джип, и мы с Майком, склонившись над моим плечом, прочитали статью. Блэлок, иммунолог, учившийся в аспирантуре вместе с Майком и Риком всего несколькими годами ранее, изучал интерфероны пептиды, которые вырабатываются определёнными белыми кровяными клетками, известными как лимфоциты. Подобно антителам, интерфероны призваны бороться с вторгающимися патогенами и, таким образом, помогают сохранять целостность организма. В своих исследованиях Блэлок заметил, что интерфероны иногда имитируют активность гормонов наблюдение, которое побудило его поместить лимфоциты в чашку Петри и стимулировать их к выработке интерферонов, чтобы посмотреть, не вырабатывают ли они одновременно что-то ещё. К его шоку и удивлению, он обнаружил, что лимфоциты также секретируют изменяющий настроение пептид эндорфин, а также АКТГ гормон стресса, который, как считалось, вырабатывается исключительно гипофизом, главной железой эндокринной системы.

Боже мой! воскликнула я. Если этот парень прав, это делает иммунную систему похожей на плавающую эндокринную систему, на кучу крошечных гипофизов!

В своём возбуждении мы быстро пришли к возможному выводу: иммунная система общается не только с эндокринной системой, но и с нервной системой и мозгом, используя химический механизм, состоящий из нейропептидов (эндорфинов) и их рецепторов для кодирования информации. Но должно было пройти много этапов около двух лет между формулированием этого предчувствия и обретением достаточной уверенности, чтобы опубликовать это.

По мере того, как новость об открытии Блэлока распространялась, очень немногие из моих коллег разделяли мой энтузиазм. Они либо игнорировали Блэлока, либо отвергали его как ошибающегося. Этого следовало ожидать. Всякий раз, когда что-то не вписывается в господствующую парадигму, первоначальной реакцией большинства является отрицание фактов. Предположить, что системы, исторически определяемые как раздельные, на самом деле взаимосвязаны, было разрушением парадигмы в лучшем виде! Некоторое время после своего открытия, куда бы Блэлок ни пошёл, он слышал шёпот обвинений: Небрежная работа! Артефакт! Грязные пробирки! И это продолжалось до тех пор, пока количество лабораторий, повторивших наблюдение Блэлока, не стало слишком большим, чтобы их игнорировать. То, что он увидел, не было артефактом (т.е. продуктом самого эксперимента). Наконец, в 1983 году статья в Nature признала наличие пептидов мозга в иммунной системе, но предупредила научное сообщество против тех радикальных психофармакологов, которые могли бы преждевременно истолковать эту работу как означающую, что нет такого состояния ума, которое не отражалось бы состоянием иммунной системы. Рик, Майк и я с гордостью приняли это прозвище, с тех пор называя себя радикальными психофармакологами.

Но даже когда вес улик вынудил критиков Блэлока принять данные, у этих критиков всё равно не было намерения рассматривать, как эти данные бросают вызов установленному взгляду на организм.

Как начинающий радикальный психофармаколог, который не колеблясь игнорировал традиционные границы в поисках истины, я немедленно погрузилась в расширение и изучение последствий работы Блэлока.

Майкл, чьей основной базой был Стоматологический институт в НИЗ, временно перешёл в мою лабораторию, чтобы мы могли работать вместе. Рик часто присоединялся к нам. Первая идея, которую мы исследовали, заключалась в том, что если иммунные клетки секретируют эндорфины, то, вероятно, на поверхности иммунных клеток есть опиатные рецепторы. Я знала, что было опубликовано много статей, в которых утверждалось, что на иммунных клетках есть опиатные рецепторы; одну из них даже написал Педро Куатекасас, мой бывший учитель в Хопкинсе. Он обнаружил опиатные рецепторы на иммунных клетках, используя традиционный метод измельчи и свяжи для выделения рецепторов, но его статья, как и несколько других, была проигнорирована из-за различных аномалий. Опять же, такого рода открытия намного опережали то, что допускала текущая парадигма. Рецепторы мозговых пептидов на иммунных клетках? Да что это вообще такое? Для интереса к этому надо было быть отчаянным психоиммунологом научным направлением, которого во времена статьи Педро ещё и в помине не было!

Мы решили выбрать более убедительный путь, который нашим коллегам будет труднее игнорировать. Мы собирались доказать нашу гипотезу с помощью того, что называется функциональным анализом анализом, который выявляет специфическую и измеримую активность, а не просто показывает рецептор. Главный вопрос, который мы задали: какая функция клетки меняется в результате связывания?

В рамках своей работы по воспалению тканей в Стоматологическом институте Майкл изучал процесс, известный как хемотаксис, способность клетки улавливать запах пептида с помощью рецепторов на своей поверхности, буквально идти по его следу и перемещаться туда, где пептид наиболее концентрирован, пока она не сможет связаться с пептидом, после чего пептид начинает свою работу по управлению деятельностью клетки. Мы решили использовать хемотаксис как инструмент для демонстрации действия опиатов и их рецепторов на иммунных клетках.

Для этого мы выбрали десять различных опиатных препаратов, включая различные эндорфины, и показали, что иммунные клетки хемотаксируют к ним в том же порядке относительной активности, в котором они связываются с рецептором. Позже мы расширили эту работу и показали, используя тот же метод, что на иммунных клетках существуют рецепторы практически для каждого пептида или лекарства, которое мы идентифицировали в мозге, таких как валиум, субстанция P и многие другие.

Мы опубликовали наши результаты и перешли к следующему логическому вопросу, который был обратным только что нами решённому: если нейропептиды есть в иммунной системе, найдём ли мы иммунопептиды в нервной системе? Поиск коррелятов в мозге для пептидов, изначально обнаруженных в других частях тела, был тем, чем наша лаборатория занималась годами, поэтому мы решили изучить это. На этот раз, работая с Майком и ещё одним иммунологом, Биллом Фарраром, сотрудником из института рака, я выбрала интерлейкин-1 в качестве нашей первой цели иммунопептида.

IL-1, как его называют на жаргоне, представляет собой полипептидный гормон, вырабатываемый в основном макрофагами в иммунной системе, и является одним из пятидесяти с лишним идентифицированных пептидов, которые опосредуют воспалительные реакции, вызванные травмой или активированной иммунной системой. В молекулярном каскаде IL-1 вызывает лихорадку, активирует Т-клетки, индуцирует сон и мобилизует резервы организма для борьбы с патогенными захватчиками с максимальной эффективностью.

И действительно, рецепторы интерлейкина-1 присутствовали во многих областях мозга это были вторые обнаруженные там рецепторы иммунопептидов. (Первым был обнаружен Thy-1 (тимусный антиген), и мы с Риком Вебером и Джоанной Хилл провели ауторадиографическое картирование, показавшее характер его распределения в мозге.) Мы нисколько не удивились, но иммунологи, которые ранее знали только о присутствии рецепторов IL-1 в гипоталамусе, где их давно признали причиной лихорадки, были весьма озадачены тем фактом, что рецепторы IL-1 также находятся в коре и высших центрах мозга (в основном на глиальных клетках и жёстких мембранах вокруг мозга). Сегодня мы знаем, что многочисленные возможно, все пептиды, открытые иммунологами, могут вырабатываться в мозге при некоторых обстоятельствах и действовать на рецепторы в мозге.

То, что мы теперь видели, было ошеломляющим и очень революционным. Иммунная система была потенциально способна как отправлять информацию в мозг через иммунопептиды, так и получать информацию от мозга через нейропептиды (которые связываются с рецепторами на поверхности иммунных клеток). Наша работа подтвердила выводы Блэлока, неопровержимо указывая на существование химического механизма, посредством которого иммунная система может общаться не только с эндокринной системой, но и с нервной системой и мозгом. Предыдущие работы, проведённые мной и моими коллегами, довольно убедительно продемонстрировали, что мозг общается со многими другими системами организма. Но иммунная система всегда считалась отдельной от других систем. Теперь у нас было окончательное доказательство того, что это не так.

ПОТЕНЦИАЛ

Весной 1983 года Майкл и я решили, что мы влюблены. Многие часы, проведённые нами в тесной совместной работе в лаборатории, безусловно, способствовали этому счастливому состоянию, но наш союз был больше, чем просто интеллектуальным слиянием. Мы узнали друг в друге то, что обещало новое направление, общий квест, основанный на желании выйти за пределы общепринятого и создать нечто большее, как в личном, так и в научном плане. Это стало нашей связью, которая сослужила нам хорошую службу в последующие годы, когда без поддержки и силы, которую мы давали друг другу, мы ничего не смогли бы сделать.

Я помню момент, когда поняла, что у нас с Майклом есть будущее, хотя в самых смелых своих фантазиях я не могла бы предположить, что ждёт нас впереди. Я стала довольно часто бывать в клубе, часто встречаясь в неформальной обстановке с Майком, Риком и другими друзьями. Майк неделю отсутствовал в лаборатории и в свой первый рабочий день договорился встретиться со мной в нашем обычном уголке, чтобы обсудить работу, которую мы делали вместе. Я подняла глаза, когда он скользнул в кабинку, и заметила, что его глаза стали шире, яснее и глубже, и он казался осознанным в той степени, которой я раньше не замечала.

Ничего себе, Майк, где ты был? не удержалась я от вопроса. Ты выглядишь как другой человек!

Он улыбнулся и своим сдержанным тоном рассказал мне, что был на недельном семинаре по биоэнергетике.

Это было здорово, ответил он с энтузиазмом. Мы делали разные упражнения и издавали разные звуки. Я не могу поверить, насколько лучше я себя чувствую!

Биоэнергетика, продолжил он, была видом альтернативной терапии, созданной Александром Лоуэном и вдохновлённой Вильгельмом Райхом. Это была тема, которую вы вряд ли ожидаете услышать от двух обитателей Дворца, особенно учитывая, что Райх был изгнан из царства настоящей науки за свои дикие и сумасшедшие эксперименты с человеческой сексуальной энергией, но я была заинтригована и потребовала подробностей. Биоэнергетическая терапия, продолжал Майк, использует различные физические позы и упражнения для доступа к глубоко запрятанным эмоциональным травмам или блокам. Теория заключалась в том, что эти эмоции заперты в физическом теле и могут быть освобождены только физически, с помощью движений, сопровождаемых громкими экспрессивными звуками. Результатом было более свободное, более обильно текущее чувство энергии то, что я воочию видела в преображённом облике Майка.

Пока мы говорили, я поделилась с ним некоторыми своими формальными и неформальными личными экскурсиями в опыт взаимодействия разума и тела. Один из них произошёл в 1977 году, когда я прошла обучение EST (Erhard Seminars Training) ЭСТ психологический тренинг терапевтической направленности, основанный Вернером Эрхардом в США 70-х годов, по рекомендации коллеги из НИЗ. Семинары личностного роста ЭСТ были популярны в семидесятых и проводились в течение двух уик-эндов, когда до двухсот человек втискивались в банкетный зал отеля, буквально изолированные на долгое время с небольшими перерывами. Хотя сначала я очень скептически относилась к этому, я решила полностью погрузиться в тренинг, намереваясь получить полный опыт и уже потом составить своё мнение. Команда чувствительных, хотя и доминантных тренеров вела нас через различные упражнения: от управляемых визуализаций до конфронтационных диалогов и умопомрачительных исследований природы реальности. В какой-то момент я стала свидетельницей того, как изменилось физическое тело женщины. Когда она заново пережила травму инцеста, похороненную на годы, её сгорбленное плечо, которое у неё было с детства, казалось, спонтанно трансформировалось, исцеляясь на наших глазах.

Я вышла из тренинга с одним выводом: Бог находится во фронтальной коре! Поскольку эта часть мозга даёт нам способность принимать решения и планировать будущее, вносить изменения, контролировать свою жизнь, фронтальная кора показалась мне единственным способом объяснить то, что я видела и испытала. Она показалась мне Богом внутри каждого из нас. В течение следующих нескольких недель я боролась за то, чтобы интегрировать этот замечательный опыт, пытаясь пересадить его чистую поэзию в своё научное мышление, в то время как Агу смотрел с подозрением и тревогой. Оглядываясь назад, я понимаю, что во время тренинга со мной произошло то, что я впервые в жизни напрямую испытала свои собственные настоящие эмоции. Лишение сна и пищи сломало мои защиты, позволив мне соприкоснуться с тем, что я действительно чувствовала моей печалью, одиночеством, гневом, а также моей радостью и любовью к людям. Я обрела новую свободу чувствовать и новую веру в будущее, и то и другое придавало мне сил во время истории с Ласкер и последовавшего за ней периода остракизма.

Я начинала понимать, что Майк, как и я, был готов позволить своей жизни быть расширенной и обогащённой наукой, которой он занимался, исследуя в реальной жизни то, что видел под микроскопом, редкое качество для учёного, особенно во Дворце. Идея о том, что к разуму и телу можно относиться как к единому целому, что к эмоциям можно получить доступ через тело, а не только через разум, для исцеления, и что результат этого может значительно улучшить здоровье организма всё это соответствовало нашим глубочайшим инстинктам.

В тот день меня осенило, что я нашла настоящего спутника, родственную душу и, возможно, даже сообщника, с которым смогу исследовать совершенно новую и захватывающую область. Чувство, как оказалось, было полностью взаимным, и вскоре после этого мы начали встречаться. Недолго думая, Майкл и я стали парой, демонстрируя нашими отношениями союз двух отдельных дисциплин, который вскоре должен был перерасти в совершенно новую область науки, ту, что должна была драматически преодолеть и исцелить разрыв между разумом и телом, укоренившийся в западной медицине на протяжении более двухсот лет.

Моё собственное естественно развивающееся осознание сделало меня восприимчивой к следующему радикальному сдвигу в моём сознании. Это произошло однажды, когда я помогала Майклу разбирать багажник его машины и наткнулась на экземпляр книги Нормана Казинса Анатомия болезни. Я взяла книгу домой и за один присест, практически проглотила её, настолько убедительной была гипотеза и насколько близко она перекликалась с моими собственными зарождающимися мыслями в то время. Казинс, редактор крупного литературного журнала The Saturday Review, которому был поставлен диагноз опасного для жизни заболевания, что заставило его усомниться во всём фундаменте западной медицины. Хотя сам он не был врачом, он имел несколько столкновений с медицинским сообществом в качестве пациента и пришёл к довольно разумным выводам о его недостатках. Отказавшись от той небольшой помощи, которую предлагали его врачи, Казинс выписался из больницы и поселился в отеле, где засел с коллекцией видео Чарли Чаплина и буквально отсмеял себя до выздоровления. Он интуитивно чувствовал, что телу нужно было жизнеутверждающее, радостное переживание смеха. Он предположил на основе этого опыта, что состояние ума, мысли и чувства, которые полностью игнорировались медицинской моделью, на самом деле сыграли важную роль в его выздоровлении. Он даже постулировал, что смех вызвал высвобождение эндорфинов, которые, улучшив его настроение, каким-то образом привели к полной ремиссии его болезни.

Я ловила каждое слово. Действительно, он говорил на моём языке, и я могла соотнести его опыт с собственным. Как и он, я решила действовать по-своему, когда после одних высокотехнологичных, сильно нашпигованных наркотиками больничных родов и вторых естественных родов, снова в больничной среде (что потребовало от меня постоянной борьбы с непрекращающимся потоком неестественных вмешательств), я решила рожать третьего ребёнка дома. Вместо смеха моей волшебной палочкой стало дыхание проверенная, безотказная стратегия для высвобождения эндорфинов и подавления боли. Очевидно, что именно на это полагались предыдущие поколения женщин во времена до внутривенных вливаний и синтетических обезболивающих. И они, и их дети, должно быть, чувствовали себя лучше благодаря этому опыту, как, безусловно, чувствовала себя и я.

Хотя я сомневалась в утверждении Казинса, что эндорфины также являются ключом к целительной силе смеха, у меня не было сомнений, что он напал на что-то замечательное. Внезапная вспышка озарения поразила меня: вот они, прямые следствия всех наших усилий по пониманию нейропептидов химических веществ мозга, отвечающих за настроение и поведение, по прослеживанию химических путей, по которым они общаются с иммунной системой и всеми другими системами организма! Казинс говорил, что работа, которой я занималась всё это время, указывает на новый путь к исцелению. С этим новым пониманием во мне что-то проснулось, заставив меня ясно увидеть то, что я едва разглядела, когда умирал мой отец и я спешила понять его состояние что наука о рецепторах может привести к совершенно новому способу понимания и лечения рака и других заболеваний. На интеллектуальном уровне я чувствовала, что сбрасываю старую кожу, последние остатки старого парадигмального мышления.

ЗАМЫСЕЛ

Однажды необычно тёплым весенним днём мы с Майком катались на моём кабриолете Fiat по Рок-Крик-Парку в поисках идеального места, чтобы насладиться на траве бутылочкой пива и друг другом. Наш разговор переключился на исследования, которые я провела в попытке спасти отца от рака лёгких. Тайна связи мелкоклеточного рака и бомбезина всегда была у меня в голове, и теперь, когда Майкл слушал, я могла вслух удивляться, зачем вообще раковой клетке лёгкого секретировать пептиды. Вдруг Майкл выпалил: Может быть, потому что раковые клетки на самом деле макрофаги!

Как только слова слетели с его губ, я мгновенно испытала то чувство, которое возникает, когда знаешь, что безумная идея верна. Теперь, более чем когда-либо, я была готова доверять своей интуиции и с энтузиазмом планировать эксперименты на её основе, что мои коллеги часто отвергали как ненаучное.

К тому времени у меня накопились кое-какие знания о макрофагах, потому что эти белые кровяные клетки были страстью Майкла. Общепринятая точка зрения заключалась в том, что макрофаги предназначены для выполнения очень простых функций. Если вы, например, занозите палец, полчища макрофагов обрушиваются на вторгшиеся бактерии, пожирают их, выделяя ферменты для переваривания мусора, а затем утилизируют его. В лёгких содержатся макрофаги, функция которых всасывать всю грязь (пыльцу, пыль, углеродные частицы и другие химические вещества), которую мы вдыхаем. Теоретически, если бы вы наполнили нормальное лёгкое водой, встряхнули его и перевернули, оттуда хлынули бы миллиарды макрофагов. Если бы вы сделали то же самое с лёгким курильщика, макрофагов было бы в десять раз больше.

Но то, что предлагал Майкл, было блестяще невероятным. Он предположил, что мелкоклеточная карцинома это не вопрос превращения нормальных клеток лёгкого в раковые (традиционный взгляд), а, вместо этого, проистекает из макрофагов, которые были привлечены в лёгкие, чтобы очистить грязные остатки от курения. Каким-то образом целительная работа макрофагов пошла ужасно неправильно, и макрофаги мутировали, став злокачественными. Это была идея, которую мог бы предложить только тот, кто видел за пределами господствующей парадигмы. Хотя Майкл был хорошо подкован в литературе и даже в неопубликованных размышлениях в области иммунологии, в его мышлении всё ещё оставалось место для слова каким-то образом.

Будучи самой не иммунологом, я могла позволить себе быть столь же непредвзятой. Более того, будучи влюблённой, я всегда находила выражение Майкла каким-то образом ужасно правдоподобным. Но это было каким-то образом, которое мы могли проверить дикое предположение, которое подтвердилось бы или нет простым экспериментом. Именно за такие шансы меня и научили хвататься, независимо от того, что утверждала литература.

Мы разработали экспериментальный подход тем же днём в Рок-Крик-Парке. В тот же миг, как Майкл произнёс слово макрофаг, я ухватилась за него и съехала на обочину дороги. С радостью мы выпрыгнули с упаковкой из шести бутылок пива в руках, плюхнулись на траву с блокнотом и ручкой и начали мозговой штурм науки. Мы так увлеклись нашей дискуссией, что не заметили приближающегося полицейского, который внезапно приказал нам отдать пиво и выписал штраф. К его крайнему раздражению, мы едва обратили на него внимание, настолько опьянены были новой идеей о том, что мелкоклеточный рак лёгких может быть случаем мутировавших макрофагов.

РАБОТА

Потребовался год, чтобы закончить работу. Наше предположение состояло в том, что если эти клетки рака лёгких на самом деле были макрофагами, то они должны выглядеть и действовать как макрофаги. У них было очень мало общего с нормальными клетками лёгких, что и было нашей первой подсказкой. Если они действительно были макрофагами, это объяснило бы, как они так быстро размножались и так широко перемещались (метастазировали) оба этих действия обычно ассоциируются с макрофагами и гораздо более типичны для мелкоклеточного рака по сравнению с другими типами карциномы лёгких. Наша исследовательская стратегия заключалась в использовании антител, которые обычно связываются с макрофагами, чтобы увидеть, связываются ли они также с раковыми клетками. Мы разработали простой метод обнаружения связывания антител с рецепторами на раковых клетках. Если бы на поверхности мелких клеток были те же рецепторы, что и на макрофагах, то, вероятно, они и были макрофагами.

Мы забрали раковые клетки из банка тканей в Роквилле, штат Мэриленд, где две разные линии мелкоклеточных опухолей были оставлены на хранение... моим старым сотрудником Ади Газдаром, который вырастил их, работая в лаборатории врачом моего отца. Я нашла ироничным, почти поэтическим воздаянием, что, если бы образцы не были оставлены там, проверка нашей гипотезы застопорилась бы. Но с точки зрения этого выдающегося исследователя, полагаю, это был его кошмарный сон: аутсайдеры под предводительством неудержимой Перт вторгаются в его область и используют клеточные линии, созданные в его лаборатории, чтобы доказать идею, которая не пришла ему в голову. Мы действовали в глубочайшей секретности, отчасти чтобы оставаться в тени и не попадать под обстрел, а отчасти потому, что ещё не знали, была ли наша идея безумной или грандиозной.

Майкл с головой ушёл в проект. Используя модифицированную версию исходного анализа опиатных рецепторов, он проанализировал раковые клетки, чтобы идентифицировать их рецепторы. Он часами выполнял большую часть работы, используя старую, списанную машину Triple M, найденную в подвале Стоматологического института, и приносил данные ко мне домой вечером. Даже несмотря на то, что машина имела большую трещину, которую Майклу приходилось постоянно заливать силиконовой массой для поддержания вакуума, Triple M обеспечивал быстрый и грязный метод получения наших результатов.

Мы засиживались допоздна, скрупулёзно изучая данные, пытаясь свести длинные столбцы чисел к нескольким фактам, в которых мы могли быть уверены. Хотя мы держали язык за зубами о том, что находим, не желая, чтобы онкологи пронюхали о наших действиях и обвинили нас в браконьерстве на их территории, они в конце концов услышали слухи о нашей работе. А мы, в свою очередь, услышали слухи, что они, возможно, тоже работают и получают данные, похожие на наши. Но ни те, ни другие не могли связаться друг с другом, чтобы помочь процессу, по всем тем же старым причинам власть, эго и территория.

В отличие от нашей лаборатории, их была огромной, гигантской машиной, выдающей данные, измеряющей всё и вся, что можно было измерить в мелких клетках, без конкретной гипотезы, которая бы ими руководила. Мы же, напротив, были двумя людьми с определённой гипотезой: эти раковые клетки каким-то образом связаны с макрофагами. Более сосредоточенные, чем исследователи рака, мы решили искать только те маркеры, которые имели отношение к нашей теории.

ДОСТАВКА

Эврика! Это сработало.

Анализ Майкла чётко продемонстрировал, что антитела к макрофагам связались с раковыми клетками, и мы пришли к выводу, что эти раковые клетки лёгких слишком сильно похожи на макрофаги, чтобы это было простым совпадением. Антитела к макрофагам связались с раковыми клетками, потому что эти клетки были макрофагами или, точнее, мутировавшими макрофагами. Мы также пришли к выводу, что раковые клетки изначально возникли не из клеток лёгких, а из макрофагов, которые мигрировали в лёгкие из костного мозга, чтобы участвовать в очистке и восстановлении повреждённых тканей. Где-то на своём пути между костным мозгом и лёгкими они мутировали и превратились в раковые опухоли, которые метастазировали и распространялись повсеместно, в конечном итоге вызывая смерть.

Ошеломляющее следствие нашего исследования, настолько радикальное, что пугало даже нас, заключалось в том, что существует чёткая связь между раком, иммунной системой и токсичностью в организме. Оказалось, что мелкоклеточный рак лёгких это заболевание, полностью связанное с токсичным состоянием организма. Грязь в лёгких от курения сигарет (и, предположительно, от других форм загрязнения) заставляла иммунную систему переходить в гиперреакцию в виде направления всё новых и новых макрофагов для попытки исправить повреждения ситуация, которая не могла продолжаться вечно без каких-либо мутаций или ошибок в ДНК этих клеток. В конце концов, мутировавшие клетки теряли способность выполнять свою работу и начинали бесконтрольно расти в ответ на пептидные гормоны, такие как бомбезин, метастазируя по всему телу, следуя за пептидными сигналами. Статья с описанием этого исследования, Происхождение мелкоклеточного рака лёгких у человека, была принята престижным журналом Science и появилась в сентябре 1984 года первая из многих статей Раффа и Перт.

Хотя мы не осмелились включить эту спекуляцию в статью, мы задавались вопросом про себя: нашли ли мы основной механизм, объясняющий, как рак является реакцией на токсичность от загрязнителей окружающей среды в воздухе и химических добавок в диете? Эта связь давно подозревалась, но мало исследовалась раковым сообществом, и теперь мы видели механизм, с помощью которого её можно было объяснить.

Предпочитая более тщательно изучить эту конкретную спекуляцию, прежде чем публиковать её, мы использовали наши заключительные абзацы, чтобы открыть столь же спорную возможность относительно взаимосвязи между тремя ключевыми системами организма. Мы суммировали данные, предполагающие, что те же пептиды, обнаруженные в мозге, также обнаруживаются в иммунной системе, и что нервная, эндокринная и иммунная системы функционально интегрированы в то, что выглядит как психогуморально-эндокринная сеть. Это было ключевое осознание, которое теперь впервые появилось в печати. Мы смело постулировали, что эту сеть следует серьёзно рассматривать при объяснении патологии не только рака, но и других болезненных состояний теория, которая вскоре стала основой для зарождающейся области психонейроиммунологии (часто сокращаемой как ПНИ).

В ходе нашего исследования мы увидели, что мозг, железы, иммунная система, действительно весь организм, объединены в замечательную систему, координируемую действиями дискретных и специфических молекул-посредников. Эти открытия побудили нас задать несколько интересных вопросов: общается ли эндокринная система с иммунной? Да, Блэлок уже показал это, поэтому мы решили, что нет ничего слишком тревожного в том, чтобы повторить это, несмотря на то, что Блэлока всё ещё считали практически еретиком в своей области. Общается ли иммунная система, посредством этих пептидных посредников, с нервной системой или мозгом? Да, существует множество способов, которыми пептиды из иммунных клеток могут влиять на мозг через действие на пептидные рецепторы в кровеносных сосудах мозга, на окружающих мембранах или даже на самих нейронах (клетках мозга)! Но мы также должны были рассмотреть более тревожный вопрос в результате нашего исследования: общается ли мозг с иммунной системой? И имеет ли это значение для распространения раковых опухолей или для противоопухолевого иммунного ответа? В то время было едва приемлемо предполагать, что тело влияет на разум, но даже намекнуть, что разум может влиять на тело... ну, это слишком отдавало бы ментальным контролем над материей, и осмелиться на это могли только помешанные калифорнийцы и малоизвестные русские, по крайней мере в 1984 году!

Но Майкл и я знали, что то, на что мы смотрели, было невероятно разрушительным для парадигмы и революционным роль, которую разум играет в росте и развитии раковых опухолей. Когда мы систематизировали наши выводы в статье, мы могли сослаться лишь на несколько работ, затрагивающих эти идеи, и то лишь в зачаточной и фрагментарной форме. Мы были не одиноки сомневаясь в старой статической модели, но никакого связного синтеза не было возможно; действительно, многих ключевых данных до того момента просто не существовало. Это и был наш вклад и всё это было связано с тем, что мы обнаружили о нейропептидах, опираясь на работу, которую я вела десять лет.

Нейропептиды те химические вещества, которые секретируются мозгом и, как известно, опосредуют настроение и поведение явно подавали сигналы раковым клеткам через их рецепторы, заставляя их расти и перемещаться (метастазировать) в разные части тела. В случае мелкоклеточного рака лёгких пептидным механизмом, казалось, был бомбезин (а не эндорфины), который мог притягивать раковые клетки посредством хемотаксиса, закрепляться на их рецепторах, а затем программировать их рост и деление.

В последующей статье 1985 года мы размышляли: может ли избыточная или неадекватная выработка нейропептидов, высвобождаемых иммунной системой, или мозгом, или любой другой системой органов в теле, способствовать также и другим формам рака? Была ли раковая опухоль на самом деле частью сети, получающей и отправляющей информацию, которая связывала её с мозгом и иммунной системой? (Связь обеспечивает механизм, посредством которого эти системы организма могут регулировать, контролировать, усиливать или замедлять действия друг друга.) В более поздних статьях мы показали, что помимо иммунных клеток, многие различные виды раковых клеток также хемотаксируют в ответ на нейропептидные сигналы. Этот процесс стал ключом к нашему пониманию связи разума и тела при раке и других заболеваниях, особенно тех, которые являются частью психогуморально-эндокринной системы. Поскольку так много пептидов активны, мы смогли выдвинуть новый принцип: раковые клетки имеют рецепторы к нейропептидам. Это было антидогмой и, следовательно, глубоким утверждением, имеющим глубокие последствия, которые мы и другие стремились исследовать.

СТОЛКНОВЕНИЕ

В эйфории нашего романа никто из нас особо не задумывался о том, насколько уязвим был Майкл во всём этом. Будучи простым постдоком, он высунулся, работая со своей возлюбленной над статьёй, которая должна была появиться в одном из самых престижных журналов в научной сфере, и в то же время сражаясь с крупным игроком, чей институт имел связи с его собственным институтом. Он был одолжен в мою лабораторию благодаря его замечательному начальнику, блестящему руководителю отдела Шэрон Валь, которая щедро предоставила свою энергию и ресурсы для наших исследований. Если бы Майкл унизил своих начальников или вызвал поток негативной рекламы для своего отдела, он до конца своей карьеры мыл бы пробирки в подвале Стоматологического института.

В тот день, когда нашу статью приняли, и до её публикации, Майкл один отправился в Институт рака, чтобы показать директору наши данные. У меня, конечно, не было никакого желания видеть его снова; одно воспоминание о перепалке в кафетерии годичной давности было достаточно болезненным. Я почти ожидала, что Майкл вернётся, шатаясь с ножом в груди. Вместо этого он сообщил, что исследователи рака достали тонну недавних данных, показывающих результаты, сходные с нашими. Ситуация была классической: их работа также выявила связь между макрофагами и мелкоклеточным раком, но, поскольку у них не было гипотезы, чтобы осмыслить это, они упустили это из виду и бросились в погоню за десятью другими идеями.

На мой взгляд, старое парадигмальное настаивание на раздельности и автономии отдельных дисциплин ослепило их по отношению к значимым данным, помешав им понять, что всё это в сумме означает, что нервная и иммунная системы явно различны. В письме, появившемся в Science вскоре после нашей статьи, они написали: Мы заметили сходство, но считаем его незначительным. Очевидный подтекст заключался в том, что, поскольку они были специалистами по раку, они знали, о чём говорят.

Когда редакторы Science дали нам возможность ответить (так формально улаживаются подобные разногласия), мы были рады снова увидеть наши безумные идеи в печати, ровно через год после первоначального отчёта. Мы вместе набросали ответ, видя в этом возможность повторить нашу теорию и обсудить наши выводы. Более того, мы были в восторге, обнаружив, что в замечаниях наших оппонентов была информация, которую мы могли использовать для подкрепления собственной теории.

Наш подход был угрожающе междисциплинарным, в полном нарушении всевозможных традиционных границ между научными областями, бюрократическими отделами и медицинскими специальностями. Мы исследовали происхождение рака и даже самой болезни в области, далёкой от модного и хорошо финансируемого менталитета рак это гены, сошедшие с ума в вакууме. Но для того, чтобы учёные из НИЗ продолжили нашу работу, им пришлось бы открыто разговаривать с доверием, уважением и даже взаимным восхищением с людьми из других отделов и институтов, что было маловероятно, учитывая текущую конкуренцию за финансирование между отделами.

В последующей дискуссии в Science наши оппоненты пытались разрушить наш аргумент, но в итоге лишь запутали самих себя. Статью цитировали и упоминали около года, прежде чем пошли сдвиги дальше, по сути, игнорируя наши доводы и отдавая игру раковой лаборатории. Годы спустя область наконец вернётся к роли пептидов в связи с раком и иммунной системой, и Терри Муди переманят с его полной профессуры в Университете Джорджа Вашингтона в Онкологический институт НИЗ для проведения исследований по влиянию бомбезина на рост раковых клеток. Медленно, но верно научное сообщество придёт к принятию возможности того, что если бомбезин заставляет эти клетки расти, то поиск антагониста бомбезина блокатора рецепторов может стать полезным терапевтическим средством, волшебной пилюлей. Но пройдёт более десяти лет, прежде чем эта возможность будет снова серьёзно исследована.

Кажется постыдным, что дверь, перед которой мы стояли более десяти лет назад, только сейчас открывается вновь, и всё ещё только на уровне фундаментальных исследований, а не клинических испытаний, где методы лечения тестируются для использования общественностью. Позже Майкл и я продолжили исследовать возможность того, что если раковые клетки действительно были макрофагами, то, возможно, они будут вести себя как макрофаги, если им дать гормоны роста макрофагов. Взрослые макрофаги не размножаются, поэтому гормоны роста могли бы заставить незрелые макрофаги повзрослеть и перестать делиться.

Обе эти идеи блокирование фактора роста, такого как бомбезин, с помощью антагониста рецепторов, и обеспечение фактором роста в надежде заставить эти опухоли дифференцироваться и перестать делиться являются примерами новой области пептидной фармакологии в противовес старым токсичным методам лечения. Один из примеров нашей недавно обретённой способности использовать антагонисты рецепторов для замедления или остановки рака включает пептид LHRH (лютеинизирующий гормон-рилизинг-гормон). Поскольку LHRH играет роль в развитии предстательной железы у мужчин и, кажется, необходим для продолжения роста молодых клеток, выстилающих проток, ведущий от железы к пенису, неудивительно, что врачи смогли успешно использовать антагонисты LHRH для лечения опухолей, содержащих рецепторы к LHRH.

Я не хочу создавать впечатление, что пептиды единственные важные вещества для понимания рака. Другие информационные вещества, не являющиеся пептидами, такие как половые гормоны, также играют роль в сети, способствуя росту, который может привести к раку. Было экспериментально показано, что один из них, эстроген, усиливает рост некоторых опухолей молочной железы. И снова использование антагониста для блокировки рецепторов показало большие перспективы в качестве лечения рака. Антагонист, препарат тамоксифен, был необычайно успешен в лечении женщин с эстроген-зависимым раком молочной железы. (Поскольку не все виды рака молочной железы являются эстроген-зависимыми, образец опухоли можно легко проверить, содержит ли он рецепторы эстрогена, до начала лечения.)

Похоже, что Онкологический институт медленно переключает передачи, но старые парадигмы умирают с трудом, и сопротивление новым идеям продолжает задерживать прогресс, так что воплощение идей, предложенных нами много лет назад, всё ещё остаётся невыполненным.

ПНИ

Хотя наша статья оказала относительно небольшое влияние на раковый истеблишмент в то время, она произвела впечатление на некоторых других исследователей, которые двигались, в основном молча, за кулисами, чтобы основать новую область психонейроиммунологии, или ПНИ. Предоставив ПНИ чёткий научный язык язык нейропептидов и их рецепторов, мы помогли узаконить её.

Довольно удивительно, что ПНИ смогла появиться на сцене относительно невредимой, учитывая климат научного консерватизма, который обычно гарантирует, что новички будут энергично, а иногда и жестоко, встречены прежде, чем их допустят в клуб. Впервые клеточная и молекулярная ПНИ была серьёзно представлена на публичном форуме в 1984 году, когда меня пригласили на конференцию в Риме под названием Эндорфины и опиатные рецепторы на периферии. Там я собрала группу докладчиков, включая докторов Майкла Раффа, Эда Блэлока и нескольких других, чтобы рассказать именно о нашем открытии психогуморально-эндокринной системы термине, который мы с Майклом использовали в нашей статье для обозначения связи трёх систем. Для своего выступления я подготовила слайд с изображением треугольника, чтобы графически представить три системы, которые используют пептиды для связи друг с другом. Приятным и синхронным сюрпризом было увидеть, что два других докладчика создали точно такой же слайд, что означало, что мы все пришли к одному и тому же пониманию более или менее одновременно. Вскоре после этого Херб Спектор, психолог из НИЗ, организовал частное, но более громкое мероприятие во Дворце, на котором в аудитории присутствовали три нобелевских лауреата, и поставил ПНИ на более прочное основание, как отдельную область со своей собственной надёжной нишей финансирования.

Вначале было предложено несколько названий для новой науки. Одно из них психогумунология, изначально придуманная психиатром Джорджем Соломоном ещё в пятидесятых. Этот прародительский термин вырос из наблюдений Соломона за тем, как глубоко личность влияет на болезнь. Немногие американцы, которые удосужились отслеживать, чем занимались русские бихевиористы, наследники Павлова, знали, что они на годы опережали нас в понимании целостного баланса тела и десятилетиями доказывали, что иммунная система может реагировать на классическое обуславливание, таким образом подразумевая нервную систему как часть процесса, посредством которого организм поддерживает здоровье или впадает в болезненное состояние. Предложенный Спектором термин был нейроиммуномодуляция.

Термин, который восторжествовал, психонейроиммунология, был предложен доктором Робертом Адером, экспериментальным психологом, который использовал это слово для названия конференции и книги, вышедшей под этим названием в 1981 году. Вдохновлённый русскими, Адер провёл интересные эксперименты с крысами, которые показали, что иммунную систему можно обусловить, и поэтому она не действует автономно, как всегда считали иммунологи, а находится под влиянием мозга. В рамках этой области Адер занял правый фланг, активно борясь против того, что он считал левым дрейфом в псевдонаучное мышление тем, что, по его мнению, калифорнийцы выражали, включая ПНИ в свои методики Нью Эйдж. Его ПНИ была научно обоснованной, базирующейся на тщательно продуманных экспериментах на крысах и на принципах бихевиоризма.

Психонейроиммунология: лично я нахожу это название неправильным, неточным, потому что оно раскрывает лишь часть картины, а также избыточным. Конечно, следует признать, что я говорю как неудачница в игре по придумыванию названий. Термин, предложенный нами с Майклом, психоиммуноэндокринология, включал в себя эндокринную систему, чтобы прояснить, что мы рассматриваем сетевое соединение множества систем, а не только мозга и иммунной системы. Для нас психо означало то же, что и нейро, и не нуждалось в двойном подчёркивании, как если бы психо было недостаточно хорошо и требовалось нейро, чтобы сделать его легитимным. Однако наше предложение встретили гробовым молчанием, и оно отправилось вслед за динозаврами.

ОБЩАЯ СИСТЕМА ОРГАНИЗМА

В первые дни наших профессиональных отношений Майкл спросил меня, что я подразумеваю под термином нейропептид. Зачем добавлять приставку нейро-, спросил он, если тот же пептид обнаружен в кишечнике и иммунной системе, а также в мозге? И зачем называть его нейрорецептором, если он также обнаружен в кишечнике, в иммунной системе, вдоль спинного мозга и кто знает, где ещё? Отбросив эти лингвистические различия и используя просто термины пептиды или информационные вещества для обозначения всех пептидов, независимо от того, где они встречаются, стало более очевидным, что мы описываем общеорганизменную систему связи, которая, как мы подозревали, древнего происхождения, представляющую собой первую попытку организма делиться информацией...

Но что это была за общеорганизменная система? Как она влияла на наш опыт, наше поведение как людей? Это были некоторые из вопросов, которые мы задавали. Из моего многолетнего картирования мозга я знала, что химические вещества-посредники наиболее плотно расположены в определённых областях мозга и вдоль сенсорных путей. Мы также знали, как психоактивные вещества героин, опиум, PCP, литий и валиум проникают в сеть и воздействуют на рецепторы, и как эндогенное (или внутреннее) вещество, эндорфин, общается в широком диапазоне. Если бы нам нужно было охарактеризовать, что именно делают эти химические вещества, мы бы сказали, что они влияют на эмоциональное состояние человека, который их принимает, делая его счастливым, грустным, тревожным или расслабленным, или где-то посередине этого континуума эмоций. И когда мы фокусируемся на эмоциях, вдруг становится очень интересно, что части мозга, наиболее богатые пептидами и рецепторами, также являются частями мозга, которые, как известно, участвуют в выражении эмоций. Я не помню, кто из нас сказал эти слова первым, но у обоих было внутреннее чувство, что мы правы: Возможно, эти пептиды и их рецепторы являются биохимической основой эмоции. Наконец-то мы смотрели на последствия того факта, что лимбическая система имела самую высокую концентрацию этих рецепторов.

Могло ли быть так, что то, что мы видели, было молекулами эмоций?

К сожалению, эмоция ещё одно из тех слов, которые традиционная наука любит выплёвывать при первом же откусе. Меня невероятно поддержал психолог из UCSF Пол Экман, когда рассказал мне, что Чарльз Дарвин был теоретиком эмоций, а не только происхождения видов. Тем не менее, я нервничала, когда впервые встала перед своими коллегами и предположила, что эта общеорганизменная сеть пептидов и рецепторов может быть молекулярной основой эмоции. Я надеялась, что они, как строгие материалисты, могут найти некоторое удовлетворение в том, что эмоции теперь можно понимать как базовый молекулярный биологический процесс. Но нет, было пересечено слишком много границ, произнесено слишком много табуированных слов. Люди делают с идеями, которые не вписываются в господствующую парадигму, то же самое игнорируют их. Однако популярные журналы подхватили эту теорию несколько лет спустя, не указав источник.

Мы опубликовали ключевую статью о нашей теории в Journal of Immunology в 1985 году. Цитируя из реферата:

В нейробиологии произошёл крупный концептуальный сдвиг, вызванный осознанием того, что функция мозга модулируется многочисленными химическими веществами в дополнение к классическим нейромедиаторам. Многие из этих информационных веществ являются нейропептидами, первоначально изучавшимися в другом контексте как гормоны, пептиды кишечника или факторы роста. В настоящее время их число превышает 50, и большинство из них, если не все, изменяют поведение и состояния настроения, хотя в этом контексте хорошо известны лишь эндогенные аналоги психоактивных препаратов, таких как морфин, валиум и фенциклидин. Теперь мы понимаем, что специфичность их сигнала заключается в рецепторах, а не в тесном прилегании, происходящем в классических синапсах. Были определены точные паттерны распределения в мозге для многих рецепторов нейропептидов. Ряд областей мозга, многие из которых находятся в отделах, опосредующих эмоции, обогащены множеством типов рецепторов нейропептидов, что предполагает конвергенцию обработки информации в этих узлах. Кроме того, рецепторы нейропептидов встречаются на подвижных клетках иммунной системы: моноциты могут хемотаксировать к многочисленным нейропептидам посредством процессов, которые с помощью структурно-активностного анализа были показаны как опосредованные различными рецепторами, неотличимыми от обнаруженных в мозге. Таким образом, нейропептиды и их рецепторы объединяют мозг, железы и иммунную систему в сеть связи между мозгом и телом, вероятно, представляя собой биохимический субстрат эмоции.

Молекулы эмоций. Это была наша новая парадигма, новорождённая и слегка шаткая в своем положении во вселенной, но громко требующая внимания, настаивающая на жизни. Тем временем Майкл и я будем потрясены агонией старой парадигмы в одном из наших следующих приключений гонке за разработкой лечения СПИДа.

Глава 9

ПСИХОСОМАТИЧЕСКАЯ СЕТЬ: ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦИЯ

Обычно в этот момент лекции, когда я уже основательно загрузила аудиторию наукой, а впереди ещё много материала, я стараюсь немного разрядить обстановку и показываю слайд, который позабавит слушателей. Для этой цели отлично подходит яркая МРТ-картинка человеческого мозга визуальное наслаждение, почти такое же красивое, как узор радужной бабочки, который мы с Майлсом увидели, когда только начали делать ауторадиографию срезов мозга животных. Но это не какой-то абстрактный мозг, говорю я аудитории, предвкушая реакцию, когда объявлю, что мозг, который они видят, мой собственный. А затем я объясняю, как однажды мы сможем по разнообразию и плотности рецепторов в определённых областях определить, какую жизнь я вела, какими веществами злоупотребляла и, в общем, что делают молекулы эмоций в моём мозге.

После этого забавного момента я перехожу к слайду, который вводит тему следующей части лекции. На нём воспроизведена редакционная статья, появившаяся в журнале Nature, комментирующая шокирующее открытие Эда Блэлока в 1982 году о том, что клетки нашей иммунной системы выделяют пептиды, особенно эндорфины. Идея о том, что в иммунной системе есть пептиды мозга, была настолько тревожной для иммунологов, что работе Блэлока поначалу не поверили практически повторение недоверия, с которым встретили работу Джесси Рота, показавшую наличие инсулина в мозге. Сообщество всё ещё было привержено разделению тела и мозга. Но в конце концов Nature напечатал эту статью, в которой неохотно признал обоснованность исследования Блэлока, оспаривая при этом его последствия.

Nature предостерегал научное сообщество остерегаться тех радикальных психофармакологов, которые осмелятся использовать работу Блэлока, чтобы предположить, что тело и разум находятся в связи друг с другом, и что тело отражает разум. Именно этот путь я и выбрала для своих последующих исследований в НИЗ. Как я уже упоминала ранее, мы с коллегами любили называть себя радикальными психоиммунологами.

ИММУННАЯ СВЯЗЬ

Мы видели, как нейропептиды и их рецепторы биохимические вещества эмоций действуют, координируя множество ключевых телесных процессов, связывая поведение и биологию для обеспечения гладкого функционирования организма. На этом этапе, взяв за основу работу Эда Блэлока, я хотела бы ввести новый штрих в эту динамику роль, которую играет иммунная система, формирующая жизненно важное звено в общей связке биохимии эмоций.

Я говорила о том, как эндокринная система, которая исторически всегда изучалась как полностью отдельная от мозга, концептуально напоминает нервную систему. Мозг это большой мешок с гормонами! Пептидные соки вырабатываются как железами, так и клетками мозга, после чего они связываются со специфическими рецепторами, позволяющим им действовать в местах, далёких от места происхождения соков. (Это эндокринологи называют действием на расстоянии. Если смотреть на это так, то эндокринология и нейронаука на самом деле исследуют два аспекта одного и того же процесса.)

Теперь я хочу показать вам, как иммунная система является частью той же сети, что и эндокринная и нервная системы, даже несмотря на то, что большинство иммунологов до сих пор считают её отдельной и автономной областью изучения.

Иммунная система состоит из селезёнки, костного мозга, лимфатических узлов и различных видов белых кровяных клеток, некоторые из которых циркулируют по всему телу, в то время как другие находятся в различных тканях тела, включая кожу. Её общая цель защита от патологических захватчиков, угрожающих здоровью организма, и восстановление любого нанесённого ими ущерба. Для этого иммунная система должна определять границы организма, различая своё и не своё то есть определяя, что является частью организма и нуждается в восстановлении, а что является опухолью и должно быть уничтожено.

Ключевое свойство иммунной системы подвижность её клеток. В отличие от клеток мозга, которые по большей части не двигаются, клетки иммунной системы выполняют свою работу, путешествуя по организму туда, где они нужны для организации защиты или восстановления повреждений. Определённые белые кровяные клетки, известные как моноциты (на более поздних стадиях роста, называемые макрофагами), функция которых поглощать чужеродные организмы в кровотоке, начинают жизнь в вашем костном мозге, а затем выходят, чтобы путешествовать по вашим венам и артериям, решая, куда идти, следуя химическим сигналам. Моноциты и другие белые кровяные клетки, такие как лимфоциты, путешествуют в крови и, оказавшись на расстоянии чутья от данного нейропептида, поскольку на их поверхности есть рецепторы для этого конкретного нейропептида, начинают буквально хемотаксить (ползти) к нему. Это действие очень хорошо задокументировано, и в лаборатории существуют отличные способы его изучения.

Моноциты отвечают не только за распознавание и переваривание чужеродных тел, но и за заживление ран и механизмы восстановления тканей. Например, у нас есть ферменты, которые производят и разрушают коллаген важный структурный материал, из которого сделана сама ткань тела. Таким образом, мы говорим о клетках, обладающих жизненно важными функциями поддержания здоровья и исцеления.

Когда Майкл Рафф и я прочитали удивительную статью Эда Блэлока о пептидах мозга в иммунной системе, мы отправились искать там рецепторы нейропептидов. И мы сделали радикальное открытие: каждый рецептор нейропептида, который можно найти в мозге, также находится на поверхности человеческого моноцита. Человеческие моноциты имеют рецепторы для опиатов, PCP и других пептидов, таких как бомбезин. Таким образом, эти влияющие на эмоции пептиды, по-видимому, контролируют маршрутизацию и миграцию моноцитов, которые очень важны для общего здоровья организма. Они связываются с другими лимфоцитами (B-клетками и T-клетками) через взаимодействие с пептидами, называемыми цитокинами, лимфокинами, хемокинами и интерлейкинами, и их рецепторами, позволяя иммунной системе развернуть хорошо скоординированную атаку против болезни. Действие выглядит примерно так: поддерживающая здоровье клетка, такая как моноцит, циркулирует в крови, пока её не притянет химическое притяжение пептида например, эндорфина, эндогенного опиата организма. Затем она может соединиться с этим опиатом, поскольку у неё есть для этого рецептор.

Но иммунные клетки не просто имеют на своей поверхности рецепторы для различных нейропептидов. Как показало меняющее парадигму исследование Эда Блэлока в Техасском университете в начале восьмидесятых и подтверждено исследованиями Майкла Раффа, Шэрон и Ларри Валей и меня иммунные клетки также производят, хранят и выделяют сами нейропептиды. Другими словами, иммунные клетки производят те же самые химические вещества, которые, как мы считаем, контролируют настроение в мозге. Итак, иммунные клетки не только контролируют целостность тканей организма, но и производят информационные химические вещества, способные регулировать настроение или эмоции. Это ещё один пример двусторонней связи между мозгом и телом.

По крайней мере, так это видим мы. Но такая идея настолько поразительна как для нейроучёных, так и для иммунологов, что многие по-прежнему будут утверждать, как и статья в Nature, что простое наличие этих молекул связи не означает, что они действительно используются для коммуникации. В конце концов, их образование было основано на идее непроницаемого гематоэнцефалического барьера, существование которого было доказано экспериментами начала века, в которых большие молекулы красителя, введённые в организм, не могли проникнуть в мозг. И, безусловно, многие лекарства медленно всасываются в мозг, если всасываются вообще. Но самые последние данные показывают множество способов, которыми цитокины, хемокины, лимфокины, интерлейкины и другие иммунопептиды могут преодолевать этот барьер. Один хорошо задокументированный путь доступа включает их связывание с рецепторами на поверхности мозга таким образом, чтобы влиять на проницаемость поверхностных мембран мозга. Оттуда они могут распространять сигнал, который подхватывается другими пептидами и рецепторами глубоко внутри мозга. Фактически, они, вероятно, делают это регулярно.

Остаётся вопрос: какова цель таких коммуникаций? Чтобы ответить, давайте рассмотрим пример нейропептида, имеющего рецепторы в нескольких различных системах организма не только в мозге и иммунной системе, но и в желудочно-кишечной системе. Возьмём ХЦК (холецистокинин), нейропептид, управляющий голодом и насыщением, который был впервые открыт, а затем секвенирован химиками, изучавшими его действие на кишечник. Как обсуждалось ранее, если вам ввести дозы ХЦК, вы не захотите есть, независимо от того, сколько времени прошло после последнего приёма пищи. Только недавно мы смогли показать, что и мозг, и селезёнка (которую можно описать как мозг иммунной системы) также содержат рецепторы к ХЦК. Таким образом, мозг, кишечник и иммунная система интегрируются действием ХЦК. Почему это так?

По всему пищеварительному тракту, а также в желчном пузыре и вокруг него есть нервы, содержащие ХЦК. После еды, когда жирное содержимое продвигается по пищеварительной системе к вашему желчному пузырю, вы испытываете чувство удовлетворения (насыщения) благодаря сигналу, который ХЦК посылает в ваш мозг.

ХЦК также даёт сигнал вашему желчному пузырю начать работать с жиром в пище, что усиливает чувство сытости. Это мы знаем. Что касается того, что делают рецепторы ХЦК на клетках вашей иммунной системы в этот момент, я могу только догадываться. Было бы не очень хорошей идеей активировать вашу иммунную систему вскоре после еды, когда пища ещё не переварена, потому что вы не хотите, чтобы ваша иммунная система начала атаку на непереваренную пищу! По этой причине было бы разумно, если бы та же самая система ХЦК, которая создаёт чувство сытости в вашем мозге и заставляет работать желчный пузырь, также могла бы подать сигнал иммунной системе замедлиться.

СЕТЬ

Позвольте мне резюмировать основную идею, которую я развиваю. Три классически разделённые области нейронаука, эндокринология и иммунология, с их различными органами (мозг; железы; селезёнка, костный мозг и лимфатические узлы) на самом деле соединены друг с другом в многонаправленной сети связи, соединённой информационными переносчиками, известными как нейропептиды. Существует множество хорошо изученных физиологических субстратов, показывающих, что связь существует в обоих направлениях для каждой из этих областей и их органов. Некоторые исследования старые, некоторые новые. Например, мы уже более века знаем, что гипофиз выделяет пептиды по всему телу. Но только несколько лет назад мы узнали, что пептид-продуцирующие клетки, подобные тем, что в мозге, также обитают в костном мозге месте, где рождаются иммунные клетки.

Слово, которое я хочу подчеркнуть в отношении этой интегрированной системы, сеть (network), происходящее из относительно новой области теории информации. В сети происходит постоянный обмен, обработка и хранение информации, что именно и происходит, как мы видели, когда нейропептиды и их рецепторы связываются в разных системах. Информационная природа этих биохимических веществ побудила Фрэнсиса Шмитта из Массачусетского технологического института в 1984 году ввести термин информационные вещества чудесно описательный способ обозначения всех молекул-мессенджеров и их рецепторов, выполняющих свою работу по связыванию мозга, тела и поведения. Шмитт оказал нам огромную услугу, дав метафору для объяснения цели сложного пересечения этих многофункциональных веществ, когда они перемещаются из одной системы в другую, от одной работы к другой. Он включил в свою новую общую категорию как давно известные вещества, такие как классические нейромедиаторы и стероидные гормоны, так и недавно открытые, такие как пептидные гормоны, нейропептиды и факторы роста все лиганды, которые запускают рецепторы и инициируют каскад клеточных процессов и изменений.

Итак, всё, о чём мы всё время говорили, это информация. Размышляя об этих вещах, возможно, имеет больше смысла подчеркнуть перспективу психологии, а не нейронауки, поскольку термин психо явно означает изучение разума, который охватывает, но также выходит за рамки изучения мозга. Мне нравится предполагать, что разум это поток информации, движущейся между клетками, органами и системами тела. И поскольку одно из качеств информационного потока его бессознательность, происходящая ниже уровня осознания, мы видим его в действии на вегетативном (непроизвольном) уровне нашей физиологии. Разум, как мы его переживаем, нематериален, но у него есть физический субстрат, которым являются и тело, и мозг. Можно также сказать, что у него есть нематериальный, нефизический субстрат, связанный с потоком этой информации. Разум, следовательно, это то, что удерживает сеть вместе, часто действуя ниже нашего сознания, связывая и координируя основные системы и их органы и клетки в разумной симфонии жизни. Таким образом, мы можем назвать всю систему психосоматической информационной сетью, связывающей психо (всё, что имеет якобы нематериальную природу, например, разум, эмоции и душу) с сомой (материальным миром молекул, клеток и органов). Разум и тело, психика и сома.

Этот взгляд на организм как на информационную сеть радикально отличается от старой ньютоновской механистической точки зрения. В старой парадигме мы видели тело в терминах энергии и материи. Жёстко закреплённые рефлексы, вызываемые электрической стимуляцией через синапс, управляли телом более или менее механистически, реактивно, с небольшим пространством для гибкости, изменений или интеллекта. С добавлением информации в процесс мы видим, что всем управляет интеллект. Дело не в том, что энергия действует на материю, создавая поведение, а в том, что интеллект в форме информации управляет всеми системами и создаёт поведение. Уолтер Б. Кэннон, оппонент Уильяма Джеймса, наткнулся на это, когда говорил о мудрости тела, а сегодня некоторые манипулятивные целители, такие как хиропрактики, называют это врождённым интеллектом тела. Но классически не существует такой вещи, как разумный организм, и говорить так ересь для старой гвардии, которая цепляется за концепцию тела как неразумного, комка массы и материи, стимулируемого электрическими импульсами предсказуемым образом. Их мир это в конечном счёте безбожная, механистическая вселенная, населённая подобными часам организмами, как это было задумано картезианской и ньютоновской моделями.

Хотя большая часть активности тела, согласно новой информационной модели, действительно происходит на вегетативном, бессознательном уровне, эта модель отличается тем, что она может объяснить, как наш сознательный разум также может войти в эту сеть и играть в ней преднамеренную роль. Давайте, например, рассмотрим роль опиатных рецепторов и эндорфинов в модуляции боли. Исследователи боли сходятся во мнении, что область, называемая околоводопроводным серым веществом (ОСВ), расположенная вокруг водопровода между третьим и четвёртым желудочками среднего мозга, наполнена опиатными рецепторами, что делает её контрольной областью для боли. (Она также насыщена рецепторами практически для всех изученных нейропептидов.)

Мы все слышали о восточных йогах и практиках определённых мистических дисциплин, которые смогли с помощью дыхательных тренировок изменить своё восприятие физической боли. (Другие люди, известные как матери, демонстрируют мастерство, равное йогам, когда с помощью соответствующей подготовки, такой как метод Ламазе, они используют дыхательные техники для контроля боли при родах.) По-видимому, здесь происходит то, что эти люди способны подключиться к своему ОСВ, получить к нему доступ с помощью сознательного намерения, и затем, я полагаю, они могут изменить свои болевые пороги. Переосмысленная сознательными ожиданиями и убеждениями, боль исчезает, интерпретируясь либо как нейтральное переживание, либо даже как удовольствие. Вопрос в том: как разум может опосредовать и модулировать переживание боли? Какую роль в таких вопросах играет сознание?

Чтобы ответить, я должна вернуться к идее сети. Сеть отличается от иерархической структуры, у которой есть правящая станция наверху и нисходящий ряд позиций, играющих всё более подчинённые роли. В сети, теоретически, вы можете войти в любую узловую точку и быстро достичь любой другой точки; все местоположения равны с точки зрения потенциала управлять или направлять поток информации. Давайте посмотрим, как такая концепция объясняет процесс, с помощью которого сознательное намерение может ОСВ использовать для контроля боли.

Сознательное дыхание техника, используемая как йогом, так и роженицей чрезвычайно мощно. Существует множество данных, показывающих, что изменения в частоте и глубине дыхания вызывают изменения в количестве и типе пептидов, высвобождаемых из ствола мозга. И наоборот! Вынося этот процесс в сознание и делая что-то, чтобы изменить его либо задерживая дыхание, либо дыша очень быстро вы заставляете пептиды быстро диффундировать по спинномозговой жидкости в попытке восстановить гомеостаз механизм обратной связи организма для восстановления и поддержания равновесия.

И поскольку многие из этих пептидов являются эндорфинами (природными опиатами организма), а также другими видами болеутоляющих веществ, вы вскоре достигаете уменьшения боли. Так что неудивительно, что так много модальностей как древних, так и нью-эйдж открыли силу контролируемого дыхания. Связь пептидов с дыханием хорошо доказана: практически любой пептид, найденный где-либо ещё, можно найти в дыхательном центре. Этот пептидный субстрат может дать научное обоснование мощным исцеляющим эффектам сознательно контролируемых паттернов дыхания.

Мы все осознаём предвзятость, встроенную в западную идею о том, что разум полностью находится в голове и является функцией мозга. Но ваше тело существует не только для того, чтобы носить вашу голову. Я считаю, что описанные мной результаты исследований указывают на то, что нам нужно начать думать о том, как разум проявляется в различных частях тела и, более того, как мы можем вывести этот процесс на уровень сознания.

РАЗУМ В ТЕЛЕ

Концепция сети, подчёркивающая взаимосвязь всех систем организма, имеет множество последствий, разрушающих старую парадигму. В популярном лексиконе такого рода связи между телом и мозгом уже давно называют силой разума над телом. Но в свете моих исследований эта фраза не точно описывает происходящее. Разум не доминирует над телом, он становится телом тело и разум едины. Я вижу в продемонстрированном нами процессе коммуникации, потоке информации по всему организму, доказательство того, что тело является фактическим внешним проявлением разума в физическом пространстве. Тело-разум (Bodymind) термин, впервые предложенный Дайанн Коннелли, отражает понимание, основанное на китайской медицине, что тело неотделимо от разума. И когда мы исследуем роль, которую эмоции играют в теле, выражаемую через молекулы нейропептидов, станет ясно, как эмоции можно рассматривать как ключ к пониманию болезней.

Мы знаем, что иммунная система, как и центральная нервная система, обладает памятью и способностью к обучению. Таким образом, можно сказать, что интеллект находится не только в мозге, но и в клетках, распределённых по всему телу, и что традиционное разделение психических процессов, включая эмоции, и тела больше не является обоснованным.

Если в современной науке разум определялся как коммуникация клеток мозга,

то теперь эту модель разума можно рассматривать как естественным образом распространяющуюся на всё тело. Поскольку нейропептиды и их рецепторы также находятся в теле, мы можем заключить, что разум находится в теле в том же смысле, в каком разум находится в мозге, со всеми вытекающими последствиями.

Чтобы увидеть, что это означает на практике, давайте ненадолго вернёмся к кишечнику. Вся внутренняя выстилка кишечника от пищевода до толстой кишки, включая каждый из семи сфинктеров выстлана клетками (нервными клетками и другими типами клеток), которые содержат нейропептиды и рецепторы. Мне кажется вполне вероятным, что плотность рецепторов в кишечнике может быть причиной того, что мы чувствуем наши эмоции в этой части тела, часто называя их кишечными ощущениями. Исследования показали, что возбуждение и гнев усиливают перистальтику кишечника, в то время как удовлетворение её замедляет. А затем, поскольку это двунаправленная сеть, движение кишечника при переваривании пищи и выведении примесей также может изменять ваше эмоциональное состояние. Диспептический означает ворчливый и раздражительный, но изначально это слово относилось к плохому пищеварению. Или давайте снова посмотрим на вегетативную нервную систему, которая управляет всеми бессознательными аспектами вашего тела, такими как дыхание, пищеварение и выделение. Можно было бы подумать, что если какая-то часть тела и функционирует независимо от разума, то это, несомненно, вегетативная нервная система. Там способность заставлять ваше сердце биться, кишечник переваривать, а клетки размножаться осуществляется ниже уровня сознания. И всё же, удивительно, но, как мы обсуждали на примере йогов и рожениц, сознание может вмешиваться на этом уровне. Это радикальный урок биологической обратной связи, который многие врачи теперь преподают своим пациентам, чтобы они могли контролировать боль, частоту сердечных сокращений, кровообращение, напряжение и расслабление и т.д. все процессы, которые ранее считались бессознательными. До начала шестидесятых годов мы думали, что вегетативная нервная система управляется двумя нейромедиаторами ацетилхолином и норадреналином. Но оказывается, что в дополнение к классическим нейромедиаторам, все известные пептиды (информационные молекулы) можно в изобилии найти в вегетативной нервной системе, распределёнными в тонко различающихся сложных паттернах по обе стороны вашего позвоночника. Именно эти пептиды и их рецепторы делают возможным диалог между сознательными и бессознательными процессами.

Подводя итог, я утверждаю, что ваш мозг чрезвычайно хорошо интегрирован с остальным телом на молекулярном уровне, настолько, что термин мобильный мозг является точным описанием психосоматической сети, через которую разумная информация передаётся от одной системы к другой. Каждая из зон (или систем) сети нервная, гормональная, желудочно-кишечная и иммунная настроена на связь друг с другом через пептиды и специфичные к мессенджерам пептидные рецепторы. Каждую секунду в вашем теле происходит колоссальный обмен информацией. Представьте, что каждая из этих информационных систем обладает определённым тоном, напевая свою характерную мелодию, то повышаясь, то понижаясь, то усиливаясь, то ослабевая, связываясь и отключаясь, и если бы мы могли слышать эту музыку тела своими ушами, то сумма этих звуков была бы музыкой, которую мы называем эмоциями.

Эмоции. Нейропептиды и рецепторы, биохимические вещества эмоций, как я уже говорила, являются мессенджерами, несущими информацию для связи основных систем тела в единое целое, которое мы можем назвать тело-разум. Мы больше не можем думать об эмоциях как о менее значимых, чем физическая, материальная субстанция, но должны видеть в них клеточные сигналы, участвующие в процессе перевода информации в физическую реальность, буквально превращающие разум в материю. Эмоции находятся на стыке между материей и разумом, двигаясь туда и обратно между ними и влияя на оба.

ЗДОРОВЬЕ И ЭМОЦИИ

Какова же связь между разумом, эмоциями и состоянием здоровья человека?

Как мы видели, нейропептиды и их рецепторы являются субстратами эмоций, и они находятся в постоянной связи с иммунной системой механизмом, через который создаются здоровье и болезнь. Один из способов, которым иммунная система влияет на наше здоровье, это образование бляшек в артериях. Иммунные клетки выделяют пептиды, которые либо увеличивают, либо уменьшают накопление бляшек в коронарных сосудах ключевом факторе сердечных приступов. И хотя мы не знаем, какова роль эмоций во всём этом, эпидемиологические данные предполагают наличие связи. Хорошо исследовано, например, что у людей случается больше сердечных приступов в понедельник утром (когда начинается рабочая неделя), чем в любой другой день недели, и что уровень смертности достигает пика в дни после Рождества у христиан и после китайского Нового года у китайцев. Поскольку все эти дни имеют ту или иную высокую эмоциональную значимость, кажется ясным, что эмоции каким-то образом коррелируют с состоянием сердца людей.

Ещё одна возможная связь с иммунной системой касается вирусов. Вирусы используют те же рецепторы, что и нейропептиды, для проникновения в клетку, и в зависимости от того, сколько природного пептида для конкретного рецептора находится рядом и доступно для связывания, вирус, который подходит к этому рецептору, будет иметь более лёгкий или более трудный путь проникновения в клетку. Поскольку молекулы эмоций участвуют в процессе проникновения вируса в клетку, логично предположить, что состояние наших эмоций будет влиять на то, поддадимся ли мы вирусной инфекции. Это может объяснить, почему один человек заболеет сильнее от той же дозы вируса, чем другой. Не знаю, как вы, но я никогда не болею, когда катаюсь на лыжах! Может ли приподнятое настроение радостное ожидание и надежда на захватывающую возможность или приключение защищать от определённых вирусов? Одно из возможных объяснений того, как это может работать, заключается в том, что реовирус (который, как было показано, является причиной вирусной простуды) использует рецептор для норадреналина информационного вещества, которое, согласно основным психофармакологическим теориям, течёт при счастливых состояниях ума, для проникновения в клетку. Предположительно, происходит то, что, когда вы счастливы, реовирус не может проникнуть в клетку, потому что норадреналин блокирует все потенциальные вирусные рецепторы.

На протяжении веков большое внимание уделялось влиянию психических и эмоциональных процессов на здоровье и болезни. Аристотель был среди первых, кто предположил связь между настроением и здоровьем: Душа и тело, я полагаю, реагируют друг на друга сочувственно, приписывают ему. Но только с начала двадцатого века у исследователей появились инструменты, достаточно мощные, чтобы различить эти связи и продемонстрировать, что одна из этих связей иммунная система поддаётся тренировке. В 1920-х и 1930-х годах русские учёные-пионеры показали, что классическое павловское обусловливание может как подавлять, так и усиливать иммунный ответ. Работая, например, с морскими свинками и кроликами, они связывали такие сигналы, как звук трубы, с инъекциями бактерий для стимуляции иммунной системы. После повторных проб животные научились активировать свою иммунную систему без стимула бактериальных инъекций всякий раз, когда слышали звук рога.

Американец подхватил эту тему и провёл дополнительные исследования связей между мозгом и иммунной системой. Психолог Роберт Адер из Медицинской школы Рочестерского университета (который позже ввёл термин психонейроиммунология) и его коллега Николас Коэн провели серию новаторских экспериментов в 1970-х годах. Они обучили лабораторных крыс связывать определённые стимулы с событием, подобно тому, как Павлов обучил своих собак связывать звон колокольчика с приближением еды. В исследованиях Адера и Коэна крысам давали иммуносупрессивный препарат со вкусом сладкого сахарина. В конце концов, они настолько привыкли к действию этого препарата, что один только вкус сахарина, отделённый от препарата, вызывал подавление их иммунной системы ещё одна демонстрация того, как психические сигналы изменяют физиологию.

Хотя эти исследования показали, что иммунная система может быть обусловлена на подсознательном (вегетативном) уровне, Говарду Холлу предстояло в 1990 году показать нам, что иммунной системой можно также управлять сознательно. В ключевых экспериментах, проведённых Холлом в Университете Кейс Вестерн Резерв в Огайо, он обучал своих испытуемых киберфизиологическим стратегиям. Слово кибер происходит от греческого kybernetes (то, что направляет) и в этом контексте относится конкретно к методам саморегуляции, таким как релаксация и направленная визуализация, самогипноз, тренинг биологической обратной связи и аутогенная тренировка. Используя несколько контрольных групп, Холл показал, что те, кто прошёл киберфизиологическую подготовку, могут использовать эти техники для сознательного повышения липкости своих белых кровяных клеток, что измерялось с помощью анализов слюны и крови. До его работы существовали анекдотические сообщения о связи между гипнотерапией и клиническими улучшениями при бородавках и астме, которые оба могут опосредоваться иммунными изменениями под бессознательным контролем. Но не было измерений на клеточном уровне и не было работ, демонстрирующих потенциал сознательного контроля. Холл был первым, кто показал, что психологические факторы (то есть сознательное вмешательство) могут напрямую влиять на клеточную функцию в иммунной системе.

Если на иммунную систему можно влиять с помощью сознательного вмешательства, что это значит для лечения таких серьёзных заболеваний, как рак? Идея о том, что эмоции связаны с раком, существует уже некоторое время. В 1940-х годах Вильгельм Райх выдвинул тогда еретическую идею о том, что рак является результатом неспособности выражать эмоции, особенно сексуальные. Райха не только высмеивало медицинское и научное сообщество, но и фактически преследовали. Это был, пожалуй, единственный раз в истории, когда правительство Соединённых Штатов устроило официальное сожжение книг, приказав FDA собрать все доступные экземпляры трудов его жизни и сжечь. Однако еретическая идея не умерла в том костре. Немецкий психоаналитик Клаус Бансон, среди прочих, продолжал эту линию работы, пока сегодня она не связалась со многими направлениями современной биологии. Более поздние, 1980-х годов, исследования Лидии Темошок (тогда психолога из Калифорнийского университета в Сан-Франциско) показали, что у больных раком, которые держали в себе такие эмоции, как гнев, в подсознании, оставаясь в неведении об их существовании, скорость выздоровления была ниже, чем у тех, кто был более экспрессивным. Другой чертой, общей для этих пациентов, было самоотрицание, проистекающее из неосознания своих собственных основных эмоциональных потребностей. Иммунная система была сильнее, а опухоли меньше у тех, кто был в контакте со своими эмоциями.

Может ли подавленный гнев или другие негативные эмоции вызывать рак? В дополнение к недавним исследованиям различных учёных, таких как Дэвид Шпигель из Стэнфорда, которые убедительно показали, что способность выражать такие эмоции, как гнев и горе, может улучшить показатели выживаемости больных раком, у нас теперь есть теоретическая модель, объясняющая, почему это может быть так. Поскольку эмоциональное выражение всегда связано с определённым потоком пептидов в теле, хроническое подавление эмоций приводит к массивному нарушению психосоматической сети. Многие психологи интерпретируют депрессию как подавленный гнев; Фрейд, показательно, описал депрессию как гнев, перенаправленный на себя. Теперь мы знаем кое-что о том, как это выглядит на клеточном уровне.

Возьмём, к примеру, рак. Факт в том, что в каждый момент времени в нашем теле растёт множество крошечных раковых опухолей. Часть иммунной системы, отвечающая за уничтожение этих аномальных клеток, состоит из естественных киллеров (NK-клеток), чья работа атаковать эти опухоли, уничтожать их и очищать организм от любого ракового роста. У большинства из нас большую часть времени эти клетки делают свою работу хорошо работу, координируемую различными пептидами мозга и тела и их рецепторами, и эти крошечные опухоли никогда не вырастают достаточно большими, чтобы вызвать у нас заболевание. Но что происходит, если поток пептидов нарушен? Можем ли мы научиться сознательно вмешиваться, чтобы гарантировать, что наши клетки-киллеры продолжат делать свою работу? Может ли контакт с нашими эмоциями облегчать поток пептидов, которые направляют эти клетки-киллеры в любой момент времени? Важно ли эмоциональное здоровье для физического здоровья? И если да, то что такое эмоциональное здоровье? Это те вопросы, на которые мы должны начать искать ответы, если воспринимаем связи между телом и разумом серьёзно.

Позвольте мне начать с того, что, как я считаю, все эмоции здоровы, потому что эмоции это то, что объединяет разум и тело. Гнев, страх и печаль, так называемые негативные эмоции, так же здоровы, как покой, мужество и радость. Подавлять эти эмоции и не позволять им свободно течь значит создавать разрыв в целостности системы, заставляя её действовать рассогласованно, а не как единое целое. Стресс, который это создаёт, принимающий форму блокировок и недостаточного потока пептидных сигналов для поддержания функции на клеточном уровне, создаёт ослабленные состояния, которые могут привести к болезни. Все честные эмоции это позитивные эмоции.

Здоровье это не просто вопрос мышления счастливыми мыслями. Иногда самый большой импульс к исцелению может дать встряска иммунной системы всплеском долго подавлявшегося гнева. Как и где его выразить зависит от вас: в комнате в одиночестве, в ситуации групповой терапии, где групповая динамика часто может облегчить выражение давно погребённых чувств, или в спонтанном общении с членом семьи или другом. Ключ в том, чтобы выразить это и затем отпустить, чтобы оно не гноилось, не накапливалось и не выходило из-под контроля.

ЕДИНСТВО ЖИЗНИ

Я хотела бы завершить сегодняшнюю лекцию моим последним слайдом изображением одноклеточного животного, тетрахимены. Это существо настолько широко изучается в лабораториях фундаментальной науки, что заслужило титул рабочей лошадки биологии. Поистине удивительно, что это примитивное одноклеточное животное производит многие из тех же пептидов, что и мы, люди, включая инсулин и эндорфины. На его одноклеточной поверхности Бланш О'Нил обнаружила опиатные рецепторы, подобные тем, что в нашем мозге. Эти же основные строительные блоки находятся как в самых ранних и простых формах жизни, так и в самых сложных. И подобно тому, как существуют четыре основные молекулы, кодирующие всю ДНК в живых организмах, существует некоторое (ещё не окончательно определённое) количество информационных молекул, которые кодируют коммуникацию, обмен информацией, управляющую всеми системами во всех живых существах, будь то связь внутри- или межклеточная, между органами, между мозгом и телом или между индивидами.

Мне нравится привлекать ваше внимание к тетрахимене, потому что она иллюстрирует важный биологический факт и даёт мне возможность закончить лекцию на философской ноте (после чего я перейду к обсуждению некоторых более практических следствий этих идей того, как вы можете привнести больше сознания в свою жизнь и использовать его для достижения лучшего физического и эмоционального здоровья). Подумайте, что означает тот факт, что та же самая фундаментальная информационная сеть, которая обнаружена у тетрахимены, всё ещё существует и у нас. Если эти пептиды и их рецепторы молекулы эмоций не только сохранялись со времён своего возникновения в самых ранних и простых формах жизни, но и продолжали расти, превратившись в невероятно сложную

психосоматическую сеть, которую мы обнаружили в человеческом теле, мы должны заключить, что их роль в эволюции была мощной и критической. Для меня это потрясающая демонстрация единства всей жизни. Мы, люди, разделяем общее наследие молекулы эмоций с самыми скромными из микроскопических существ, одноклеточными организмами, даже несмотря на то, что эволюция привела к тому, что мы развились в триллионноклеточные существа потрясающего великолепия.

Я оставляю вас с этой мыслью и благодарю за то, что вы посетили мою сегодняшнюю лекцию.

Свет в зале зажигается, когда изображение на моём слайде гаснет, и я снова осознаю, что передо мной настоящие, живые люди, сидящие в зале, уши, глаза, сердца и умы, к которым была обращена моя речь, сами триллионноклеточные существа.

Декабрь 1987 года, Пуэрто-Рико. Рекой лилась пина колада, когда мы, американские нейропсихофармакологи, приветствовали друг друга на нашей ежегодной конференции. Мой коллега по НИПЗ, Питер Бридж и я заметили друг друга через переполненный зал.

Обычно сдержанный, даже сардонический, Питер казался очень взволнованным, когда начал рассказывать мне о первых двух американцах, получивших экспериментальный препарат от СПИДа, который мы с Майклом только что изобрели.

Что-нибудь... случилось? спросила я, уже зная по тому, как колотилось моё сердце, что случилось.

У обоих у обоих из них был ужасный неврит, один едва мог ходить. Другой не мог вообще.

А теперь?

Оба ходят нормально. Их неврит прошёл. Я говорил с тремя неврологами, которые видели много больных СПИДом. Они сказали, что такого не бывает.

Что значит "не бывает"?

Когда у них такой сильный неврит, как у этих парней, обычно им никогда не становится лучше. Эти ребята пошли на поправку через несколько дней после начала приёма твоего препарата. Питер пожал плечами, пока мы обнимались, оба взволнованные, но пытающиеся сохранять скептицизм или, по крайней мере, бесстрастность.

Как раз в этот момент толпа нейропсихофармакологов внезапно двинулась к окну, чтобы увидеть радугу, появившуюся на горизонте там, где чёрные грозовые тучи сезона дождей в Карибском море наконец-то начали расходиться.

Это была огромная двойная радуга, которая висела почти час, заполняя собой небольшой клочок голубого неба. Позже я наблюдала за ней со своего балкона вместе с сестрой Уинн, дивясь тому, как радуга на одном конце горизонта может делить небо с молниями, разрывающими тьму на другом конце.

Глава 10

ДИТЯ НОВОЙ ПАРАДИГМЫ

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ

Именно на Мауи, в пупе земли, в 1985 году наиболее впечатляюще раскрылось подтверждение нашей теории о клеточной коммуникации между разумом и телом как основе для понимания здоровья и болезни.

В том году моя лаборатория была самой большой за всё время. У меня была команда из двенадцати человек под моим непосредственным руководством и более крупная группа в сфере моего влияния. Все они поддерживали работу, которую я вела в неформальном, совместном сотрудничестве. К моим сотрудникам по биохимии мозга присоединились Майкл (из секции клеточной иммунологии Стоматологического института), Фрэнк Рускетти из Лаборатории молекулярной иммунорегуляции и Билл Фаррар из Национального онкологического института. К тому времени я получила постоянную должность и была уверена в своём положении старшего научного сотрудника. Я была довольна тем, что люди хорошо работают вместе, и наши проекты выигрывают от междисциплинарных усилий.

Работа в основном заключалась в поиске подтверждающих доказательств нашей теории о существовании общеорганизменной информационной системы, связывающей мозг и железы с иммунной, пищеварительной и вегетативной нервной системами. Нам становилось всё яснее, что любой рецептор, найденный на иммунной клетке, будет также обнаружен и на клетках мозга, и что на этом молекулярном уровне на самом деле не существует различия между разумом и телом. Мы только начинали задавать вопросы, которые порождало это знание: какие последствия имеет эта система общей информации для нашего понимания болезней? И как она помогает нам разрабатывать подходы к их лечению?

Именно такого рода исследования привели нашу лабораторию к очень значимому открытию тому, для которого были укомплектованы и оснащены только мы, и которое вывело нас прямиком в центр гонки за поиском лекарства от СПИДа.

В тот День благодарения Майкл и я объявили нашим семьям, что планируем пожениться следующим летом. Вскоре после Дня благодарения мы отправились на Мауи, чтобы представить наши последние находки на ежегодной конференции Американского колледжа нейропсихофармакологии. Мы приехали на неделю раньше, планируя немного позаниматься кемпингом и пешими походами в кратере Халеакала спящем вулкане, чьи давние извержения сформировали остров. Майкл проложил маршрут от Ханны, отдалённого скотоводческого городка, вверх по трудному заднему склону к гребню кратера, где мы должны были найти тропу, ведущую вниз, во внутреннюю часть. Переночевав в кратере, мы должны были завершить наше путешествие, снова поднявшись на гребень, а затем спустившись обратно по заднему склону трёхдневное путешествие: один день на подъём, один день на ходьбу внутри кратера после подъёма и последний день на спуск обратно в Ханну. Амбициозно? Да, но выполнимо, Майкл был в этом уверен. Ранее в наших отношениях он познакомил меня с пешими походами на природе, и, хотя они мне очень нравились, у меня не было достаточно опыта, чтобы судить о своих пределах. Но я была влюблена, и ни один вызов не казался непреодолимым. Мы упаковали снаряжение и припасы и поехали к началу тропы.

Подъём был изнурительным и занял вдвое больше времени, чем мы планировали, потому что на полпути мы обнаружили, что то, что мы считали четырёхмильным подъёмом, на самом деле составляло восемь миль с вертикальным набором высоты в 4000 футов. Так что поход, начавшийся на рассвете, закончился только когда мы поставили палатку в 7 вечера. По сей день этот поход остаётся моим самым изнурительным физическим достижением.

На моих наушниках принималась только одна станция с соседних Гавайев (Большого острова), но мне удавалось наслаждаться рок-мелодиями и поддерживать бодрость духа. На полпути мы повернули за поворот и внезапно наткнулись на впечатляющую радугу такую же яркую и полную, как любую, которую я когда-либо видела. Пока мы ахали и охали, я помню, как подумала, что нам подаётся знак: несмотря на наши просчёты в планировании, мы на правильном пути, и это может относиться и к направлению, которое приняли наши исследования в лаборатории. Радуга, давно ставшая для меня символом обещания науки в конечном итоге раскрыть глубинные истины, теперь осеняла наш путь, маня нас вперёд. Перебравшись через вершину, мы спустились в кратер, и перед нами открылся поистине волшебный пейзаж. Игра света и тени на постоянно меняющейся местности открывала красноватые оттенки шлаковых конусов, чёрные лавовые потоки, усеянные потрясающими серебряными мечами, торчащими из ниоткуда, лунный пейзаж огромной пустоты.

Я помню, как чувствовала почтение, идя по одинокой тропе, уверенность, что это особенное место и мы идём по священной земле. Халеакала, Дом Солнца, где, согласно мифу, полубог Мауи поймал Солнце и заставил его исполнять свою волю! Всё это великолепная природа, мистический аспект и чисто физический вызов оказывало на меня глубокое воздействие, и я испытала расширение чувств и сознания, которое оставило меня в состоянии глубокого благоговения и смирения.

Когда мы вернулись из этого неожиданно героического путешествия, мы были измотаны и обезвожены, но ликовали от нашей победы. Оглядываясь назад, я вижу, как наше испытание было предзнаменованием грядущих событий, лабиринта, который лежал впереди и состоял из бесконечно большего числа поворотов и изгибов, чем наш поход в кратер, и бесконечно более изнурительного путешествия, чем наш подъём по заднему склону. В нашей работе в лаборатории мы стояли на краю бездны, в которую нам предстояло скоро спуститься, совершенно не подозревая о событиях, которые проведут нас через охваченную войной территорию СПИД-сообщества и выбросят из нашего уютного гнезда во Дворце.

Майкл отвёз арендованную машину к нашему арендованному кондоминиуму, где мы рухнули, после того как попарили ноющие мышцы в горячем джакузи. В ту ночь, первую, проведённую в помещении с момента прибытия на остров, я спала глубоко, убаюканная сладкими запахами и нежными звуками океана, лижущего край нашей ланаи. Я отдохнула и посвежела на следующий день, когда прибыла на конференцию и заняла своё место среди выступающих на открывающей сессии под названием СПИД и мозг.

ПЕРЕСЕЧЕНИЕ

Захватывающая цепь событий, вызванная нашим исследованием связи между иммунной системой и мозгом, привела нас на конференцию на Мауи и поставила на пороге тогда только возникавшей арены исследований СПИДа. Всё началось, когда Майкл и я обнаружили, что многие пептидные рецепторы, которые, как считалось, ограничены мозгом, также находятся на иммунных клетках. Как только мы это узнали, мы начали задаваться вопросом, не могут ли рецепторы, обнаруженные на иммунных клетках, находиться и в мозге. Судьбоносный телефонный звонок от иммунолога оказался решающим для работы, которую нам предстояло начать. Зная о моём интересе к нейроиммунным связям по опубликованным мной статьям, Билл Фаррар однажды позвонил мне, чтобы обсудить свою собственную работу в этой области. Когда я сказала ему, что мы пытаемся закартировать иммунные рецепторы в мозге, он предложил предоставить мне антитела, которые нам понадобятся для их обнаружения. На следующее утро высокий белокурый мужчина типа культурист, одетый в шорты и сандалии, появился в моём офисе с вёдрами льда, полными антител как я предположила, посыльный из офиса Билла (поскольку учёные обычно не выглядят ни такими неформальными, ни такими спортивными). Но на самом деле это был сам Билл. Как только я увидела его в деле, мне стало трудно поверить, что я когда-то приняла его за посыльного, потому что у Билла была решительная и мастерская манера добиваться своего, чему способствовали годы, проведённые им в качестве военно-морского лётчика-истребителя, запускавшего самолёты с авианосцев. При всех моих феминистских наклонностях меня интриговала идея работы с человеком, чей стиль и присутствие были столь квинтэссенциально мужественными.

Через несколько недель после того, как мы начали картирование иммунных рецепторов, я стала ещё более заинтригована, когда Билл позвонил и сказал, что три разные исследовательские команды более или менее одновременно открыли рецептор, который вирус СПИДа использует для проникновения и заражения клеток, T4-рецептор. T4 был обнаружен на ключевых лимфоцитах иммунной системы, называемых T4- или CD4-лимфоцитами. Сильное истощение T4-лимфоцитов является одним из признаков присутствия вируса СПИДа, а также одним из его самых смертоносных последствий, поскольку именно недостаток этих лимфоцитов делает жертв СПИДа восприимчивыми к обычно безвредным микробам, вызывающим их многочисленные и иногда смертельные оппортунистические инфекции.

Не успел Билл сообщить новость о том, что T4-рецептор является точкой входа для вируса СПИДа, как он начал взволнованно допрашивать меня. T4, слова вылетали из его рта. Я знаю, что дал тебе антитело, которое связывается с T4-рецептором. Ты его уже использовала? Ты что-нибудь с ним нашла?

Ещё как! победно ответила я. И оно пошло прямо к этим рецепторам и зажгло мозг, как новогоднюю ёлку.

Подсознательно значение нашего картирования T4 начало доходить до меня. Если этот рецептор является точкой входа для вируса в теле, то он должен быть точкой входа и в мозге. И если это так, наш опыт в рецепторных механизмах может способствовать более глубокому пониманию того, как на самом деле происходит этот процесс, и, возможно, даже того, как его можно остановить.

Мы также начали подозревать, что сможем использовать наши знания о вирусных рецепторах в мозге, чтобы помочь объяснить нейро-СПИД деменцию, потерю памяти, невропатии (дегенерацию нервов) и депрессии, которые только начинали признаваться неврологами и психиатрами, видевшими всё больше пациентов со СПИДом с этими симптомами. Исследовательского внимания этому аспекту болезни уделялось очень мало. Поскольку вирусологи и иммунологи не контактировали с психиатрами (не говоря уже о нейроучёных), их осведомлённость о растущем феномене неврологических осложнений была ограничена, и то немногое, что они о нём знали, они склонны были приписывать понятной эмоциональной депрессии тяжелобольных пациентов.

Теперь, когда мы знали, что T4-иммунный рецептор является точкой входа для вируса, мы сосредоточили на нём наши усилия по картированию мозга. Мы знали, что никто другой не будет искать иммунные рецепторы в мозге, потому что почти никто даже не верил, что они там есть, о чём свидетельствовали события, происходившие прямо через дорогу.

ВХОД ВИЧ

В нескольких сотнях ярдов от того места, где мы работали, в части Дворца, где люди смотрели только на тело, а не на разум, команда иммунологов и вирусологов НИЗ из Института аллергии и инфекционных заболеваний (NIAID) изучала недавно открытый вирус иммунодефицита человека (ВИЧ). Ранее доктор Роберт Галло из Онкологического института НИЗ попал в заголовки газет, объявив, что ВИЧ является причиной СПИДа болезни, которая была впервые идентифицирована, когда внезапно вспыхнула среди гомосексуального мужского населения. Галло показал, что ВИЧ заражает клетки иммунной системы, используя их ДНК для репликации и распространения. В результате иммунная система сильно ослабевает, позволяя оппортунистическим заболеваниям размножаться и в конечном итоге убивать хозяина. Таким образом, учёные НИЗ, как и мы, были сосредоточены на том, как предотвратить смертоносную работу вируса ВИЧ.

Но их подход сильно отличался от нашего. За несколькими заметными исключениями (среди них знание того, что вирус бешенства использует ацетилхолиновый рецептор), вирусологи никогда не достигали большого понимания того, как вирус проникает в клетку. Процесс, который они предпочитали, вироплексис, часто описывался как то, что вирус каким-то образом прилипает к поверхности клетки, а затем сливается с внешней мембраной, чтобы проникнуть внутрь. Этап прилипания был большим неизвестным и не считался слишком важным. До этого момента вирусологов интересовали в основном молекулярные процессы, регулирующие размножение вирусов, иными словами, как вирус реплицируется? И ответ, насколько это было известно, заключался в том, что вирусы реплицируются автономно внутри клеток, где на них нельзя воздействовать, не уничтожая при этом саму клетку. Из-за этого любое лекарство, пытающееся помешать репликации вируса после того, как он проник в клетку и заразил её, было бы чрезвычайно токсичным. Тем не менее, это стало фокусом их исследовательских усилий.

Однако мы могли атаковать вирус по-другому, потому что вопрос о том, как вирус может найти и проникнуть в иммунную клетку, не был загадкой для нейроучёного. Мы легко могли понять, как вирусы могут действовать как экзогенные лиганды, связываясь, подобно пептидам, со специфическими рецепторами. Известно, что вирусы содержат различные белки на своей поверхности, которые важны для определения того, какие клетки они могут заражать. Таким образом, разные вирусы проявляют то, что мы называем тропизмом к разным клеткам, поэтому мы могли бы сказать, например, что вирус ВИЧ является T4-тропным. Для нейроучёного было совершенно логично, что некоторые из этих белков-вирусных захватчиков могут резонировать с некоторыми из собственных молекулярных вибраций организма. Другими словами, мы верили, что должны существовать вирусные ключи, которые могут открывать рецепторные замочные скважины и таким образом проникать в клетку.

Если посмотреть на вирус ВИЧ под микроскопом, он выглядит как нечто из Звёздных войн сфера, поверхность которой покрыта сотнями острых белковых шипов. Именно эта часть вируса, поверхностный белок-оболочка GP120, имеет определённую молекулярную последовательность, которая позволяет ему зацепляться и связываться с иммунными клетками, клетками мозга и другими клетками, инициируя заражение и, как мы и некоторые другие должны были обнаружить, многие другие опосредованные рецепторами процессы, важные для вызывания признаков и симптомов, собственно болезни, СПИДа.

Как только мы сфокусировались на T4-рецепторе, Джоанна Хилл, опытный нейроанатом нашей группы, создала великолепные изображения его ауторадиограмм.

Спуск с Халеакалы, если уж на то пошло, был тяжелее подъёма. Я не ожидала усталости от спуска, думая: Ах, отсюда всё идёт под гору, но, как знает каждый, кто занимался этим, более быстрый темп спуска быстро забивает квадрицепсы. Поэтому, когда я появилась на заседании в первый день конференции, моё тело приятно ныло от удовольствия хорошо выполненной тяжёлой работы. Однако мой разум был необычно спокоен, пока я слушала, как мои коллеги представляют свои выводы о СПИДе, впервые осознавая, что слово пандемия (глобальная чума) не было преувеличением для этой быстро распространяющейся болезни.

Мои знания о болезни ограничивались тем, что я читала в газетах, и, конечно, я была знакома с объявлением офиса Боба Галло о том, что причина СПИДа (вирус ВИЧ) найдена исследователями в его лаборатории. Это вызвало много шума, когда Маргарет Хеклер из Министерства здравоохранения и социальных служб объявила, что огромные суммы федеральных денег выделяются НИЗ на борьбу со СПИДом, теперь, когда известен вирус, на который можно нацелиться. И время от времени новости и сплетни перелетали из НИЗ в НИПЗ через Билла Фаррара, у которого была одна нога в каждом лагере. Но в основном я ничего не знала, по причинам, которые лучше всего оставить для книги Рэнди Шилтса И оркестр играл..., где объяснялось, насколько мало информации было доступно публике на том раннем этапе. Теперь я смотрела слайд-шоу, изображающее ужасные страдания больных СПИДом, и слышала, как вирус разрушает иммунную систему и опустошает тело, подвергая хозяина любым редким, но смертельным оппортунистическим инфекциям. Впервые я начала думать о человеческой цене этой болезни, и меня охватило чувство срочности, сильное желание внести свой вклад в усилия исследователей по пониманию и лечению болезни.

Когда наконец настала моя очередь выступать (я была последней в программе), я поднялась на кафедру и представила наши выводы. Я описала, как мы обнаружили T4-подобную молекулу в нашем картировании мозга, с высокой плотностью в гиппокампе и коре. Появился слайд, сделанный Джоанной с изображением мозга обезьяны, проецируя красочный узор, который T4 создаёт в мозге, для всеобщего обозрения. Когда я восхищённо смотрела на него, я внезапно осознала какое-то изменённое состояние сознания. Я начала говорить, но мой голос звучал странно, как будто исходил издалека.

Наши данные ясно показывают, что T4-рецептор может быть рецептором нейропептида, поскольку его картина напоминает картины известных пептидных рецепторов мозга, сообщила я, слова эхом отдавались, покидая мои уста. А затем, как будто ни с того ни с сего: Если бы мы могли найти природный пептидный лиганд организма, который подходит к T4-рецептору, это могло бы дать простое, нетоксичное терапевтическое средство для остановки проникновения вируса в клетку.

Наступила тишина, пока и я, и моя аудитория переваривали эти замечательные слова. Только что я предложила путь к открытию лекарства от СПИДа? Это была самая первая мысль такого рода, пришедшая мне в голову.

А затем я услышала более громкий голос, на этот раз не похожий на мой собственный и не произнесённый вслух, а звучащий эхом внутри моей собственной головы! Это был сильный мужской голос, который приказывал: Ты должна это сделать!

Я, конечно, не привыкла слышать голоса, комментирующие мои лекции, и сначала я предположила, что этот приказ был своего рода галлюцинаторным последствием изнурительного похода на вулкан. Но логика подхода была настолько убедительной, что я доверилась этому голосу. Даже тот факт, что он был отчётливо мужским, не задел мои феминистские чувства, потому что, кем бы ни был этот голос галлюцинацией, голосом Бога, моим собственным высшим знанием, я точно знала, что он велел мне делать! Вся моя научная карьера, казалось, была подготовкой к ответу на вопрос, который я только что задала себе: какой природный пептид подходит к рецептору ВИЧ в мозге и иммунной системе, и как мы можем сделать его синтетическую версию, чтобы блокировать рецептор и тем самым остановить проникновение вируса ВИЧ?

Разве не по этому пути мы уже шли однажды, когда все мы отправились на поиски энкефалина/эндорфина? CD4-рецептор существовал не только для того, чтобы связываться с вирусом, точно так же как опиатный рецептор существовал не для того, чтобы связываться с морфином! Это имело совершенный смысл, и меня озадачило, почему это не пришло мне в голову раньше. Теперь моё мышление двигалось по хорошо проторенному для меня пути теоретического первопроходства, который начался с открытий опиатного рецептора и его эндогенного лиганда эндорфина.

Как и прежде, у нас был рецептор (T4), и теперь мы собирались искать его неизвестный лиганд. Но на этот раз мы собирались использовать компьютер, чтобы помочь нам его найти.

Я едва могла дождаться следующего утра, чтобы позвонить на материк и запустить в моей лаборатории процесс, необходимый для начала поиска. Билл Фаррар был рядом, чтобы руководить компьютером, который поможет нам искать в мировой базе данных пептидов. Мы искали молекулярную последовательность, идентичную последовательности внешней вирусной оболочки ВИЧ gp120, которая была той частью вируса, что подходила к рецептору.

Идентификация пути входа вируса через рецептор и последующее описание T4-рецептора внезапно открыли множество новых путей для исследований СПИДа. Таким образом, вскоре появилось несколько правительственных и промышленных команд, занимающихся тем же, что и мы, поиском частей gp120, связывающихся с T4-рецептором, но делающих это гораздо более неизбирательно. Поскольку их метод заключался в создании практически каждой возможной перестановки пептидов, а в последовательности было более 600 позиций, которые нужно было заполнить кандидатами в аминокислоты, их шансы на успех были аналогичны тому, чтобы подбросить в воздух 100 обезьян с 100 пишущими машинками и ждать, появится ли в конце концов полное собрание сочинений Шекспира, напечатанное идеально буква в букву.

Не то чтобы наш путь был таким уж прямым, как мы надеялись. Мы думали, что если мы проведём несколько хорошо продуманных компьютерных поисков, то быстро придём к последовательности, которая позволит нам идентифицировать единственный природный лиганд; но то, что мы получили, было далеко не таким чётким. Компьютер идентифицировал множественные последовательности других белков, которые очень близко соответствовали последовательности gp120, ни одна из которых, увы, не была подчёркнута красным с пометкой Это оно!. Нам нужно было применить наше интуитивное чутьё к материалу, чтобы сузить поиск до нескольких кандидатов из множества для синтеза и дальнейшего тестирования. Нам оставалось только надеяться, что одна из наших догадок окупится открытием вещества, которое будет действовать вместо всё ещё не идентифицированного природного лиганда, и будет достаточно хорошим миметиком, чтобы успешно вытеснить gp120 из рецептора, сбив его в точке входа.

Итак, однажды ночью я принесла домой распечатку всех возможных последовательностей, которые сгенерировал наш компьютер, и разложила её на обеденном столе но не без чувства дурного предчувствия о том, что произойдёт, если мы выберем не ту. Фармакология это точная наука, и в ней нет места почти или близко. Если одна буква последовательности будет неверной или мы пропустим одну, то наше синтезированное вещество будет для нас бесполезным, не пройдя ни одного теста или анализа, которые мы проведём для доказательства его способности вытеснять вирус. Мы могли быть очень близки, но никогда не узнать об этом.

Вместе с Майклом мы неделю корпели над страницами, полными букв. Именно Майкл в конце концов решил сосредоточиться на октапептиде, содержащемся в вирусе Эпштейна-Барр, другом лимфотропном вирусе (хотя для B-клеток, а не T-клеток), который, как мы предположили (правильно или нет), может использовать тот же рецептор, что и ВИЧ. Это было не так, но, как мы в конце концов обнаружили, мы выбрали победителя, попав в нужное место по неправильной причине.

Я позвонила моему старому другу доктору Чанг Джо-Кангу в Peninsula Labs в Сан-Франциско. Это был канун Нового года, и, как я и подозревала, он работал допоздна в своей лаборатории. В почти точном повторении того, что произошло десятью годами ранее с энкефалином, я внимательно прочитала ему последовательность выбранного нами восьмиаминокислотного пептида и попросила синтезировать его для меня. Поскольку первой аминокислотой в последовательности был аланин (как и тот, который я просила Чанга изменить, чтобы получить долгодействующую версию энкефалина), я поручила Чангу сделать три D-аланиновых аналога, всего четыре тесно связанных октапептида. Я снова взяла с него клятву хранить тайну и сказала, что он должен будет сделать это, не задавая лишних вопросов. Чанг принял вызов, и два месяца спустя, потратив 10 000 долларов налогоплательщиков, мы имели в руках четыре синтезированных пептида достаточно, чтобы начать наши тесты.

Билл Фаррар был посредником в сделке с лабораторией во Фредерике, штат Мэриленд, которая воссоздала вирус ВИЧ и выделила его различные белковые компоненты необходимые ингредиенты, которые нам были нужны. Он достал нам нужный вирусный белок gp120, который мы затем пометили радиоактивным иодом. Теперь у нас были оба ключевых элемента синтезированный пептид и радиоактивный вирусный белок, и мы были готовы начать наш анализ связывания с рецептором, чтобы посмотреть, что сделают эти пептиды.

Я помню, как была взволнована, наконец приступив к экспериментам, но также испытывала тревогу, словно собиралась нырнуть в бассейн без воды. Казалось, всё в этом проекте зависело от какого-то трудно постижимого сочетания интуиции и/или мистического вмешательства и/или чистой удачи, что в то время было несколько подозрительно для моего научного ума. Направление было продиктовано голосом в моей голове, когда я стояла на кафедре на Мауи, а выбор последовательностей, хотя и основанный на твёрдой логике, включал большую долю интуиции, факт, которому другие исследователи либо дивились бы десятилетиями, если бы мы добились успеха, либо безжалостно высмеивали бы, если бы нет. И вот наступил момент истины. Сделают ли наши волшебные пептиды своё дело и докажут нашу правоту?

Майкл и я распределили половину наших синтетических пептидов нашим сотрудникам Фрэнку Рускетти и Биллу Фаррару, которые работали в одной из многих лабораторий Онкологического института, а остальную часть мы использовали сами. Целью анализа Фрэнка и Билла было показать, что пептиды блокируют рост вируса в клетках человека. Фрэнк был единственным человеком, кроме самого Боба Галло, у кого был доступ к реальному вирусу из свежих изолятов пациентов, а не к старому материалу, который годами передавался в лабораторных культурах. Это должно было оказаться решающим преимуществом для нас, потому что, в то время как другие исследователи соблазнялись лёгкостью использования этих адаптированных к лаборатории штаммов, они часто в конечном итоге тратили много усилий, ресурсов и драгоценного времени на изучение того, что лишь годы спустя будет раскрыто как артефакты то есть явления, не свойственные вирусу, не соответствующие тому, как вирус ведёт себя у людей.

Анализ связывания с рецептором, который разрабатывала наша лаборатория, был направлен на определение того, могут ли тестируемые пептиды фактически блокировать прикрепление вирусного белка оболочки gp120 или даже вытеснить его с рецептора на T-клетке. Если бы это произошло, у нас было бы потенциальное терапевтическое средство, новый препарат, который мы могли бы начать разрабатывать как возможное лечение СПИДа.

Анализ делал Робби Берман, недавно окончивший Йельский университет, проводивший лето во Дворце перед поступлением в медицинскую школу. Робби приходил в лабораторию каждый день, готовил пробирки, пипетировал в них множество различных ингредиентов, проводил эксперимент, а затем приносил мне числа. Он был блестящим и уверенным, выполнял каждый крошечный шаг анализа с требуемой мной точностью, выдерживая многочасовые доскональные перекрёстные допросы о ежедневном ходе эксперимента. Он был таким же молодым и энергичным, как типичный аспирант, но таким же умным, как постдок, и, что лучше всего с моей точки зрения, у него отсутствовало сверхчувствительное мужское эго, требующее избытка дипломатии. Мы могли работать вместе в тесноте, поскольку он весело терпел, как я нависаю над его плечом, выкрикивая мельчайшие технические изменения, то, что заставило бы любого постдока встать и уйти в раздражении.

Перед Днём Президентов в уик-энд 1986 года мы с Робби провели ключевой эксперимент. Вместе мы растворили пептиды в растворе радиоактивного gp120, используя несколько различных концентраций, и позволили им реагировать с мембранами, нагруженными T4. Поскольку впереди были трёхдневные выходные, и мы опасались, что счёт будет слишком низким и у нас будут проблемы с получением значимого сигнала, мы решили установить счётчик на двадцать минут для каждого фильтрованного образца намного дольше обычного. Это была роскошь иметь возможность провести такое терпеливое, тщательное измерение, и, как оказалось, это был один из нескольких случаев удачи.

Во вторник утром я приехала пораньше и с нетерпением вытащила ленты из счётчика, просматривая числа. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что у нас здесь есть кое-что. Показания говорили, что наши пептиды снизили связывание gp120 наполовину, конкурируя с ВИЧ за рецепторы, как мы и теоретизировали. Особенно захватывающим было то, что данные показали, что, хотя три из наших четырёх пептидных аналогов работали, четвёртый был почти неактивен. Это было решающим тестом, потому что он демонстрировал некоторую специфичность и избирательность в ингибировании связывания признак события, опосредованного рецептором.

Через несколько часов после того, как наше ликование утихло, пришли новости из лаборатории Фрэнка и Билла о том, что пептиды также подавляют рост вируса в клетках человека в пробирках. Эффективность составила около 8090 процентов. Но Фрэнк, которого нелегко было взволновать, быстро указал на очевидный недостаток своих результатов. Что ж, Кэндис, три работали, а один нет. Однако даже тот факт, что один не работал, оказался для нас хорошей новостью. Когда мы сравнили данные из двух лабораторий, стало ясно не только то, что наш самый активный пептид был также его самым активным пептидом, но и то, что другой пептид был неактивен как в его, так и в наших анализах. Этот тип результата, показывающий сопоставимую относительную активность в двух очень разных лабораториях с использованием двух совершенно разных методов, был старым стандартом для рецепторного эффекта, и он решил всё в нашу пользу. Мы знали, что у нас действительно есть что-то.

Мы были в экстазе, что наше предсказание, казалось, подтвердилось! Возможно, мы нашли вещество, которое предотвращает проникновение ВИЧ в клетку и его репликацию. А дополнительным сюрпризом было то, что концентрация пептидов, необходимая для занятия рецептора и достижения этих результатов, была поразительно низкой. Фактически, этот сгенерированный компьютером синтетический пептид сравнивался по чувствительности с самыми сильнодействующими нейропептидами. Позже, когда мы сделали расчёты, мы обнаружили, что эффективная концентрация эквивалентна таблетке аспирина, растворённой в количестве воды, содержащемся в железнодорожной цистерне. Мы назвали наше дитя новой парадигмы Пептид Т, где Т относится к треонину доминирующей аминокислоте в молекулярной последовательности синтезированного вещества.

Мы были так окрылены успехом наших экспериментов, что полностью забыли о том, какова была наша первоначальная цель идентификация эндогенного лиганда, собственного природного вещества организма, которое связывается с рецептором ВИЧ на клетках мозга и иммунной системы. Мы нашли наш миметик, Пептид Т, и наше направление казалось ясным: мы должны опубликовать наши результаты и протестировать наше новое терапевтическое средство в ходе испытаний на людях. Однако поиск эндогенного лиганда не закончился, даже если мы сами отвлеклись от него. Несколько месяцев спустя наш коллега Эд Гиннс, молекулярный биолог, чьей помощью мы заручились, нашёл лиганд в каталоге Peninsula Labs. Он листал страницы, перечисляющие пептиды, доступные у производителя, когда наткнулся на то, что он распознал как последовательность, идентичную Пептиду Т. Прямо там, содержащаяся в напечатанной последовательности одного из их каталожных пептидов, была та, которую мы искали, VIP (вазоактивный интестинальный пептид).

Как оказалось, мы знали о ВИП довольно много. Он находится в лобной коре мозга, в вилочковой железе, кишечнике, лёгких, некоторых иммунных клетках и частях вегетативной нервной системы. В конце концов, мы пришли к пониманию того, как вирус ВИЧ конкурирует с ВИП за рецепторы на поверхности иммунных клеток и клеток мозга (а также некоторых других клеток), прикрепляясь, когда молекула VIP не занимает их. То, насколько ВИП в любой момент времени истекает из рецептора, будет влиять на восприимчивость системы к инфекции в этот момент.

Гораздо позже я размышляла о том, с каким эмоциональным тоном связан ВИП. Может ли определённая эмоция генерировать или подавлять количество ВИП в организме, влияя на то, сколько его доступно для блокировки или, наоборот, открытия пути для проникновения ВИЧ в клетку? У клиницистов сложилось впечатление, что повышение самооценки, похоже, замедляет прогрессирование болезни. Это заставляет меня предполагать, что ВИП может быть гормональным проявлением любви к себе, подобно тому, как эндорфины являются основным механизмом блаженства и привязанности.

ПОЛОСА ПРЕПЯТСТВИЙ

Следующей задачей было описать наши результаты по Пептиду Т в короткой, сжатой статье и отправить её на рецензирование для публикации в научном журнале. Мы надеялись, что это будет легко, быстрым свершившимся фактом, который позволит нам перейти к следующему крупному шагу разработке препарата через испытания на людях.

Но мы также осознавали, что наш подход был радикально междисциплинарным и рецензентам будет трудно его понять. Кроме того, мы основывали нашу работу на концепциях, не совсем приемлемых для большинства иммунологов и вирусологов того времени: что мозг и иммунная система имеют множество рецепторов на поверхности клеток и что вирусы используют эти рецепторы для проникновения в клетку.

Полагая, что у нас в руках часть огромного открытия, мы решили попытаться разместить нашу статью в самом престижном и широко читаемом журнале Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS). PNAS это журнал, издаваемый Национальной академией наук, организацией, финансируемой федеральным правительством, основанной во времена Авраама Линкольна и сохранившей многие обычаи той эпохи (включая возможность забаллотировать потенциальных новых членов, что, по мнению многих, поощряет кумовство, являющееся её отличительной чертой). Одной из более допотопных черт академии в то время было то, что только около 2 процентов её членов составляли женщины.

PNAS это гладкий и красиво оформленный журнал с очень высоким импакт-фактором, о чём свидетельствует количество цитирований его статей в других журналах. С помощью тщательно продуманной процедуры, которая, как предполагается, препятствует фаворитизму, члены академии могут подавать ограниченное количество статей в журнал каждый год своих собственных или тех, которые они считают важными и достойными. Но, несмотря на очевидные меры предосторожности против фаворитизма, наличие нескольких друзей среди членов академии единственный способ гарантировать быструю, престижную публикацию, при условии, что одного из них можно убедить уступить одно из его драгоценных мест.

Нам нужен был член академии, который согласился бы оценить нашу статью, а затем найти двух рецензентов, чтобы дать ей добро, после чего её можно было бы подать на публикацию. Мы уже пытались сделать это однажды с нашей предыдущей статьёй, показывающей, как мы нашли T4-рецептор в мозге обезьяны. Но та статья всё ещё циркулировала неопубликованной, обойдя всех без успеха. Фактически, она была отвергнута особенно унизительным образом человеком, к которому я испытывала большое уважение. Фрэнк Рускетти предложил нам передать её вирусологу Альберту Сабину, приглашённому учёному-эмериту в НИЗ, который много лет назад создал оральную полиомиелитную вакцину, ставшую более популярной, чем инъекции Джонаса Солка. Я горела желанием встретиться с доктором Сабином и наивно ожидала, что он будет более чем рад прочитать нашу статью и махнуть рукой, пропуская нас в журнал. Я отправила ему статью с посыльным и, два дня спустя, взяв Майкла в соавторы, посетила знаменитого врача в его крошечном офисе, расположенном в подвале библиотеки НИЗ.

Помня, как мои дети были привиты вакциной Сабина, я рассыпалась в комплиментах о том, как я польщена встретить человека, в честь которого названа человеческая вакцина. Сабин принял похвалу, но затем, без предупреждения, начал рвать нашу статью на части. Он принялся критиковать её, часто ссылаясь на свои рукописные заметки, в выражениях, которые не имели для нас с Майклом никакого научного смысла.

Наконец, заканчивая свою тираду, он сказал: И что это за чушь о вирусных рецепторах в мозге? Мы вылечили полио, не нуждаясь в вирусных рецепторах в мозге или где-либо ещё!

Для Сабина эта новая идея была совершенно неприемлема. Он вернул статью через свой стол и с нескрываемым презрением объявил, что определённо не рекомендует её для подачи в PNAS. В этот момент я потеряла способность сдерживать слёзы, настолько огромной была пропасть между происходящим и тем, что я ожидала. Я подала знак Майклу уходить и встала, чтобы направиться к двери, когда внезапно настроение Сабина изменилось. Увидев слезу, скатившуюся по моей щеке, его лицо просветлело, и он даже усмехнулся, провожая нас. Я не могу поверить, я заставил Кэндис Перт плакать!

В конце концов я пережила шок от личной враждебности Сабина ко мне и смогла простить ему крайность его реакции. Это произошло, когда я поняла, каким оскорблением для него, должно быть, была наша статья пощёчиной его несколько шаткому статусу человека, который превзошёл Джонаса Солка. Но тогда это странное событие оставило меня только обиженной и сбитой с толку.

В поисках защитника для нашей новой статьи мы решили попросить помощи у Фреда Гудвина, моего начальника во Дворце после ухода Биффа. Фред внимательно следил за моей работой и щедро поддерживал мою лабораторию в течение нескольких лет, и он мгновенно понял концепции, предложенные в статье; но он также признавал, что наши более специализированные коллеги, вероятно, не смогут сделать то же самое. Для более широкого научного сообщества наша статья выглядела бы так, как будто она пришла из Вавилонской башни безнадёжно многоязычный отчёт, и её значение было бы упущено, если бы её не провёл через процесс кто-то, кто находился под прямым влиянием Фреда. Имея это в виду, он предложил нам заручиться поддержкой одного из немногих учёных НИПЗ, который был членом академии, известного нейроучёного, сделавшего себе имя с помощью первых функциональных сканов мозга.

Мы отправили статью нашему новому потенциальному защитнику, но через много

недель мы всё ещё не получили от него никаких известий. Однако для выбранных рецензентов было не редкостью отвечать на статью до восьми недель, и, поскольку это был тот самый случай, что ж, нам просто придётся набраться терпения, напомнил нам Фред. Тем временем Майкл и я готовились к нашей скорой свадьбе в Лайме, штат Коннектикут. Мы надеялись, что получим известие о нашей статье до отъезда на случай, если нам нужно будет быть на связи для внесения каких-либо изменений или запросов по её исправлению.

Молчание продолжалось. Мы умоляли Фреда подстегнуть этого медлительного учёного, чтобы узнать, будут ли рецензии готовы до нашей свадьбы 7 июня, что Фред сделал неохотно. Мы планировали уехать из Вашингтона и поехать в Лайм, чтобы успеть получить свидетельство о браке в мэрии и проконтролировать детали элегантной свадьбы в субботу. Но мы не хотели уезжать, пока не получим долгожданный ответ на нашу статью.

Свадьба должна была стать мечтой, сбывшейся той свадьбы, которой у меня никогда не было, поскольку мой брак с Агу был устроен довольно поспешно, без излишеств. Мы с Майклом организовали грандиозное торжество с гравированными приглашениями для более чем сотни гостей, нарядными шатрами на лужайке и изысканным угощением. Многие часы были вложены в это, и мы с нетерпением ждали возможности насладиться каждой минутой результата.

В последний момент, за два дня до свадьбы, раздался долгожданный телефонный звонок. Не могли бы мы приехать немедленно? Мы отправились на встречу с нашим потенциальным защитником в его офис, полные надежды и уверенные, что эта долгая задержка может означать только то, что наша статья прошла проверку у двух необходимых рецензентов. Но через несколько минут после начала встречи доктор начал задыхаться, и дела пошли под откос.

Вирусные рецепторы, вирусные рецепторы, гремел он, его лицо тёмно-красным, слюна разлеталась. Никто из моих знакомых никогда не слышал о вирусном рецепторе!

В невероятном повторении нашей предыдущей встречи с Сабином он дал нам совершенно ясно понять, возвращая статью нам, что он не вирусолог и не может подать статью в журнал. На этот раз я не пролила ни слезы из-за враждебности, направленной против наших усилий.

Позже тем же утром мы уехали на север, кипя от злости, что поставили всё на паузу только для того, чтобы обнаружить, что наша статья все эти недели просто собирала пыль. Мы остановились, чтобы купить моё свадебное платье и приданое в торговом центре White Flint, прибыв в Лайм всего за день до того, чтобы получить свидетельство о браке. Когда мы пришли в мэрию, клерк резко сообщил нам, что в этом городке между подачей заявления и выдачей свидетельства существует четырёхдневный срок ожидания, что повергло нас в панику. Может, нам просто продолжить, провести свадьбу незаконно и сымитировать её? Такой обман не прельщал, особенно потому, что я хотела, чтобы всё прошло идеально. В своих мольбах я упомянула, что мой дядя Билл Биб был казначеем города это счастливое обстоятельство позволило нашему теперь уже полностью сочувствующему клерку помочь нам с начальством. В конце концов судья написал специальный указ, чтобы мы могли пропустить ожидание, а дядя Билл, регент церковного хора, талантливый музыкант и наш спаситель, сыграл на органе Где-то над радугой для нашего прохода к алтарю.

Медовый месяц мы провели в Провинстауне, на оконечности Кейп-Кода, катаясь на велосипедах под дождём. Это было блаженное, необходимое отступление, но, проезжая по улицам этого города, издавна любимого геями, я не могла игнорировать множество изуродованных лиц и тел, которые видела. Знание того, что у нас есть то, что потенциально может привести к лечению их болезни, если бы мы только могли как-то выбраться с ним в производство, было невероятно удручающим. Во время одной долгой поездки по песчаным дюнам мы увидели радугу образ, также принятый гей-сообществом как символ гордости и единства, и я снова почувствовала подтверждение своего поиска. Казалось, радуга следовала за мной с начала моей карьеры, и теперь она стала ещё более заметной, символом для других, а также для меня самой, символом для тех, кто мог бы извлечь пользу из работы, которую я делаю.

По возвращении Фред извинился за то, что не смог убедить своего человека согласиться с нашим планом быстрой и чистой публикации. Но, кроме этого, у него не было для нас других предложений. Как отмечалось ранее, в НИПЗ очень мало членов академии, что может показаться странным для такого престижного учреждения, но у учёных давние предрассудки против психиатрии и психологии, нежелание признавать науки о поведении подлинной наукой, и они допускают в свой пантеон лишь небольшое количество представителей этих дисциплин. Следовательно, у Фреда было мало личных связей в академии.

Мы унывали несколько дней, но наше настроение изменилось к лучшему, когда в нашей куче почты мы обнаружили приглашение на празднование сорокалетия НИПЗ событие, которое должно было состояться 26 июня 1986 года, точно в день моего собственного сорокалетия! Тот факт, что НИПЗ был создан актом Конгресса именно в тот день, когда я родилась, заставил меня почувствовать, что рождение нейронаучного подхода тесно связано с моим собственным рождением, что дало мне обновлённое чувство надежды.

Более того, это событие должно было свести меня с моим старым наставником, доктором Солом Снайдером, давним членом академии и, возможно, если он достаточно оттаял после инцидента с Ласкер, потенциальным благодетелем ключом к публикации нашей статьи в академическом журнале.

Вечеринка НИПЗ была сложным мероприятием с обильным угощением и множеством вручаемых наград. Я заметила Сола почти сразу и подошла к нему при первой же возможности. Мы обменялись обычными светскими любезностями, напряжёнными, но вежливыми, по крайней мере, внешне. Затем я решила перейти прямо к делу и рассказала ему о проблемах, которые у нас были со статьёй. Он вежливо выслушал, но, когда я попросила его взять копию, он поднял обе руки и отступил, качая головой, ссылаясь на невежество в вирусологии и говоря, что не может провести оценку. Я осталась стоять одна, чувствуя себя смущённой и уязвлённой, и размышляла о значении этого очередного отказа.

Если бы не инцидент с Ласкер, я считаю, Сол ухватился бы за возможность помочь своей бывшей студентке продвинуть новый препарат, используя теорию рецепторов, особенно открытый с помощью адаптации радиоизотопного анализа, который мы разработали вместе. Это было трудно проглотить, но я должна была принять тот факт, что мои предыдущие действия стоили мне поддержки Сола в тот момент, когда она могла иметь решающее значение. Тем не менее, несмотря на это сожаление, я знала, что если бы я никогда не столкнулась с трудностями борьбы с остракизмом и дурной славой, я, возможно, никогда не пошла бы в том направлении, которое привело меня к открытию Пептида Т.

Ясно, что это превращалось в нечто большее, чем обычные усилия по публикации спорной статьи.

У нас с Майклом закончились идеи относительно потенциальных спонсоров для нашей статьи. Однажды ночью, чтобы отвлечься от того, что мы надеялись было временным тупиком, мы взяли напрокат видео Амадей. В фильме гению Моцарту его современник, завистливый музыкальный эксперт Сальери, говорит, что в его последней композиции слишком много нот. Нас поразило, что проблема со статьёй о Пептиде Т заключалась в том, что в ней тоже было слишком много нот, из-за чего эксперты находили её слишком размытой для понимания. В большинстве статей сообщалось только об одном-двух фактах, что позволяло авторам растягивать данные и публиковать ещё две-три статьи в будущем. Но в нашем случае, думая, что у нас может быть только этот один шанс, мы хотели изложить всю историю кратко и эффективно в пределах пяти страниц и поэтому набили статью деталями. В статье мы включили цветную иллюстрацию распределения T4-рецепторов в мозге обезьяны, краткое описание того, как мы пришли к молекулярной структуре Пептида Т, и рисунки, показывающие способность препарата блокировать доступ вируса к рецептору, что было раскрыто экспериментами по связыванию, которые провели мы с Майклом, и экспериментами по заразности, которые провели Фрэнк и Билл. Наконец, и, возможно, самое раздражающее для наших коллег, мы включили краткое обсуждение того, как синтезированный пептид может быть использован в качестве мощного противовирусного терапевтического средства для предотвращения проникновения вируса ВИЧ в клетки. Нам нужен был рецензент, подобный Моцарту, для которого слишком много нот не было бы проблемой!

Именно Карлтон Гайдузек, нобелевский лауреат из Национального института инсульта и неврологических заболеваний, член академии из НИЗ, а не из НИПЗ, в конце концов сделал для нас это дело и провёл нашу статью в PNAS.

Хотя он и находился в телесной части Дворца, Гайдузек был педиатром-неврологом, специализирующимся на заболеваниях мозга, особенно вирусных. Майкл знал знаменитого профессора ещё со студенческих лет, когда тот на приглашённой лекции рассказывал ему и его однокурсникам о поисках вирусов в южной части Тихого океана. Я сама никогда с ним не встречалась, но из того, что я о нём знала, он был гением, уже достигшим высших рангов науки, человеком без особого интереса к арене СПИДа и без политической программы, поэтому он, вероятно, по крайней мере согласится взглянуть.

Я глубоко вздохнула и сняла трубку. Когда он ответил, я представилась и сказала, что у меня есть статья, которую я хотела бы, чтобы он оценил для возможной подачи в PNAS. Он задал несколько интенсивных, но блестящих вопросов о содержании статьи, а затем, после недолгого молчания, ответил.

Да, определённо, твёрдо сказал он. Дайте мне имена учёных, которых вы знаете, которые смогут её понять и проверить на наличие ошибок. Я завтра улетаю, но вернусь через пару недель.

Я выдохнула. Вся сделка заняла меньше получаса.

Как и обещал, он отдал статью на рецензирование, и когда её научная часть была признана приемлемой, он подал её. Мы получили уведомление о её официальном принятии менее чем через две недели после моего звонка Гайдузеку. К сентябрю, через месяц после подачи, статья была сдана в печать с запланированной публикацией в декабре 1986 года. Мы нашли своего Моцарта и решили дилемму со статьёй, в которой было слишком много нот.

ИСПЫТАНИЯ

К чести Дворца, можно сказать, что Пептид Т мог быть изобретён только там. Только во Дворце была критическая масса свободно текущих денег, блестящих умов и современного оборудования, собранных в одном месте. Ирония заключалась в том, что Дворец, породив такой препарат, как Пептид Т, никогда не дал бы ему поддержки, необходимой для полного тестирования и разработки. Причин для этого было много, некоторые связаны с моими собственными тактическими ошибками и прошлой историей, другие были результатом суровых реалий дворцовой политики и выбора правительственного финансирования. Но в основе всего лежала очень фундаментальная, но менее заметная драма сдвиг от старой парадигмы к новой. Зачатый верующими в связь разума и тела, Пептид Т был истинным дитём новой, более целостной парадигмы. И это было большой проблемой для крупного учреждения-сообщества.

Господствующая парадигма твёрдо придерживалась отрицания какой-либо значимой связи между разумом и телом, когда речь шла о здоровье и болезни. Будучи сам продуктом этого старого парадигмального мышления, Дворец в своей институциональной структуре отражал картезианский раскол: НИПЗ занимался всем, что выше шеи, в то время как более крупный и лучше финансируемый НИЗ заботился обо всём, что ниже. И хотя иногда эти двое встречались, это были исключения, а не правила. СПИД был болезнью тела, и именно телесным парням из НИЗ было доверено найти лечение.

Моё пребывание на арене СПИДа в некотором роде повторяло мой более ранний выход в мир исследований рака, когда нам не удалось убедить узкоспециализированную область в том, что нейронаука может предложить что-то для разработки методов лечения рака. Теперь я снова столкнулась с глубоко укоренившимся теоретическим разделением не только между телом и разумом, но и между отдельно изучаемыми системами организма. Только на этот раз в моих усилиях меня сопровождали другие учёные междисциплинарная команда одних из самых ярких и дальновидных исследователей Дворца, многие из которых были готовы рискнуть и нарушить границы. Тем не менее, я играла в гораздо более крупной лиге, имея дело с политическими вопросами финансирования, с которыми мы раньше не сталкивались. Огромные суммы денег поступали в конвейер на исследования СПИДа, и чтобы получить свой кусок пирога, нам нужна была благосклонность влиятельных людей в верхушке, чего, как мы вскоре обнаружили, у нас не было.

Месяцами я стучалась в дверь Фреда, пытаясь попасть к нему на приём и обсудить переход Пептида Т на следующий уровень клинические испытания I фазы. Поддержка Фредом Пептида Т была непоколебимой до момента истины, который наступил рано утром в субботу во время бюджетного совещания правительства, когда директор Института аллергии и инфекционных заболеваний забрал обратно из карманов Фреда около 11 миллионов долларов, которые он вложил в НИПЗ. Обоснование этого внезапного изъятия, сообщил ему директор, заключалось в том, что разработка противовирусных методов лечения СПИДа не является делом НИПЗ, и Фреду уж точно не нужно так много денег для такого бесперспективного проекта, как Пептид Т.

И Фред избегал меня, потому что он уже знал то, что я узнала только позже: у НИЗ и Онкологического института был свой кандидат на лечение СПИДа высокотоксичный, очень традиционный, но многообещающий препарат под названием АЗТ. Они уже зарезервировали места в клиническом центре для испытаний, которые планировали провести, и не было ни дюйма свободного места для кого-то ещё, даже в вопросах жизни и смерти.

АЗТ был химиотерапевтическим препаратом, первоначально использовавшимся для лечения рака в начале шестидесятых, который работал, останавливая репликацию вируса. Но цена, которую приходилось платить за это преимущество, была высокой: АЗТ подрывал здоровье человека, уничтожая не только вирус, но и здоровые клетки, особенно клетки иммунной системы. Возникающие побочные эффекты (токсичность) иногда были серьёзными, хотя некоторые пациенты переносили их лучше, чем другие. АЗТ показал некоторые перспективы в обращении вспять симптомов СПИДа и давал пациентам драгоценное время, но его нельзя было считать лекарством, поскольку в процессе, аналогичном тому, что происходит при химиотерапии рака, он заставлял атакуемый вирус в конце концов развивать устойчивость, так что болезнь обычно возвращалась.

Не зная, что Дворец решил полностью сосредоточиться на АЗТ, я продолжала топтаться на месте, пытаясь выяснить, с кем мне нужно поговорить и какие формы я должна заполнить, чтобы перейти к следующему логическому уровню. Я никуда не продвинулась.

Оглядываясь назад, я понимаю, что в своей спешке осуществить быстрый и чистый вход на территорию телесных парней я не позаботилась о том, чтобы снискать расположение. Возможно, мне следовало пойти с протянутой рукой к одному из парней у власти в НИЗ по СПИДу и попросить помощи в публикации нашей статьи. Но я рассуждала так: чем скорее наша статья будет опубликована, тем скорее начнётся тестирование нашего нового препарата на людях, и я не хотела тратить время на то, что считала массированием мужских эго.

Как же я была невероятно наивна! И какая у меня была гордыня! Кем я была, кроме довольно успешного лабораторного исследователя, не осознающего, что тестирование нового препарата это великое время (шоу-тайм!) для большинства учёных, и я даже не прочитала сценарий. Натыкаясь на сцену, где крупные игроки собирались сесть и разделить финансовое пиршество, которое обещали исследования СПИДа, я была явно чужеродным элементом. Оглядываясь назад, можно понять, почему появление Пептида Т, пришедшее из левого поля, не было встречено с энтузиазмом.

До того момента, спустя примерно двенадцать лет моей карьеры во Дворце, меня защищали сначала Бифф, а затем Фред от неприятностей политического процесса, который приводил к распределению правительственных денег между конкурирующими агентствами НИЗ и НИПЗ. Иногда Фред выводил меня в свет во время визитов помощников конгрессменов, чтобы я провела обязательное шоу с собачками и пони с моими радужными слайдами рецепторов мозга. Но, кроме этого, меня оставили заниматься моей наукой, сделав меня полностью непрактичным, витающим в облаках учёным-очкариком, не обременённым денежными заботами и годным только на то, чтобы делать прорывные открытия. Я свободно бродила по коридорам и зданиям Дворца, становясь многоязычной, впитывая всю науку, разговаривая, слушая, наблюдая, полностью потерявшись в сбывшейся фантазии научного рая.

Теперь я пыталась выйти на совершенно новое игровое поле. Клинические испытания включают миллионы долларов, будущее целых компаний, столкновение множества (обычно мужских) эго, необходимость прокладывать свой путь через сложный лабиринт FDA и политическое чутьё, которое было совершенно чуждо моему прямому, честному, напористому стилю. У меня даже не было медицинской степени, а именно врачи почти всегда номинально руководят клиническими испытаниями. В общем, я была совершенно не готова иметь дело с реальным миром крупного бизнеса и закулисных сделок, необходимым, если я надеялась напрямую повлиять на здоровье людей. Как и раньше, когда меня считали вторгшейся на территорию директора онкологической лаборатории, я пыталась выйти за традиционные границы моего мира, не понимая, насколько жёсткими были эти границы и как сильно люди чувствовали угрозу, когда кто-то делал попытку их пересечь.

ОТСТАВКА

Последний удар пришёлся на июнь 1987 года, когда исследователь из Гарварда, связанный с частной биотехнологической компанией, объявил во время своего выступления на крупной конференции, что Пептид Т не может быть эффективным в качестве терапевтического средства против СПИДа и не должен тестироваться. В поверхностной манере он завершил своё выступление, показав три быстрых слайда о Пептиде Т, а затем объяснив, как он и несколько его коллег из НИЗ не смогли воспроизвести его противовирусный эффект in vitro.

Эффект был подобен ведру ледяной воды, вылитой на лицо, когда вы только что встаёте после долгого уютного сна. Мы с Майклом оба встрепенулись. Неспособность воспроизвести научный поцелуй смерти! Потребовалось всего несколько слов эксперта, который заявил, что он и его коллеги не могут воспроизвести наш эксперимент, и Пептид Т был мёртв, убит, так и не выйдя за ворота. На этой конференции присутствовала пресса и ухватилась за новость для вечерних заголовков: Новый препарат от СПИДа потерпел крах, гласил один. Эксперты говорят, что многообещающий препарат от СПИДа не работает, гласил другой.

Поначалу, отложив в сторону наш шок и замешательство, мы решили отнестись к этому как к коллегиальному разногласию. Сначала мы задали очевидные вопросы: почему никто не позвонил нам или не прошёл несколько сотен ярдов через внутренний двор, чтобы сообщить о своих результатах? И что именно они нашли, что заставило их объявить о неспособности воспроизвести? Возражение, как мы выяснили, было против нашего утверждения, что Пептид Т останавливает рост вируса ВИЧ в пробирке. Но чем больше мы настаивали, тем меньше понимали, пока до нас не дошло, что, возможно, эксперимент был проведён неправильно.

Когда мы наконец смогли изучить данные, мы обнаружили, что другие лаборатории не строго следовали нашим шагам. Они увеличили концентрацию вируса в 100 000 раз, сохраняя концентрацию Пептида Т на том уровне, который использовали мы. Они также использовали лабораторно-адаптированные культуры вируса, а не свежий изолят, который Фрэнк достал нам из крови, взятой непосредственно из вен больных СПИДом.

Как это могло случиться? Было ли заявление о неспособности воспроизвести результатом простой ошибки, коренящейся в слепоте старой парадигмы, которая делала объективный подход невозможным? Или, более тревожная возможность, это было грубым приёмом, чтобы эффективно вытеснить надоедливого конкурента из гонки и тем самым устранить потенциальную угрозу финансированию? Или, возможно, скандал с Ласкер всё ещё тянулся за мной по пятам. Я не готова ответить. Но одно я знаю наверняка: эта шумиха стала смертным приговором для дальнейшего развития Пептида Т в стенах Дворца. Только после того, как некоторые из предпочитаемых экспертами подходов провалились, а технологии продвинулись достаточно, чтобы раскрыть ограничения многих методов, использовавшихся в 1985 году, поиск вирусных рецепторов и их природных лигандов был возобновлён примерно десять лет спустя. На тот момент мне пришлось столкнуться с суровым фактом: чтобы продолжить работу с моим дитём новой парадигмы, мне нужно было искать помощи не в правительстве США.

Именно в глубине нашего уныния, отвращения и позора мы получили очень интригующий телефонный звонок. Я услышала голос биотехнологического юриста, который узнал о нашем затруднительном положении от своей жены учёной из НИЗ и по своей инициативе решил вмешаться.

Доктор Перт? начал он. Мы слышали, что у вас есть чудо-лекарство от СПИДа, которое правительство не хочет разрабатывать. Это правда?

Он продолжил, излагая детали предложения, которое, как он верил, сделает всех нас богатыми. В одной руке он держал миллиардера-частного инвестора и его группу венчурных капиталистов. В другой руке была вторая по величине фармацевтическая компания на планете, которая как раз искала новые продукты для добавления в свою линейку по СПИДу. Фармацевтическая компания, конечно, протестировала Пептид Т в своих собственных лабораториях, воспроизведя наши эксперименты и обнаружив, что наши утверждения на 100 процентов точны. Если бы мы только сказали слово, наш спаситель обещал соединить эти две руки в деловом рукопожатии, которое закрепило бы сделку и дало бы нам всё необходимое для разработки нашего препарата.

В августе 1987 года, ровно через год после того, как Гайдузек подал нашу спорную статью в PNAS, я подала заявление об отставке. Следуя установленному протоколу, я встретила своего адвоката у входа в Здание 10, и мы поднялись на лифте в офисный люкс Фреда, где должна была быть оформлена Форма 52. Быстро и по-деловому секретарша Фреда передала бумаги Фреду, который передал их моему адвокату, а тот мне. Подписав документы, я собиралась завершить мою постоянную работу и уйти из лучшей сделки в науке, которая существует где-либо, возможности работать в НИЗ. Но я не колебалась ни секунды. Я была так полна решимости продвигать Пептид Т вперёд, что, даже если бы мой покойный отец явился в видении и умолял меня пересмотреть решение, я бы проигнорировала его пожелания и ушла, ни разу не оглянувшись.

Глава 11

ПЕРЕХОД, ОБЪЕДИНЕНИЕ

Весна в Вашингтоне, округ Колумбия! Город утопает в розовых и белых цветах вишни, воздух наполнен ликованием, когда Восточное побережье выходит из зимы 19951996 годов худшей за столетие. Неделями мы были погребены под горами снега, не в силах покинуть дома, пойти в офисы, вести хоть какое-то подобие нормальной повседневной жизни. Но сегодня утром, на следующий день после Пасхи, я заметила, что нарциссы в моём палисаднике наконец-то начинают распускаться, на несколько недель позже обычного. Это меня обнадёживает, хотя утренний прогноз погоды по телевизору бросил тень, предсказав возмутительную возможность новых снегопадов.

Из моего офиса в Медицинской школе Джорджтаунского университета, где я сейчас работаю профессором-исследователем, я звоню в офис доктора Уэйна Джонаса, недавно назначенного директора Управления альтернативной медицины (УАМ) (Office of Alternative Medicine) при НИЗ. Моя цель выяснить, могу ли я зайти на несколько минут и, в духе надежды и новых начинаний, нанести ему давно просроченный визит. УAM было создано четыре года назад НИЗ для изучения и оценки многих альтернативных терапий и практик включая иглоукалывание, гомеопатию, манульные техники исцеления, такие как хиропрактика и массаж, визуализацию и биологическую обратную связь, которые стали настолько заметными за последние десять лет, что общественность больше не может их игнорировать.

Создание УAM является признаком того, что НИЗ наконец-то догоняет американскую общественность, которая хорошо осведомлена о преимуществах альтернативной медицины, как показало исследование, проведённое Дэвидом Айзенбергом из Гарварда. В статье, опубликованной в выпуске The New England Journal of Medicine от 28 января 1996 года, он написал: Мы взволнованы потенциалом этих методов лечения для улучшения жизни пациентов.

Кажется, средства массовой информации также открыли альтернативную медицину, о чём свидетельствует множество статей и телепередач на эту тему, особенно в последний год. Статья в Washingtonian, посвящённая моему другу доктору Джиму Гордону, психиатру из Вашингтона и адъюнкт-профессору Джорджтауна, который делает акцент на молитве, йоге и соковом голодании, показала растущее число местных врачей традиционной медицины, которые сочетают альтернативные методы лечения с более западными, аллопатическими подходами. Статья привлекла внимание довольно многих людей на Капитолийском холме, что является обнадёживающим знаком, поскольку они держат в руках кошельки с финансированием всех исследований, проводимых в НИЗ. Тем не менее, я задаюсь вопросом, не способствовала ли вся эта шумиха той негативной реакции, которую я ощутила, разговаривая с некоторыми из моих бывших коллег во Дворце. В последнее время люди, кажется, боятся обсуждать любые возможные последствия своих исследований, которые могли бы помочь понять механизмы альтернативной медицины. По крайней мере, с точки зрения инсайдера, кажется, что в то время, как публика получает восторженные сообщения о достижениях альтернативной медицины, УAM становится всё труднее получить признание в высокорезистентной среде сообщества в НИЗ.

Поэтому я весьма удивлена, когда секретарша, ответившая на мой звонок, сообщает мне адрес: Здание 31 на территории кампуса НИЗ. Менее года назад офис УAM находился за пределами кампуса, намеренно удерживаемый за стенами Дворца из страха, что само его присутствие может каким-то образом запятнать чистоту настоящей науки, которую учёные от традиционной медицины проводили на своих священных территориях. Этот новый переезд кажется многообещающим признаком прогресса молодого офиса и его признания в некоторых кругах, и, возможно, его крошечный бюджет, который в настоящее время составляет менее десятой доли процента от финансирования НИЗ, когда-нибудь может быть увеличен, если признание возрастёт.

В воздухе чувствуется знакомый холодок, когда я еду по усыпанным цветущей вишней улицам Бетесды по направлению к НИЗ, сосредоточенная на своей миссии сделать всё возможное, чтобы помочь УAM получить более прочную опору в НИЗ. В частности, у меня есть несколько идей о том, как преодолеть исследовательский разрыв фразу, которую я использую для обозначения отсутствия фундаментальных лабораторных исследований по сбору данных, проводимых в области альтернативных терапий. Это недостающий элемент, который, как я считаю, необходим для узаконивания того, что сейчас всё ещё сильно маргинализировано.

В качестве председателя экспертной секции УAM по медицине разума и тела, должности, которую я заняла по просьбе предыдущего директора УAM Джо Джейкобса, у меня была возможность рассмотреть множество исследований в области альтернативной медицины, найдя хорошие данные, некоторые столь же надёжные, как и любые в традиционном подходе, показывающие, что разум и эмоции могут влиять на иммунитет. Этот опыт заставил меня задать серьёзный вопрос: если мы знаем, что мысли и чувства могут влиять на болезнь, почему мы не проводим больше расширенных фундаментальных исследований, чтобы определить, для каких заболеваний эти методы наиболее применимы, и не выполняем эксперименты, которые могли бы привести к ответам и возможным лекарствам? Направленная визуализация была одним из методов, по которым, к моему большому удивлению, я нашла исследования, доказывающие вне всякого сомнения, что она может влиять на скорость выздоровления больных раком. Почему же тогда эти исследования не были продолжены?

Иглоукалывание также выглядит очень многообещающим несмотря на то, что оно было отвергнуто из-за того, что знания о точках и меридианах, развитые за пять тысяч лет эмпирической медицины, не соответствуют никаким существующим западным анатомическим концепциям. Но отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия. На мой взгляд, меридианы могут быть путями, по которым иммунные клетки движутся вверх и вниз по анатомической магистрали, открытие, которое может быть всего в одном эксперименте. Содержащие пептиды клетки кожи, называемые клетками Лангерганса, могли бы дать ключ, но никто никогда не изучал их распределение.

Предпочтения в финансировании определяют области, которые исследуются, и иглоукалывание просто не входит в список приоритетов для исследовательских долларов и никогда не входило. Многие исследователи традиционных методов до сих пор отказываются верить, что иглоукалывание имеет какую-либо обоснованность точно так же, как они не верили в существование опиатного рецептора, прежде чем простой лабораторный метод позволил нам его измерить.

Я жду в отгороженной зоне, приехав раньше на встречу в 13:00, и читаю красивый буклет УAM, лежащий на журнальном столике. Я замечаю, что появилась новая фразеология дополнительная и альтернативная медицина, и что рассматривалась возможность переименования офиса в будущем. Мне нравится это изменение. Термин альтернативная слишком конфронтационен, он подразумевает менталитет нас или их, как будто выжить и направлять науку может только кто-то один, что подтверждается долгой историей сопротивления новым идеям.

В своих лекциях я иногда подчёркиваю, как трудно новым идеям завоевать место в медицине, пересказывая то, что случилось с венгерским врачом Игнацем Земмельвайсом в 1840-х годах. Практикуя в акушерском отделении в Вене, он заметил, что обедневшие женщины, находившиеся под наблюдением больничных акушерок, были гораздо менее подвержены смертельной родильной горячке, чем более богатые женщины, за которыми ухаживали врачи. Он понял, что расхождение может быть связано с тем, что врачи не мыли руки перед осмотром женщин. Поскольку врачи работали по ежедневному графику, который вёл их прямо из морга, где они проводили исследования, в акушерское отделение, где они проводили осмотры, их руки часто были всё ещё покрыты кровью и микробами трупов, когда они принимали пациенток но тогда никто не знал о существовании микробов. Более того, считалось престижным иметь свой белый халат, украшенный кровью, что показывало, что вы занимались исследованиями и поэтому заслуживали большого уважения! В качестве эксперимента Земмельвайс попробовал мыть руки перед осмотром пациенток, в результате чего его пациентки больше не заболевали этой страшной лихорадкой. Но когда он умолял своих коллег делать то же самое, они насмехались и смеялись, не обращая внимания на его, казалось бы, возмутительную идею. Наконец, в 1862 году, в отчаянной попытке доказать свою правоту, он надрезал себе палец и погрузил руку в открытый живот одного из трупов, после чего у него развилась лихорадка, и он умер через несколько дней так гласит одна из версий его безвременной кончины.

И всё же ничего не изменилось. Мир не был готов действовать на основе наблюдений Земмельвайса, несмотря на множество доказательств их точности, потому что, без всякого знания о существовании микробов, эти наблюдения казались бессмысленными. Только с появлением микробной теории, основанной на исследованиях Луи Пастера и настояниях Джозефа Листера, наконец, в 1880-х годах неохотно согласившиеся врачи были вынуждены соблюдать новые правила чистоты и антисептических условий. Когда вы понимаете, что такое слепое сопротивление на самом деле стоит человеческих жизней, это кажется неоспоримым, но история показывает, что такое невежество является скорее нормой. Ещё в 1950-х годах были профессора, учившие студентов-медиков, что сифилис можно вылечить, давая пациентам яд мышьяк архаичное верование рубежа веков, которое давно ушло в прошлое вместе с кровопусканием. Но старые идеи умирают с трудом, и даже перед лицом такого чуда, как пенициллин для лечения венерических заболеваний, или такой простой вещи, как мытьё рук перед прикосновением к пациентам, новые идеи встречают сопротивление, выходящее за все рациональные, логические границы. Параллель в современное время можно провести с альтернативной медициной и её доминирующей темой, что разум и эмоции напрямую влияют на здоровье и болезнь. Принятие новых концепций не должно так сильно угрожать общественности, как скорее двигать её вперёд, делая современную медицину лучше, более способной выполнять свою миссию по излечению болезней. Использование термина дополнительная вместо альтернативная было бы и более точным, и более толерантным.

СНЕГ И ЦВЕТЫ ВИШНИ

Прерывая мои размышления, Уэйн Джонас заглядывает через перегородку, отделяющую зону ожидания в Управлении альтернативной медицины. Когда он проводит меня в свой кабинет, я сразу же осознаю, насколько просторная эта комната и насколько широк обзор из её большой панорамной стены окон оба признака того, что в последнее время на УAM снизошли некоторые благословения. На улице начался снег, белые хлопья покрывают вишнёвые деревья, усеивающие территорию кампуса НИЗ, их цветы едва видны. Уэйн предлагает мне ромашковый чай, и мы начинаем разговаривать, как раз когда снег усиливается почти до белой пелены. Я делюсь с ним тем, что давно хотела увидеть запущенную внутри НИЗ программу, которая проводила бы фундаментальные исследования для постановки науки новой парадигмы на прочную основу. Только на уровне лабораторного стола, где делаются важные, легитимные открытия, где формируются системы убеждений и куётся парадигма, может существовать реальный мост между традиционным и фундаментальным учёным и альтернативными подходами.

Например, всевозможные практики, от медсестёр-целительниц, практикующих терапевтическое прикосновение, до холистических хиропрактиков, делающих манипуляции, говорят нам, что они чувствуют тонкие энергии, движущиеся через тела их пациентов. Моё собственное предположение состоит в том, что эти энергетические эманации создаются, когда лиганды связываются с рецепторами в теле, исполняя свой сложный гуляющий танец друг с другом. Итак, эти энергии не были убедительно измерены объективными приборами, хотя некоторые физики работали над созданием более чувствительных средств измерения квантовых событий. Почему бы НИЗ не профинансировать некоторые исследования по этой теме? либо по измерению энергетического поля тела, либо по изучению того, как энергетические генераторы взаимодействуют с нейронами, по аналогии с тем, как электромагнитная энергия возбуждает нейроны.

Уэйн Джонас соглашается со мной о необходимости фундаментальных исследований и, в прекрасном примере синхронии, рассказывает, как всего за день до этого он представил свою идею исследовательской программы на собрании директоров НИЗ. Это прекрасная новость, и, если он сможет это осуществить, это станет потрясающим прорывом, потому что до сих пор УAM концентрировало свой крошечный бюджет на внешних мероприятиях программах, созданных в университетах для проведения исследований в области альтернативной медицины, что означает, что множество людей борются за очень скудные средства в таких местах, как Университет Мэриленда. Исследовательская программа радикально сместила бы фокус. Учёные, нанятые УAM, работали бы в лабораториях на территории кампуса НИЗ, и привлекательность заключалась бы в том, что они приходили бы с финансируемыми должностями, которые сегодня в НИЗ редкость.

Это также был бы большой шаг к постановке альтернативной медицины на серьёзный научный путь. Традиционно исследования делятся на два типа: клиническая наука и фундаментальная наука. Клиническая наука в основном имеет дело с людьми, которые участвуют в клинических испытаниях, где задаются конкретные, очень практические вопросы: работает ли этот препарат? Работает ли эта манипуляция? Другими словами, люди это крысы. Это не лёгкие эксперименты; они стоят миллионы и часто связаны с серьёзными этическими проблемами, которые могут, казалось бы, препятствовать прогрессу. В отличие от этого, в фундаментальных исследованиях вы задаёте другие вопросы, которые не обязательно ведут к практическим результатам. Фундаментальные учёные никогда не знают, куда приведут их эксперименты, и нервничают, когда их спрашивают, что всё это значит, потому что, хотя они, безусловно, надеются сделать возможными крупные медицинские прорывы, они видят свою роль в том, чтобы собирать мириады крошечных кусочков огромной головоломки, которая в какое-то смутное время в будущем позволит большой картине проясниться. Уэйн и я разделяем понимание фундаментальной науки, и мы оба хотели бы видеть, как Конгресс финансирует НИЗ для выполнения большей части такой работы, часть которой была бы сосредоточена на альтернативной медицине.

Мы завершаем встречу на этой ноте согласия, и я предлагаю помочь, чем смогу, в запуске исследовательской программы в этом году.

Снег прекратился. Когда я направляюсь к своей машине в необычно холодном воздухе, я чувствую воодушевление от новых возможностей для науки в НИЗ. Снег и цветы вишни, думаю я, такая же маловероятная пара, как Дворец и движение альтернативной медицины, но вот мы здесь, и это синтез, который, кажется, совершает полный круг, подтверждая, что направление, в котором я двигалась всё это время, было правильным, тем, которое приведёт нас к более расширенной, более интегративной, более правдивой науке.

ВЗЛЁТ И ПАДЕНИЕ

В 1987 году я покинула Дворец и вместе с мужем, доктором Майклом Раффом, начала коммерческое предприятие по разработке нашего препарата от СПИДа, Пептида Т. В день, когда я подписала документы об увольнении и подала заявление об отставке в НИЗ, я впервые поехала на лимузине в офис адвоката. У Здания 10 меня ждал лимузин. И шампанское. Пока мы ехали в его офис, наш адвокат воспользовался автомобильным телефоном и позвонил во вторую по величине фармацевтическую компанию на планете, чтобы сообщить им, что сделка заключается. Немного позже он уведомил наших частных инвесторов богатых промышленников в третьем поколении. Ключевым игроком был благовоспитанный мультимиллиардер, один из крупнейших биомедицинских венчурных капиталистов в мире.

Наши инвесторы предложили нам сделку на шесть миллионов долларов для поддержки исследований и разработки новых пептидных препаратов для рынка исследований, для которых мы были идеально подходящей парой благодаря нашей передовой рецепторной технологии. Сам Пептид Т должен был находиться в ведении некоммерческого медицинского исследовательского учреждения, которое мы назвали Integra. Вторая по величине фармацевтическая компания отвечала за организацию клинических испытаний Пептида Т II фазы задача, которую мы ожидали, что они выполнят, пока мы разрабатываем другие пептидные препараты. По крайней мере, нам говорили, что так и будет.

Я знала, что Пептид Т будет оправдан в клинических испытаниях. Ещё находясь в НИЗ, я отправила образец доктору Леннерту Веттербергу, заведующему кафедрой психиатрии Каролинского института в Швеции. В Каролинском институте есть правило, согласно которому заведующий кафедрой может по своему усмотрению давать новый препарат пациентам со смертельным заболеванием до того, как препарат будет протестирован. Веттерберг давал Пептид Т четырём неизлечимо больным мужчинам из гуманных соображений. Сканирование мозга показало улучшение аномалий, связанных со СПИДом, и у всех четверых наблюдалось удивительное улучшение в их различных СПИД-связанных недугах.

Но я ничего не смыслила в бизнесе. Майкл и я внезапно обнаружили, что мы два человека, которых на протяжении всей их профессиональной карьеры оберегали от необходимости иметь дело с финансированием или бюджетами, сидим у вершины многомиллионного биотехнологического предприятия. Реальность обрушилась на нас, когда наши инвесторы оформили на наши имена миллионные страховые полисы и окружили нас различными атрибутами частного сектора: компетентными, шикарными секретаршами, автомобильными телефонами, визитками с такими титулами, как президент и вице-президент, советом директоров, в котором мы заседали, но не имели контрольного пакета. Мы никогда не играли на этой арене и начали делать много ошибок.

Одной из первых было наше требование о футуристической фантастической лаборатории единственном не подлежащем обсуждению пункте в нашем контракте.

Были восьмидесятые, и всё это предприятие было настоящей сбывшейся мечтой о биотехнологических исследованиях гоу-гоу. Венцом всего стала двухмиллионная современная лаборатория, которую мы назвали Peptide Design. Потребовались месяцы, чтобы довести до совершенства детали: розовые стены и синие стальные колонны, дорогое высокотехнологичное освещение, арочные мансардные окна и ряды фиолетовых лабораторных столов. Здание украшала фантастическая неоновая вывеска Peptide Design, сделанная по моему дизайну местным художником по неону.

У меня поднялась лабораторная лихорадка, когда во время поездки на Запад я посетила лабораторию учёного из Сиэтла, чьи эксперименты с использованием Пептида Т идеально воспроизвели наши результаты, предоставив положительные доказательства, которые побудили вторую по величине фармацевтическую компанию взять нас на борт. Внутри та лаборатория была очень сексуальной: мягкий бежевый цвет, изысканный, обтекаемый чёрный полная противоположность унылым, казённым, серо-зелёным правительственным лабораториям и само здание располагалось на холме с впечатляющим видом на паромы, снующие по заливу Пьюджет-Саунд. Много лет назад я видела лабораторию Института Солка, расположенную недалеко от Сан-Диего, которая ночью возвышалась над пляжем, как освещённый собор науки, и я знала даже тогда, что когда-нибудь у меня будет великолепная, вдохновляющая лаборатория для работы.

Чтобы укомплектовать штат нашей фантастической лаборатории, мы собрали команду мечты двенадцать блестящих, в основном молодых учёных, включая нескольких умных, жёстких женщин, с которыми я работала в НИЗ и которые, вероятно, никогда бы не получили постоянную должность, насколько бы блестящими они ни были.

Как только лаборатория была завершена, мы устроили большую вечеринку по случаю открытия, к чему нас поощряли наши инвесторы, надеясь произвести большой фурор прямо у ворот Дворца и привлечь немного талантов в частные земли биотехнологий. Я люблю планировать вечеринки, поэтому была в восторге от того, что планирую эту, делая наброски приглашений, планируя роскошные украшения и угощение. Я выбрала 8/8/88 в качестве даты вечеринки, полагая, что это полно значимого символизма эта повторяющаяся цифра по-китайски означает процветание, а также является графическим представлением бесконечности. Но это вызвало небольшое недовольство, когда одному инвестору/члену совета директоров и его адвокату пришлось лететь обратно со своего частного острова в Мэне в середине августа. Другой член совета директоров был явно смущён моей церемонией разрезания радужной ленты и моими праздничными, полумистическими темами особенно когда я попросила его перерезать радужную ленту и объявить: Сейчас восемь секунд, восемь минут после восьми восьмое августа восемьдесят восьмого, чтобы начать торжество.

Как только мы обосновались в лаборатории Peptide Design, наши инвесторы, полагая, что исследования Пептида Т завершены, за исключением испытаний (которые были ответственностью фармацевтической компании), начали оказывать на нас давление, чтобы мы предложили ещё один рыночный продукт. Но у нас была возможность собрать воедино важную часть исследований Пептида Т в этот ранний период работы в лаборатории, что дало нам лучшее понимание того, как вирус ВИЧ действует при СПИДе. Теперь мы видели, что после того, как вирус проникает в клетку и реплицируется её ДНК, фрагменты его белковой оболочки gp120 выбрасываются во внеклеточное пространство и связываются с одним или несколькими рецепторами на других клетках тела. Эти фрагменты gp120, занимая рецепторные участки, блокируют доступ к клетке собственным природным пептидам организма веществам, предназначенным для этого конкретного рецептора. Первым таким природным веществом, которое мы идентифицировали, был VIP (вазоактивный интестинальный пептид), но в последние годы было идентифицировано несколько других пептидов, использующих те же рецепторы.

С помощью наших чувствительных рецепторных биоанализов мы могли измерять gp120 в крови даже тех людей, которые находились на очень ранних стадиях заболевания. Это открытие было для нас ключом к пониманию того, что симптомы СПИДа вызывала именно блокада рецепторов организма этими фрагментами, а не заражение клетки вирусом! Наша теория блокирования нейропептидных рецепторов была дополнительно усилена пониманием того, как именно природный нейропептид VIP функционирует в организме. Во-первых, VIP активен в кишечнике, где он регулирует водный поток, и в мозге, где он способствует росту и здоровью нейронов. Когда gp120 связывается с рецепторами в мозге и опережает активность VIP, нейроны умирают или, что столь же вредно, теряют свои аксоны и дендриты, вызывая эффекты деменции, наблюдаемые у всё большего процента больных СПИДом. Во-вторых, VIP также находится в вилочковой железе и костном мозге, где он контролирует созревание лимфоцитов, которые отвечают за сильную и здоровую иммунную систему. Занятие рецептора gp120 вызывает апоптоз (программируемую клеточную смерть), что означает сокращение нормальной продолжительности жизни этих критически важных T4-лимфоцитов, что приводит к ослаблению иммунной системы и повышенной восприимчивости к оппортунистическим заболеваниям, являющимся причиной смерти большинства людей со СПИДом.

Это новое понимание снова прямо противоречило тому, во что верило большинство других исследователей СПИДа в то время, а именно, что симптомы СПИДа вызывает прямое заражение клетки вирусом ВИЧ. Мы видели это проще: как блокирование VIP, приводящее к неспособности нейронов расти и иммунных клеток созревать. (Истощающие эффекты СПИДа потеря веса, неспособность развиваться должны были быть поняты гораздо позже, используя ту же теорию, когда мы доказали, что gp120 также подходит к рецептору стимулирующего гормона роста GHRH и блокирует его.)

В то же время, когда мы проводили эти исследования, мы также пытались изобрести новые препараты, чего наши инвесторы от нас с нетерпением ждали. Таким образом, это был период ежедневных мозговых штурмов, когда наша специально подобранная группа исследователей входила в огромный восьмиугольный конференц-зал и выкладывала свои данные для всеобщего обозрения. В то время бизнес по превращению пептидов в лекарства или поиску непептидных аналогов, называемых пептидомиметиками, ещё не возник. Пептид Т появился на десять лет раньше своего времени, и, хотя мы верили, что создали одно из первых терапевтических средств, разработанных по индивидуальному заказу в соответствии с точными молекулярными требованиями организма, большинство исследователей были далеки от того, чтобы ценить наше дитя новой парадигмы так же, как мы. Тем не менее, миметики были нашей основной областью интересов, и первым, который мы начали разрабатывать, был препарат, останавливающий повреждение мозга при тяжёлой черепно-мозговой травме или инсульте. Это была горячая тема тогда и сейчас, и довольно много других крупных фармацевтических компаний задействовали своих людей для синтеза потенциальных терапевтических средств. У пациентов с черепно-мозговой травмой или инсультом нейромедиатор глутамат выходит из нейронов и со временем убивает клетки. Если бы мы могли вмешаться и заблокировать специфические рецепторы глутамата вскоре после несчастного случая или инсульта, мы верили, что жертвы, которые сейчас умирают или остаются навсегда инвалидами из-за черепно-мозговой травмы, смогли бы выжить. В отличие от более крупных лабораторий, которые пытались создать препарат de novo, мы искали природный эндогенный пептидный лиганд.

Я была довольно хорошо знакома с механизмом, участвующим в этих часто смертельных состояниях. Годами ранее, в моей лаборатории в НИЗ, Реми Кирион и я подготовили почву для современного подхода, закартировав рецептор PCP (ангельской пыли) с помощью ауторадиографии в мозге крыс, и в сотрудничестве с Томом ОДонохью даже показали, что его эндогенным лигандом является пептид. PCP, уличный наркотик, который начинал свою жизнь как многообещающий анестетик, был внезапно снят с коммерческой разработки, когда было замечено, что пациенты, выходящие из наркоза, реагировали как буйные психотики. Моя однокурсница по Брин-Мору Сюзанна Зукин, ныне профессор Медицинской школы Альберта Эйнштейна, разработала первый анализ связывания с рецептором PCP вместе со своим тогдашним мужем Стивом Зукиным. В редком примере женских связей в фармакологии (посвящённых женщин вокруг просто слишком мало), Сюзанна передала мне результаты последних нейрофизиологических экспериментов, которые предполагали, что рецептор для PCP был того же типа, что и глутаматный рецептор, который необходимо блокировать, чтобы предотвратить дальнейшее повреждение от утечки глутамата у жертв черепно-мозговых травм. Теперь у меня был идеальный проект для запуска в моей собственной новой лаборатории! Мы идентифицируем эндогенный пептидный лиганд для PCP-рецептора, а затем синтезируем его для натурального терапевтического средства.

После пятнадцати месяцев напряжённой работы мы расшифровали структуру эндогенного лиганда и получили патент на пептид, который мы в конце концов назвали Нейропротектин, для лечения черепно-мозговой травмы и инсульта. (Наши инвесторы мудро отвергли наше лабораторное сленговое прозвище Эйнджел Дастин термин, который мы все весело использовали долгими ночами, перемалывая мозги и проводя анализы, потому что считали его умной игрой слов для препарата, основанного на собственном PCP мозга.) Долгий, утомительный период лабораторных исследований заставил Майкла и меня осознать, насколько чудесно было вывести Пептид Т всего за несколько дней без лабораторной работы, всего за несколько интенсивных часов за компьютером.

Примерно в это же счастливое время вторая по величине фармацевтическая компания на планете приняла внезапное и неожиданное решение высшего руководства прекратить поддержку дальнейшей разработки Пептида Т. Мы слышали, что где-то на самом верху корпоративной пирамиды был сделан выбор в пользу нового препарата, подобного АЗТ, который показывал большие перспективы, и из-за высокой стоимости проведения препарата через регуляторные процедуры FDA, руководство сочло экономически нецелесообразным разрабатывать оба препарата. Пептид Т рассматривался как азартная игра, в то время как АЗТ, первый препарат, показавший эффективность против СПИДа, хотя и высокотоксичный химиотерапевтический препарат, был проверенным и верным на рынке. Кроме того, АЗТ был любимцем наиболее хорошо финансируемых институтов НИЗ (NCI и NIAID), занимающихся исследованиями СПИДа, и этот новый сын АЗТ должен был быть таким же.

В течение нескольких дней после вынесения решения Peptide Design стала Peptide Demise (Пептидный Крах). Столкнувшись с пугающей перспективой оплачивать дальнейшие испытания и разработки самостоятельно, наши инвесторы не стали терять времени и вышли из игры. Наша лаборатория была закрыта, а затем НИПЗ лишил нас лицензии на разработку Пептида Т. Наш персонал, насчитывавший теперь двадцать пять человек, остался без работы (но мы смогли помочь каждому из них найти новое место, многие в НИЗ).

Единственным светлым пятном в общей тьме было клиническое испытание I фазы, которое нам удалось запустить в клинике Fenway в Бостоне, профинансированное деньгами, которые мы могли бы использовать, чтобы отсрочить закрытие лаборатории на год. Группа из тридцати мужчин и женщин получала Пептид Т в испытании для проверки токсичности и улучшений, которое длилось шесть месяцев. Результаты были впечатляющими; исчезновение некоторых симптомов СПИДа без побочных эффектов было надежно задокументировано. Когда испытание закончилось, группа Provincetown Positives (ВИЧ-положительные мужчины, которые верили в укрепление своей иммунной системы с помощью нетоксичных стратегий, таких как диета, пищевые добавки и физические упражнения) боролась за разрешение для друзей продолжать получать препарат и в конце концов добилась своего. Благодаря тому испытанию, в основном усилиями Джона Перри Райана и других членов Provincetown Positives, весть о полезных эффектах Пептида Т распространилась, и ряд национальных СПИД-активистских групп потребовали объяснить, что происходит с успешным нетоксичным терапевтическим средством Пептидом Т. Но ответа они не получили. В растущем подполье препаратов от СПИДа несколько небольших лабораторий начали производить Пептид Т и продавать его через покупательские клубы в Нью-Йорке, Далласе, Атланте, Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, и хотя он был бестселлером номер один в течение пары лет, анекдотические данные не помогли дальнейшей коммерческой разработке препарата.

Имея активистов на своей стороне, мы боролись за возврат лицензии на разработку Пептида Т. Но НИПЗ упрямо держался за неё. В этот период, когда все решения были против меня, я часто горевала о потере поддержки моих влиятельных наставников. В конце концов правительство вернуло лицензию нашему исследовательскому институту Integra, но в странном и, казалось бы, несуразном шаге оно также предоставило совместные права на лицензирование беспрецедентные тогда и сейчас для любого препарата крошечной канадской компании, у которой не было никакой квалификации, кроме нашей. Правительство, по сути, гарантировало, что мы не сможем получить никакого финансирования для дальнейшей разработки, поскольку ни одна фармацевтическая компания с миллионами для инвестиций не стала бы поддерживать исследования, которыми она не могла бы владеть целиком, по очевидным причинам.

Постепенно до нас начала доходить масштабность нашей потери, а также последствия этой потери для СПИД-сообщества. Если Пептид Т должен был разрабатываться дальше а теперь речь шла о получении одобрения FDA на испытания II фазы, то это должны были сделать только мы с Майклом. А для этого нам нужно было собрать более десяти миллионов долларов. Одобрение FDA даётся только тогда, когда фармацевтическая компания или другой спонсор вложили миллионы долларов, которые обычно требуются для проведения клинических испытаний препарата в этой стране. Но с разделённой лицензией, которая теперь была у нас, кто собирался инвестировать?

Пока мы барахтались, исследования, проводимые в лабораториях некоторых моих

профессиональных коллег, поддерживали наши утверждения о том, что Пептид Т препарат, заслуживающий тестирования. Работа Дага Бреннемана в НИЗ, например, подкрепила наши утверждения, когда он показал, что Пептид Т может остановить гибель нейронов, вызванную блокадой gp120, в элегантной системе культуры мозга, которую он использовал. А данные из небольшого двойного слепого исследования, финансируемого НИПЗ и проведённого в Йельском университете, сняли бы все оставшиеся возражения, если бы исследование было более масштабным и если бы наука была единственным, что имело значение. Впервые у нас были убедительные доказательства того, что улучшения в нейропсихологических тестах были вызваны Пептидом Т. Состояние испытуемых Йельского исследования улучшались, когда получали Пептид Т, и ухудшалось, когда получали плацебо.

Испытуемые в Йельском исследовании получали Пептид Т или плацебо случайным образом, а затем, через короткое время, их переключали, давая противоположное. Этот тип исследования является исследованием II фазы для клинических испытаний, тогда как исследование в клинике Fenway, которое мы провели, было испытанием I фазы, предназначенным в основном для проверки токсичности, которая, как оказалось, отсутствовала. Фактически, отсутствие побочных эффектов сопровождалось некоторыми заметными улучшениями. Однако в исследовании I фазы испытуемые знают, что получают хотя бы немного препарата, поэтому улучшения их состояния могли быть связаны с их ожиданиями. (Эффект плацебо когда ожидание улучшения фактически меняет результат является чрезвычайно мощной демонстрацией участия разума в исцелении. В своей потрясающей книге Timeless Healing доктор Герберт Бенсон тщательно исследует этот эффект, обосновывая свой тезис о том, что мы запрограммированы на веру.)

Мы задавались вопросом в то время, не стало ли отсутствие токсичности Пептида Т проблемой для второй по величине фармацевтической компании на планете. Безусловно, у них никогда раньше не было нетоксичного препарата, который был бы также эффективен. Большинство их горячих товаров были виртуальными атомными бомбами противораковыми препаратами, которые разрушали саму иммунную систему в попытке спасти пациента. Идея нетоксичного терапевтического средства вполне могла быть полной загадкой для большинства их ведущих учёных, и Пептид Т не соответствовал их представлению о том, как должен действовать успешный препарат против такой смертельной болезни. Кроме того, не было проведено масштабного плацебо-контролируемого исследования II фазы, чтобы доказать улучшение вне всяких сомнений, а исследования в Бостоне и Университете Южной Калифорнии было легко отмести как слишком маленькие и сомнительной валидности из-за вероятных эффектов плацебо. Тот факт, что выжившие после Бостонского испытания, продолжавшие получать Пептид Т, жили значительно дольше, чем другие люди с тем же уровнем T-клеток в 1989 году, когда началось Бостонское испытание, было труднее отмести как эффект плацебо.

Но в то время никто не слушал. Пептид Т считался шуткой, или, что хуже, обманом, в мире исследователей СПИДа если они вообще его помнили.

ОТСТУПЛЕНИЕ

Изгнанные из рая нашей лаборатории Peptide Design, мы отступили в офис в подвале нашего дома, чтобы зализывать раны и планировать стратегию. Майк наспех соорудил рабочее пространство из нескольких предметов мебели, которые нам удалось спасти из лаборатории, и кучи разнообразного компьютерного оборудования, которое нам досталось. Это было жалкое падение с высоты 10 000-квадратных футов выставочного зала, где мы когда-то, недолго, проводили наши дни. Хуже всего была потеря всего нашего персонала. Как мы могли функционировать без Бернис Блейд? Мы топили нашу дровяную печь всю зиму, пытаясь согреться, пока звонили и отправляли факсы по каждому возможному контакту, который попадался на нашем пути.

Помимо того, что уход фармацевтической компании оставил нас без лаборатории для продолжения работы, он бросил тень на нашу репутацию и добавил трудностей в поиске новых спонсоров. Но мы не сдавались. В течение следующих восемнадцати месяцев я объездила всех, представляя свой часовой спектакль для потенциальных инвесторов, связавшись с более чем пятьюдесятью крупными транснациональными фармацевтическими компаниями и встав на колени (образно говоря) по крайней мере в дюжине залов заседаний совета директоров, только чтобы услышать тот же удручающий ответ: да, ваша наука очень убедительна, но почему вторая по величине фармацевтическая компания на планете прекратила свою поддержку? И что это за история с разделённой лицензией?

Но уход фармацевтической компании и разделённая лицензия, должна признать, были не единственными причинами, по которым нам было так трудно. Одной из проблем, как чувствовали Майкл и я, было то, что Пептид Т был просто слишком хорош, чтобы в него поверить. После того как лаборатории по всей стране потратили миллионы, пытаясь найти правильный кусочек gp120 для блокировки вируса, мы протягиваем руку, видим радугу и получаем от компьютера структуру, которая попадает в самую точку. Неудивительно, что люди думали, что это обман или, по крайней мере, ошибка.

А затем была моя репутация зажигалки, смутьяна, которая всё ещё сохранялась спустя все эти годы после скандала с Ласкер, заставляя людей задаваться вопросом, каковы были настоящие причины ухода фармацевтической компании, который привёл нас к краху. Можно было буквально слышать, как потенциальные инвесторы шепчут друг другу: Перт? Не та ли это женщина, которая была замешана в той истории с Ласкер?

Трудно было смотреть правде в глаза, но я должна была смириться со своей собственной ответственностью за весь этот провал. Вдобавок к очень плохой карме от Ласкер, я навлекла на себя дальнейший гнев сообщества, будучи неукротимым бойцом, когда НИЗ отказался поддерживать испытания Пептида Т, и я нажила более чем нескольких врагов, настаивая на том, что у меня есть ответ, единственное решение, которое может вылечить вирус СПИДа. Разве я не оскорбила частных инвесторов своими квазидуховными выходками и экстравагантными требованиями? Это была горькая пилюля, но я была вынуждена долго и пристально смотреть на своё поведение, на своё очень невежливое отсутствие уважения и внимания к силам, которые, казалось, так яростно противостояли мне.

Насколько знало большинство моих бывших коллег из НИЗ, тех, кто руководил основными исследованиями в то время, Пептид Т никогда не показывал никаких перспектив. Теперь они могли отвергнуть нас всех ещё больше, критиковать нашу работу как абсурдную и никчёмную и указывать на отступление наших инвесторов как на высшее доказательство. В течение некоторого времени после краха, всякий раз, когда мы пытались представить наши данные на крупных конференциях, нам отказывали или маргинализировали, разрешая только вывесить постер в последний день конференции. В конце выступления мы использовали любую возможность подойти к микрофону, потому что это был единственный способ донести наши данные, несмотря на хихикающих модераторов, которые пытались уклониться или игнорировать наши настойчивые просьбы. Но мы продолжали, потому что на каждой встрече нам обычно удавалось убедить ещё нескольких исследователей попробовать препарат, пропустить его через свои собственные системы и посмотреть, что делает Пептид Т для блокировки gp120. И каждый раз, когда они это делали, следуя нашим инструкциям или получая новые данные из своих систем, им удавалось воспроизвести результаты. Тем временем другие лаборатории дублировали и расширяли нашу работу и начинали высказываться, и их голоса были слышны, что радовало нас, даже если нам не давали возможности вставить свои пять копеек.

В этот период Майкл и я были самопровозглашёнными бизнес-идиотами. Мы так и не поняли по-настоящему требований делового мира, пока храбро, но неумело пытались возродить наши исследования и разработку Пептида Т. Тельма, жёсткий инвестиционный банкир, которую мы наняли для поиска инвесторов, часто читала мне лекции о том, как стать генеральным директором с яйцами, выглядеть соответствующе убирать волосы в пучок, одеваться в синие габардиновые костюмы, не улыбаться на заседаниях совета директоров. И я несколько раз пыталась принять эту роль в последние дни, когда Peptide Design медленно умирала, но Тельма, которая яростно верила в нас, всё равно не смогла найти нам нового инвестора. Не то чтобы она не пыталась. В один из наших, должно быть, самых последних дней в лаборатории она позвонила мне издалека и попросила привести всех в богато обставленный конференц-зал.

Твой долгий кошмар окончен! голос Тельмы, потрескивая, донёсся с Западного побережья через маленькое устройство на конференц-столе. Наш персонал оживился и собрался вокруг, их лбы морщились от стресса тайных поисков работы. Я нашла крупную фармацевтическую компанию, которая будет разрабатывать Пептид Т и финансировать вашу лабораторию и другие изобретения в течение следующих десяти лет. Я очень надеюсь завершить сделку и подписать контракты в ближайшее время!

Это было сокрушительно, когда всего несколько недель спустя жестокий и краткий отказ пришёл по факсу на наш обеденный стол во время конференции по психонейроиммунологии и раку, которую мы посещали в Германии. Читая новости, я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам, и молча боролась с тем, чтобы сохранить самообладание перед нашими любопытными и обеспокоенными хозяевами. К сожалению, эта сцена должна была повториться в разных обстоятельствах много раз в течение следующих нескольких лет.

Стресс от почти постоянного разочарования в этот период был сильнее, чем я могла вынести. Потеря лаборатории и затухание невероятной волны, на которой мы неслись с момента ухода из Дворца, оставили нас разбитыми на мрачном и пустынном берегу, брошенными и предоставленными самим себе. Это была зима 1990 года, и всё, что мы могли делать, это отсиживаться в нашем подвальном убежище, совершая звонки и отправляя факсы, которые, как мы надеялись, позволят нам продолжать то, во что мы верили. Но ничего, казалось, не работало.

Безусловно, я переживала трудные времена и раньше период после Ласкер, последние разочаровывающие дни во Дворце, когда мы не могли сдвинуться с места в публикации наших результатов или получить финансирование для испытаний Пептида Т. Мне были не чужды оскорбления, отторжение, отсутствие поддержки. Но тогда я могла справляться со всем этим силой своей воли, сбивая с ног противников и добиваясь своего, несмотря на мизерные шансы. Теперь я переживала настоящий кошмар, в котором все мои старые тактики выживания и успеха подводили меня, и драма начинала сказываться. За несколько лет я набрала более пятидесяти фунтов, используя еду как успокоительное, чтобы облегчить возникшие неприятные негативные эмоции: отвержение, боль и страх.

Майкл был моим спасительным светом. В детстве он был алтарником, и благодаря его непоколебимой преданности, со временем, он поднялся на вершину, став главным алтарником. Теперь он проявлял такую же стойкость в поддержке меня и проекта, в который мы верили, всегда относясь ко мне как к коллеге-учёному, которого он уважает и в которого верит, никогда не признаваясь возможно, даже самому себе насколько близко к краю мы на самом деле находились. Иногда он проявлял необыкновенную ментальную телепатию, предвидя, что нужно сделать дальше, заботясь о том, чтобы нужные люди слышали нужные вещи, чтобы факсы были отправлены, чтобы звонки были отвечены и встречи подтверждены. Он даже добровольно взял на себя многие домашние обязанности и заботу о детях, что позволяло мне поймать несколько минут для отдыха. Я была очень благодарна за его непрестанную поддержку.

ИСЦЕЛЕНИЕ

Хотя это было время больших волнений и страданий, это также был период огромного личностного роста для меня, поскольку я расширяла границы своего новопарадигмального мышления, чтобы охватить новые способы личного исцеления физического, ментального и эмоционального.

Под давлением разочарования и профессионального изгнания я поняла, что была зла годами, питая глубокие обиды, уходящие корнями к Солу и Ласкер, возможно, даже дальше. Я должна была признать тот факт, что так и не прожила скандал с Ласкер и всё ещё винила Сола не только за то, что он вычеркнул меня из премии, но и за отказ наводить мосты и оказывать мне поддержку, необходимую для признания Пептида Т. В моём сознании Сол стал одним из них, влиятельным игроком за кулисами, который, используя свою власть, делал всё возможное, чтобы сорвать мои усилия, поддержать моих критиков и в целом отомстить. Во времена Ласкер, когда я начала сравнивать то, что случилось со мной, с потерями, причинёнными Розалинд Франклин, я только интуитивно чувствовала, что подавление эмоций опасно и может привести к раку, но теперь у меня накопилось достаточно научных данных, чтобы убедить меня в том, что мне нужно исцелить свои эмоции, если я хочу пережить это трудное время живой и здоровой.

Не то чтобы я не пыталась на протяжении многих лет делать примирительные жесты по отношению к моему бывшему наставнику, приглашая его на вечеринки в мой дом, пытаясь встретиться в надежде в конце концов исцелить наши отношения. Но я всегда была сосредоточена на том, чтобы получить прощение от Сола, и, хотя он всегда был вежлив в своих ответах, неизбежно наступал момент мягкого отпора. В редких случаях, когда наша работа сводила нас в одних и тех же социальных кругах, я пыталась говорить с ним о своей работе с Пептидом Т и gp120, но он заявлял, что ничего в этом не понимает, и менял тему. Когда все мои усилия терпели неудачу, я утешала себя, когда писала маленькие записочки, украшенные цветными сердечками, в которых выражала свои извинения и просила прощения. Но я никогда не отправляла их.

Могла ли я винить его за то, что он не хотел быть моим другом? Разве мои действия не стоили ему шанса на Нобеля? Если так, то насколько реалистично было ожидать, что он повернётся и протянет мне руку помощи в трудную минуту?

Тем не менее, меня мучила его тень, и я чувствовала, что без примирения между нами я навсегда останусь в его власти и под его контролем, пленницей, жертвой. Годами, после инцидента с Ласкер, я каждую ночь ходила в местный бассейн плавать, надеясь, что физические упражнения превратят мой гнев в энергию, позволив мне отпустить его. Но это не работало.

Крах Peptide Design вынес многое из этих старых чувств на поверхность, и в своём отчаянии я была более открыта, чем когда-либо, для всего, что помогло бы мне исцелить старые раны. Мне даже пришло в голову, что, возможно, существует связь между этим неразрешённым конфликтом с Солом и ошибками, которые я совершила, пытаясь разработать Пептид Т. Не стал ли Сол для меня настолько большим пугалом, что я всё ещё проецировала свой гнев на него на тех, кто стоял на моём пути, затрудняя им принятие моих идей и глубоко оскорбляя их своими опрометчивыми, а иногда конфронтационными, импульсивными манерами? Могли ли мои незажившие эмоциональные травмы на самом деле изменять реальность?

Несомненно, у меня была репутация зажигалки, человека, настолько одержимого своим путём, что другим часто казалось, что лучшее, что они могут сделать, это просто не вставать у меня на пути. Впервые я серьёзно задумалась: не была ли я проблемой? Если бы я вела себя иначе, была хорошей девочкой и играла по правилам, вышел бы Пептид Т на рынок, спасая жизни людей, которые сейчас мертвы, потому что он не был доступен раньше?

Именно посреди этих мрачных мыслей мне позвонил Юджин Гарфилд, мой защитник во времена Ласкер, в который уже раз прося меня описать мои исследования в письменном заявлении для его издания Citation Classic. Гарфилд предоставлял эту честь первым авторам любых научных статей, цитируемых в литературе более тысячи раз. Опиатные рецепторы: демонстрация в нервной ткани этапная статья, которую мы с Солом опубликовали в 1973 году, давно преодолела этот порог, и закулисный рассказ об открытиях, приведших к этой статье, был давно просрочен. На самом деле, я пыталась несколько раз за последние несколько лет собрать что-то вместе, но то, что получалось, было либо излишне извинительным, либо злым и праведным.

Два события позволили мне ответить на просьбу Гарфилда с такой честностью, которая наконец-то положила конец моей внутренней вражде. Одним из них было исследование моих христианских корней, а другим открытие целительной силы снов для достижения почти магического разрешения.

Моё влечение к духу и посланию христианства пришло ко мне через музыку. В один из моих самых трудных моментов после краха пептидной лаборатории я проходила мимо местной церкви, чувствуя уныние и вынашивая обычные обиды. Звук голосов, исполняющих красивую мелодию, привлёк меня внутрь, где я обнаружила репетирующий хор. Когда я спонтанно выразила своё восхищение их прекрасной музыкой, они пригласили меня присоединиться, и я согласилась. В течение нескольких лет после этого я продолжала петь альтом в хоре.

Моя семья решила, что я наконец-то рехнулась. Когда я росла, религия была более табуированной темой, чем секс или деньги. Я искренне думала, что Иисус Христос это ругательство, потому что единственный раз, когда я слышала это имя, это было, когда мой отец или мать ударяли палец или не могли оплатить счёт.

Мои родители происходили из разных религиозных традиций и решили дилемму своего смешанного брака, полностью избегая этой темы. Моя мать была литовско-украинской еврейкой, чья собственная мать родилась в России старой стране, как мы её называли, в то время как отец происходил из длинной линии янки-конгрегационалистов и мог проследить свою родословную до Джона Биба, который прибыл в Коннектикут в 1647 году. Они поженились сразу после Второй мировой войны, отправив телеграмму родителям матери, объявляющую о браке, послание, которое обрушилось на дом как второй Перл-Харбор. В те дни еврейская девушка, подобная моей матери, выходящая замуж за нееврея, переносилась гораздо хуже, чем сегодня, независимо от того, была ли семья соблюдающей традиции или нет. И всё же культура иудаизма держалась, если держалась вообще, для сердца. Я помню, как спросила свою мать, когда мне было около десяти лет, какая нас вера, и она ответила: Ты еврейка, и не забывай об этом. Никогда не видев внутренностей синагоги, за исключением одного раза, когда я присутствовала на бар-мицве кузена, я понятия не имела, что значит быть еврейкой. Позже, будучи взрослой, я легко восприняла атеистическую точку зрения, которая казалась наиболее научной. Это были шестидесятые, и журнал Time наконец присоединился к Ницше, провозгласившему, что Бог мёртв, отражая духовный вакуум, который испытывало моё поколение. Но поскольку вся тема Бога, души и духа была так подавлена в моём воспитании, я была очарована ею и чувствовала себя притянутой ко всему, что касалось сознания и снов, что до тех пор означало для меня парящую чувствительность поэзии и литературы эпохи романтизма.

Именно сильную христианскую традицию со стороны моего отца я теперь ощущала. Многие из его родственников были священниками или, как мой дядя Билл, который играл на органе на нашей свадьбе, церковными органистами и музыкальными руководителями с прочными связями с церковью. Вскоре я начала посещать службы в местной церкви, погружаясь в гимны и стихи, пытаясь усвоить христианскую этику. Я была глубоко тронута посланием Иисуса о сострадании и прощении, зная, что оно говорит именно о том, что мне нужно было услышать. Часто, когда я пела в хоре, слёзы текли по моему лицу без видимой причины. Теперь я понимаю, что то, что я нашла в церкви, в хоре, в музыке, которую я пела, было безопасным убежищем, огромной возможностью исцелить мои эмоции. Я могла наконец отпустить, снять доспехи, которые носила годами.

Христианский опыт был первым шагом к разрешению моих внутренних конфликтов; интерпретация моих снов была вторым. Я верила в важность снов с тех пор, как в подростковом возрасте прочитала Толкование сновидений Фрейда и начала обращать внимание на эти сообщения из моего подсознания. Хотя мне никогда не снился Сол, у меня был один ключевой сон, который был ясен, как день, и который фактически привёл меня к шагу, позволившему мне достичь прощения по крайней мере, в моём чувстве к Солу, если не его ко мне. Во сне, который был как в фильме Волшебник страны Оз, я, вместо Дороти, вылила ведро воды на ведьмоподобного Сола, который сморщился, крича: Я уменьшаюсь, я уменьшаюсь, как в фильме, пока не исчез. Проснувшись, я поняла, что дала Солу власть надо мной, что я сделала его монстром, врагом, в такой степени, что само его существование мучило меня больше, чем всё, что он мог или не мог мне сделать.

Я немедленно написала ему письмо, не похожее на те девичьи письма, которые я писала, но не отправляла. В этом письме я сказала Солу, что прощаю его, и попросила его простить меня, дав ясно понять, что не жду ответа, никакого признания моей просьбы. Скрижали очищены, сказала я ему, и так я действительно чувствовала. Сделав это, я пережила глубокое принятие ситуации, уровень личной ответственности, который привёл к глубокому эмоциональному исцелению. Все эти годы я была застрявшей в плоде собственного воображения, и теперь, осознав это, я становилась свободной. Я узнала, что могу прощать независимо от того, признаёт ли человек, который, как я считала, причинил мне вред, это прощение. Это происходило внутри меня и не должно было происходить внутри Сола. И хотя я должна признать, что у меня бывают временные рецидивы и я пока не достигла святости, этот акт прощения был прорывом, который высвободил огромную энергию для продолжения моей работы и поиска моей истины.

БОРЬБА СО СТРЕССОМ

Это было в 1991 году, в самый нелегкий момент нашей кампании по продвижению Пептида Т, когда я оказалась в Бостоне, выступая на конференции, организованной Interface, на тему будущего медицины. Interface была прогрессивной организацией, целью которой было исследовать пространство, где встречаются психология и духовность, и они собрали несколько передовых медицинских специалистов для обсуждения этой темы. После моего выступления я присоединилась к выступающим, одним из которых был доктор Дипак Чопра, который в то время только начинал становиться известным благодаря книгам, адаптирующим древнюю индийскую традицию Аюрведы для западного ума. Я пропустила его выступление, но была впечатлена его ответами на вопросы аудитории. Казалось, у него есть ответ на всё. Возможно, именно это вдохновило меня задать свой собственный вопрос, когда сессия заканчивалась и аудитория начала редеть.

Дипак, я не понимаю, что происходит. У меня есть блестящий препарат, который может спасти жизни людей. Я работаю над ним годами, и я не могу вывести его за ворота. Что я делаю не так?

Он внимательно выслушал, а затем, спокойно и глубоко глядя мне в глаза, дал потрясающий ответ: Вы слишком сильно стараетесь! сказал он и улыбнулся.

Я обдумала это мгновение, а затем ответила.

Слишком сильно стараюсь? Но я никогда не слышала о таком! воскликнула я. Не веря, что он мог сделать такое предположение. В мире, в котором я жила, не существовало такого понятия, как слишком сильно стараться. Фактически, вся моя жизнь была о том, чтобы стараться достаточно сильно, стремиться, всегда стремиться быть лучшей в том, что я делаю, несмотря на все препятствия. Двойное наследие моих родителей протестантская трудовая этика и яростная нью-йоркская еврейская конкурентоспособность привели меня к тому, что я закончила школу с отличием, поступила и преуспела в стенах университетов Лиги Плюща и

устремилась вперёд к самой вершине моей профессии. Идея слишком сильного старания была так же чужда мне, как реальность НЛО. Я была искренне озадачена и понятия не имела, к чему он клонит.

Пожалуйста, будьте моей гостьей, услышала я его следующие слова, и приезжайте в мой оздоровительный центр в Ланкастере, где я хотел бы показать вам кое-что. Идея, что у него есть что-то, что может каким-то образом привести к принятию Пептида Т, была достаточна, чтобы заставить меня собраться. Я приняла приглашение на месте, пообещав немедленно всё устроить, в то время как остатки аудитории, о которой я совершенно забыла, но которая была свидетелем всего обмена репликами, наградили нас одобрительными аплодисментами.

В течение нескольких недель я присоединилась к Дипаку в Оздоровительном центре Махариши в Ланкастере, штат Массачусетс, где он тогда был медицинским директором, и поселилась в люксе Барбры Стрейзанд. Меня кормили экзотической, вкусной вегетарианской пищей и ежедневно баловали массажем с роскошным медленным капанием кунжутного масла на лоб. Весь опыт был совершенно не похож на всё, с чем я когда-либо сталкивалась.

Посещавший меня ежедневно индийский врач в полном облачении риши, казалось, говорил себе под нос: Фенхель, ей нужно много фенхеля после осмотра, состоявшего из удержания моего запястья за несколько секунд и чтения трёх моих аюрведических пульсов чрезвычайно мистическим образом, который, казалось, все сотрудники впитали в своём обучении.

Но самые удивительные начались, когда меня научили медитировать сердцу методов исцеления, предлагаемых в Оздоровительном центре. Дипак поручил сотруднику научить меня ТМ (трансцендентальной медитации) форме индийской медитации, упакованной для западного ума, методу, о котором я знала, потому что The Beatles взялись за него в 1968 году. Я помню, как подумала: если The Beatles это делали, то, вероятно, это подходит и для меня! (Будучи давней фанаткой The Beatles, я до сих пор могу поразить своего четырнадцатилетнего сына Брэндона, спев каждое слово из некоторых треков White Album.) Я легко освоила простую технику ТМ, которая состоит из мантры (священного индуистского слова), повторяемой дважды в день по двадцать минут, и привезла её домой, и я продолжаю практиковать её ежедневно. В моём более спокойном психическом состоянии я могла наблюдать, как события разворачиваются вокруг меня совершенно естественно, без необходимости заставлять их происходить.

Я также начала осознавать синхронию, видеть связи между событиями и людьми, происходящими одновременно, и затем действовать на основе этого осознания вместо более привычной линейной модели причины и следствия. Я столкнулась с теорией синхронии много лет назад в работах Карла Юнга, где она определяется как совпадение событий в пространстве и времени, означающее нечто большее, чем просто случайность. И хотя я не совсем понимала это тогда, интуитивно это мне нравилось. Теперь я понимаю, что, как и в психосоматической сети, связанные события происходят одновременно во времени и пространстве, несмотря на наше восприятие их как несвязанных и независимых. Это позволило мне довериться тому, что жизнь будет разворачиваться без меня как главного двигателя, без того, чтобы мозг всегда прокладывал путь!

Когда я только начала медитировать, меня осаждали видения моего отца, беспомощного и умирающего на больничной койке, подключённого к капельницам и приборам атрибутам его западных медицинских спасителей. Другие эмоционально заряженные видения, некоторые из детства, казалось, всплывали в моём сознательном восприятии по мере продолжения медитации, словно эти мысли и чувства были где-то упакованы и хранились, ожидая, когда я перестану суетиться, спокойно сяду и расслаблюсь с сосредоточенным умом достаточно долго, чтобы позволить им подняться.

Я восхищалась этим процессом и пыталась понять его с точки зрения физиологии. Меня особенно интересовало, как влияние медитации на стресс сказывается на иммунитете и что это значит в связи между мозгом и телом, которую я наблюдала в своих лабораторных исследованиях. В то время я прочитала Реакцию расслабления первую книгу Герберта Бенсона, написанную в семидесятых, в которой он объяснял силу медитации переключением нервной системы с симпатических путей на парасимпатические. Но с моими знаниями о психосоматической сети, охватывающей всё тело, я начинала думать о стрессе, связанном с болезнями, как об информационной перегрузке состоянии, при котором сеть разума и тела настолько обременена непереработанной сенсорной информацией в виде подавленных травм или непереваренных эмоций, что она застревает и не может течь свободно, иногда даже работает против себя, рассогласовано. В конце пятидесятых, когда было показано, что трансплантированные опухоли у крыс, помещённых в стрессовые ситуации, растут быстрее, мы объясняли болезни, связанные со стрессом, повышенным уровнем стероидов, которые действуют, подавляя иммунную систему. Но наше новое понимание нейропептидов и рецепторов позволило нам увидеть больше из того, что происходит в условиях стресса. Когда стресс не позволяет молекулам эмоций свободно течь туда, куда нужно, в значительной степени вегетативные процессы, регулируемые потоком пептидов, такие как дыхание, кровоток, иммунитет, пищеварение и выделение, схлопываются до нескольких простых циклов обратной связи и нарушают нормальную исцеляющую реакцию. Медитация, позволяя давно погребённым мыслям и чувствам выйти на поверхность, это способ заставить пептиды снова течь, возвращая тело и эмоции к здоровью.

Я стала рассматривать свой первый опыт медитации как эксперименты эксперименты по высвобождению сильно заряженных эмоциональных воспоминаний, которые были где-то сохранены в психосоматической сети. Поскольку единственной лабораторией, к которой у меня тогда был доступ, был мой собственный разум и тело, я уделяла этим ранним экспериментам пристальное внимание и позже обнаружила, что мои мысли о переживаемом коррелировали с исследованиями, которые мои коллеги проводили о том, как травма и блокировка эмоциональной и физической информации могут храниться неопределённо долго на клеточном уровне.

В дополнение к медитации я вносила практические, повседневные изменения в свой образ жизни: регулярно делала массаж, придерживалась более здоровой диеты, больше занималась физическими упражнениями. В это время я также перестала полагаться исключительно на аллопатическую (западную) медицину. Прочитав статью о хиропрактике, некогда значительной и респектабельной отрасли традиционной медицины, которая была дискредитирована отраслью лекарств и хирургии, я не могла не идентифицировать себя с хиропрактиками как с собратьями-аутсайдерами, жертвами того, что мы называем современной медициной. А затем я встретила одного!

На следующий же день после прочтения статьи я была в магазине здорового питания, запасаясь свежими овощами, когда мне показалось, что я услышала, как красивый молодой человек сказал, что он хиропрактик. Я привлекла его внимание и завязала разговор, узнав, что у него практика в городе и он часто лечит людей, имеющих дело со стрессами такого же масштаба, как и я. Но странно было то, что он настаивал, что никогда не упоминал, что он хиропрактик, и я, должно быть, была телепатом, чтобы подумать, что он им был! Когда я на следующий день пришла к нему в офис на приём и заполнила стандартные бланки, я написала в разделе Кто вас направил: Бог в форме синхронии. Я стала постоянной пациенткой в офисе доктора Джозефа Скиннера, который познакомил меня с силой хиропрактики и позже стал близким другом семьи.

Другим моим гуру здоровья была Кэролайн Стернс, массажистка, рекомендованная мне широко мыслящим врачом, который лечил меня от травмы ребра, полученной во время велопрогулки. Кэролайн, которая была профессиональной танцовщицей, писателем и поэтом, теперь практиковала форму

психического массажа, и я стала её постоянной клиенткой. Мне нравилось, как она часто говорила что-то очень проницательное о моём настроении и эмоциональном состоянии, даже не спрашивая меня об этом. Было очевидно, что она могла считывать мои эмоции так же, как я считывала рецепторы, через их подачу и напряжение.

Я потеряла связь с Кэролайн на несколько лет, но, когда мы снова встретились, она перешла от психического массажа к обучению стретчингу, визуализации и терапевтическим движениям.

То, что я делаю сейчас, более эффективно, потому что я учу вас делать это самостоятельно, сказала она мне по телефону, когда я позвонила ей. Я начала регулярно посещать её занятия и получила большую пользу от серии глубоких растяжек с использованием различных мячей и приспособлений своего рода хиропрактики своими руками, которая, вероятно, перестраивает пептидергические нервные пучки, лежащие вдоль позвоночника. После растяжки она проводила нас через успокаивающее, ритмичное движение под музыку, позволяя эмоциям всплывать и высвобождаться в сознание. Когда мы глубоко расслабленные лежали на полу, Кэролайн читала нам вдохновляющую медитацию или направленную визуализацию, чтобы помочь нам глубже осознать свои эмоции. Однажды она прочитала нам такие слова, которые попали в самую точку: Если вы заглянете под свою депрессию, вы найдёте гнев. Загляните под свой гнев, и вы найдёте печаль. А под печалью находится корень всего этого, то, что всё это время маскировалось, страх.

Я пережила все эти эмоции в своём личном и профессиональном путешествии, и теперь, когда я пыталась справиться со своим стрессом и выжить в трудные времена, я начинала понимать слова Дипака. Наконец, я училась перестать так сильно стараться. Именно благодаря моему опыту с Кэролайн, медитации, которую я научилась делать, многим целителям и практикам альтернативной медицины, широко мыслящим врачам, массажистам и хиропрактикам, которых я встречала, я приближалась к моему нынешнему, по сути, духовному взгляду на жизнь.

НОВАЯ АУДИТОРИЯ

В этот период существования без лаборатории я всё чаще принимала приглашения выступать на конференциях и встречах, которые собирали то, что я называла аудиторией новой парадигмы практикующих и теоретиков, а также получателей альтернативных методов исцеления. Хотя многие из этих методов имели основу в восточной философии и других незападных традициях, о которых я, как учёный, обученный на Западе, обычно ничего не знала, у меня на самом деле был ограниченный опыт знакомства с восточными идеями, относящийся к середине восьмидесятых, к моим дням в лаборатории НИЗ. Из-за растущей осведомлённости общественности о моих исследованиях эндорфинов и других нейропептидов ко мне тогда обращались люди из самых разных неожиданных кругов. Однажды в моём офисе появился бородатый йог в белом и тюрбане, чтобы спросить меня, не сконцентрированы ли эндорфины вдоль позвоночника таким образом, что соответствует индуистским чакрам. Чакры, объяснил он, являются центрами тонкой энергии, которые управляют основными физическими и метафизическими функциями от сексуальности до высшего сознания. Я понятия не имела, о чём он говорит, но, пытаясь быть полезной, я достала диаграмму, изображающую, как две цепочки нервных пучков расположены по обе стороны спинного мозга, каждая из которых богата многими информационно-переносящими пептидами. Он наложил свою карту чакр на мой рисунок, и вместе мы увидели, как эти две системы перекрываются.

Это был первый раз, когда я серьёзно задумалась о том, что может существовать связь между моей работой и восточной точкой зрения. Прежде чем уйти, йог научил меня нескольким простым упражнениям для фокусировки внимания на каждом уровне чакр, которые я опробовала и нашла очень приятными из-за их бодрящего эффекта.

Вскоре после этой встречи я пережила вихревое, калифорнийского стиля, погружение в идеи о связи разума и тела, когда выступила на симпозиуме в апреле 1984 года в Стэнфордском университете, спонсируемом Эйлин Рокфеллер через Институт развития здоровья, на тему Могут ли положительные эмоции влиять на болезнь?. Я приехала на мероприятие и обнаружила, что йоги в белых тюрбанах общаются с чопорными медицинскими исследователями это был один из моих первых взглядов на новую конвергенцию западной, материалистической точки зрения и более восточной, духовной (не говоря уже о конвергенции Восточного и Западного побережий!). Именно там я начала встречать людей, которые писали и говорили о взаимосвязи между здоровьем и разумом, включая Нормана Казинса, чью книгу Анатомия болезни я незадолго до этого прочитала. Слушая различные альтернативные теории и точки зрения о том, как эмоции могут модулировать исцеление, я поняла, что в своей лаборатории в Бетесде я занималась наукой, которая объясняет многие идеи, которые эти калифорнийцы исследовали. Идеи, которые были знакомы им как древние системы исцеления Востока, были новы для меня, и им нравилось слышать, как я обеспечиваю научную основу для того, что они переживали и интуитивно чувствовали в течение некоторого времени.

Когда я вернулась домой, множество птичьих яиц, которые ненадёжно сидели в гнёздах на моём переднем крыльце, уже вылупились, и двор был наполнен крошечными, чирикающими птенцами, жаждущими новой жизни. Это было идеальным отражением того, что я чувствовала: идеи, которые вынашивались в моём уме годами, теперь обретали форму, просясь родиться. Я серьёзно начала применять свою науку для открытия возможных молекулярных механизмов исцеления разума и тела. Но я не очень много говорила об идеях, лежащих в основе моей работы, с моими коллегами-учёными (за исключением Майкла и нескольких других единомышленников), потому что они казались слишком далёкими.

Я вышла из тени на Восточном побережье в 1985 году, когда помощник из офиса сенатора Клэйборна Пелла постучался в дверь моей лаборатории, чтобы пригласить меня выступить с основным докладом на симпозиуме, организованном его офисом и Институтом ноэтических наук. Тема Сохраняется ли сознание после смерти? заставила меня колебаться, так как я боялась звучать ненаучно на своей территории, но щедрый гонорар подтолкнул меня к быстрому решению, и я согласилась на месте. Публичное выступление на Восточном побережье стало серьёзным прорывом, заставив меня извлечь мои теории на свет.

В результате симпозиума по ноэтическим наукам моя популярность взлетела до небес. Это была моя первая научная лекция для в основном неспециализированной аудитории и первый раз, когда я отбросила все свои сомнения по поводу философских и метафизических последствий моей работы. Аудиозапись выступления была отредактирована и переведена в письменную форму Харрисом Динсфри, появившись сначала в Advances как Мудрость рецепторов: нейропептиды, эмоции и тело-разум в 1986 году. Более техническое представление этой информации ранее было опубликовано в Journal of Immunology как Нейропептиды и их рецепторы: психосоматическая сеть в 1985 году. Поскольку эти статьи широко читались холистическими и альтернативными практиками, а также некоторыми более дальновидными учёными и врачами, в последующие годы я начала получать всё больше и больше приглашений выступить, многие из них на Западе в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Боулдере, Сиэтле, даже в Эсалене в Биг-Суре.

К 1991 году, когда я встретила Дипака, я стала постоянным участником этого круга, заработав себе репутацию учёного, изучающего тело-разум, встречаясь и получая пользу от идей таких западных шаманов, как Стэнли Криппнер, Эрнест Росси, Стэн Гроф, Уиллис Харман, Фритьоф Капра, Беверли Рубик, Джон Апледжер и Джоан Борисенко. Моему научному уму было трудно быть открытым к их поразительным теориям и практикам, но каким-то образом я обнаружила, что могу стоять обеими ногами в обоих мирах, работая над интеграцией лучшего из каждого.

Способность принимать очень диаметрально противоположные точки зрения связана, я считаю, с тем, что я женщина. Поскольку у женщин более толстое мозолистое тело пучок нервов, соединяющий левое и правое полушария мозга, они способны переключаться с рационального (левого) полушария на интуитивное (правое) с относительной лёгкостью. Имея меньше нервов, соединяющих полушария, мужчины, как правило, более сосредоточены в одном полушарии или другом.

Высшей точкой в моей карьере лектора стал 1991 год, когда я выступала на конференции Американской ассоциации холистической медицины в Сиэтле. Приехав с опозданием на своё выступление, я была встречена улыбающимися лицами и распростёртыми объятиями многих людей, о которых я слышала, но ещё не встречала, таких как Джинн Ахтерберг и Берни Сигел. Это мгновенное и искреннее признание меня и моей работы резко контрастировало с приёмом, который мы с Майклом получали, когда посещали многочисленные конференции по СПИДу, пытаясь добиться признания Пептида Т, и это заставило меня чувствовать себя совершенно как дома среди аудитории новой парадигмы так же комфортно, как и среди моих более научных друзей и коллег (пока речь не заходила о Пептиде Т). Конференция в Сиэтле ознаменовала то, что я считаю своим личным слиянием науки Восточного побережья и альтернативной калифорнийской целительской сферы и благодаря моему щедро одарённому мозолистому телу я смогла сохранить равное положение в обеих.

СПАСЕНИЕ

Именно через связь, установленную мной на лекционном кругу новой парадигмы, наконец нашёлся новый инвестор для Пептида Т.

Я встретила Экарта Винцена на конференции Медицина будущего в Гармише, Германия, в конце 1990 года. Он пришёл послушать моё выступление, рассматривая меня как потенциального докладчика для его собственной конференции, которую он ежегодно спонсировал и на которую приглашались капитаны промышленности со всей Европы.

Текущая тема, над которой он работал, была просто мозги, и он испытывал давление со стороны людей в своей организации, чтобы добавить несколько женщин-докладчиков в список своей конференции. Баснословно богатый голландский бизнесмен, сделавший состояние на компьютерном программном обеспечении и теперь альтруистично поддерживающий множество передовых глобальных проектов, Экарт был высоким, стройным мужчиной за пятьдесят, с длинными седеющими волосами и очками Джона Леннона на носу. После месяцев общения с корпоративными костюмами он показался мне глотком свежего воздуха, а также интригующей новинкой богатым, искушённым предпринимателем из контркультуры.

Одно из моих двух выступлений было посвящено Пептиду Т, и после этого, за обедом, на который он меня пригласил, Экарт проявил особый интерес к прогрессу препарата и его нынешнему коммерческому статусу.

О, всё в порядке, солгала я. У нас есть отличная возможность, японская компания, которая вот-вот подключится. Я просто не могла заставить себя раскрыть, насколько плохи были дела на самом деле. Но правда была в том, что мы были в конце длинной череды потенциальных сделок, которые не состоялись, и наш японский интерес с каждым днём угасал. Я упомянула Экарту, что у нас есть крайний срок через несколько месяцев: нам нужно найти инвестора, который мог бы доказать, что у него есть миллионы, необходимые для вывода препарата на рынок, иначе Управление технологий НИЗ снова отберёт у нас лицензию на Пептид Т, возможно, навсегда отправив препарат в то подвешенное состояние, в котором он прозябал.

Мы закончили обед и не спеша направились к выходу из ресторана.

Какого числа ваш крайний срок? спросил он, протягивая руку, чтобы открыть дверь ресторана.

4 апреля, ответила я, и, когда мы проходили через открытую дверь, он посмотрел прямо на меня и небрежно сказал: Что ж, позвоните мне, если что-нибудь понадобится.

В конце концов я выступила на его конференции, но до того, как это произошло, наш японский инвестор прогорел, и крайний срок наступил. Майкл и я буквально достигли дна, все надежды рухнули, все контакты умерли или умирали. Мы столкнулись с банкротством и даже потерей дома, который купили, когда были на подъёме с Peptide Design. Никогда ещё не было более мрачного момента. Было 9:30 утра в день правительственного крайнего срока, когда зазвонил телефон в нашем подвальном офисе.

Привет, это Экарт, сказал весёлый голос. Моё сердце подпрыгнуло. Как дела? Сегодня тот самый день, не так ли, крайний срок, о котором ты мне говорила для твоего препарата? Ты нашла свою компанию?

Нет, сказала я. На самом деле, нет. Наступило многозначительное молчание.

Ну что ж, сказал он, скажи мне, сколько тебе нужно, и кого мой банкир должен уведомить о том, что у меня это есть.

С помощью простого факса, который Экарт отправил прямо из своего офиса в Голландии, правительство получило то, что им было нужно: доказательство того, что у Пептида Т теперь есть крупный инвестор, который без сомнения может предоставить миллионы, необходимые для поддержки дальнейших исследований и разработок и успешного вывода препарата на рынок.

Мы снова были в бизнесе. В соответствии с диагнозом Дипака относительно моей проблемы, решение пришло только тогда, когда я перестала стараться, потому что я никогда не охотилась за Экартом как за инвестором.

Глава 12

ИСЦЕЛЯЮЩЕЕ ЧУВСТВО

Горы Южной Калифорнии великолепны в мае, ярко-зелёные от зимних дождей и усеянные пятнами красочных полевых цветов и кустарников. Надёжный Вольво моей подруги Нэнси везёт нас вверх по крутому и извилистому перевалу Сан-Маркос, когда мы покидаем Санта-Барбару и направляемся в долину Санта-Инес. Из окна я смотрю вниз на каньоны в прибрежной равнине, пока мы поднимаемся, головокружительное зрелище крошечных домов и пересекающихся дорог. Большой синий Тихий океан простирается к горизонту, где я могу разглядеть россыпь далёких, туманных островов, плывущих на его поверхности. Сейчас 1996 год, и мы направляемся на приём к доктору Роберту Готтесману, терапевту и практику альтернативной медицины, специализирующемуся на женском здоровье.

Как я люблю Калифорнию! Дело не только в потрясающей физической красоте, но и в стиле, отношении, оздоровительной атмосфере этого места. Притяжение, которое Калифорния оказывает на меня, недавно было сфокусировано запиской, которую я получила от Уиллиса Хармана, инженера-электрика и философа, известного своим лидерством в движении сознания в Стэнфордском исследовательском институте и Институте ноэтических наук. Его записка в форме личной надписи, сделанной на форзаце его книги Global Mind Change, гласила, что я была одной из немногих известных ему людей, у которых есть и восточная, и западная личность, в зависимости от того, где в данный момент находилось моё физическое тело! (Книга Уиллиса формулирует то, что, как я считаю, является ключевой концепцией, формирующей калифорнийское движение, а именно: сознание создаёт реальность, разум становится материей, наши мысли предшествуют нашим физическим телам, а не наоборот. Для многих азиатских мыслителей это базовое положение, но для большинства жителей Западного полушария это совершенно чужеродная, революционная идея.)

По мере того, как машина неуклонно поднимается по перевалу, я даже не пытаюсь сдерживать своё чувство восторга, полностью наслаждаясь моментом и приливом эндорфинов, бегущих по моей крови. Эта поездка сочетает удовольствие с делом, хотя в последнее время эти два понятия всё больше сливаются. Я сначала навещаю свою подругу детства Нэнси Марриотт, а затем планирую сесть на самолёт до Анахайма, где выступлю с докладом на конференции, игриво названной Медицина, чудеса, музыка и веселье в как уместно! отеле Disneyland. Снова будучи единственным учёным, я присоединюсь к списку знакомых докладчиков по альтернативному здоровью, среди которых будет мой дорогой друг Карл Саймонтон, онколог, который был одним из самых ранних пионеров движения в использовании визуализации, арт-терапии и медитации для повышения выживаемости больных раком.

Я уже сбилась со счёта, сколько раз я пересекала страну, чтобы добраться до дальнего берега Калифорнии и выступить на конференциях, встречах и симпозиумах по альтернативному здоровью, начиная с самого первого раза в 1984 году, когда я выступала перед Институтом развития здоровья в Стэнфордском университете. С тех пор как я влилась в холистическую тусовку, я стала считать Калифорнию авангардом в исследовании связи разума и тела, местом, где азиатские влияния смешиваются с западной традицией, создавая лёгкое принятие идей, которые долгое время едва ли видели свет на Восточном побережье.

Здесь, в Калифорнии, кажется, есть место для рассмотрения духовного измерения здоровья, которое может включать такие элементы, как молитва, поток энергии, исцеление на расстоянии и психические феномены, если назвать лишь несколько. Мне это кажется абсолютно самым дальним пределом, куда может зайти мой разум, но для многих калифорнийцев это давно знакомые идеи, восходящие к ранним дням Эсалена в Биг-Суре тридцать лет назад, где Майкл Мёрфи и его друзья положили начало всему этому.

Нэнси была моей подругой с начальной школы, когда её мать была моей вожатой в лагере, и с тех пор мы остались близкими друзьями. Мы были двумя девушками, которые выросли вместе на Лонг-Айленде, ходили в одну среднюю школу, во время студенческих лет приезжали домой в один и тот же город и имели одни и те же мечты и опасения о будущем. Пока я оставалась на Восточном побережье, она отправилась на Запад, как только закончила аспирантуру в Колумбийском университете, обосновавшись в Сан-Франциско и всё больше вовлекаясь в движение за здоровье и сознание середины семидесятых. На протяжении многих лет я старалась находить её, когда мой лекционный график приводил меня в Сан-Франциско или, в последнее время, в Южную Калифорнию, где она теперь живёт в Санта-Барбаре. Всякий раз, когда мы встречались, мы часто обнаруживали, что наши жизни идут по параллельному курсу мы родили дочерей с разницей в год, снова вышли замуж примерно в одно и то же время и постоянно сходились в одних и тех же идеях в одно и то же время поэтому мы продолжали чувствовать лёгкую связь, доверительный резонанс, независимо от времени и расстояния, которые нас разделяли. Фактически, само знание того, что Нэнси живёт на Западе, утешало меня, особенно в течение десятилетнего периода, когда я переходила от традиционного менталитета к более расширенному калифорнийскому мышлению.

Пока мы едем и разговариваем, мы любим вспоминать времена, когда наши пути пересекались в ключевые моменты нашей жизни, часто отражая дополняющие друг друга этапы нашего личностного роста. Один из таких случаев произошёл в 1979 году, когда Нэнси путешествовала с несколькими друзьями в Нью-Йорк и заглянула ко мне по дороге через Вашингтон. Я тогда переживала большие трудности, испытания и невзгоды и чувствовала себя очень уязвимой, поэтому Нэнси предложила научить меня тому, что она называла молитвой о психической защите, ритуалу, которому она научилась у духовного учителя в Калифорнии. Для меня это звучало как фокус-покус призывать высшие силы защитить меня от зла, но на каком-то интуитивном уровне я чувствовала, что это может быть полезно, а мне уж точно была нужна любая помощь. На следующий день во Дворце я произнесла слова, которые она мне дала, за закрытой дверью своего кабинета и сразу почувствовала облегчение от тревоги и напряжения, которые испытывала.

Я продолжала использовать эти стихи, особенно в те моменты, когда чувствовала себя особенно оклеветанной и неподдерживаемой, обретая силу, как я говорила себе, хотя бы из-за психологического барьера, который они создавали. Но теперь я знаю, что этот странный ритуал был мощной формой молитвы, и могу только предположить, что он действовал через какую-то форму внекорпорального пептидного достижения, формы эмоционального резонанса, которая происходит, когда рецепторы вибрируют вместе, казалось бы, в отдельных системах. Это было до того, как термин тонкая энергия был введён для описания всё ещё загадочной пятой силы за пределами четырёх общепринятых сил физики (электромагнетизма, гравитации, сильного и слабого ядерных взаимодействий) для научного объяснения таких аномалий, как сила любви. Так и во многих других отношениях Нэнси была моим проводником, знакомя меня с мистическими и духовными идеями, которые я затем пыталась понять в контексте своей науки.

ПРИРОДНЫЕ ГОРМОНЫ

Каменистые склоны и извилистая дорога вскоре уступают место панорамному виду на горные вершины, припорошённые снегом, и мягко катящиеся, усеянные коровами поля. Мы въехали в долину Санта-Инес и быстро приближаемся к крошечному городку Баллард, где живёт и практикует Роберт Готтесман. Наш визит вызван тем фактом, что, как ведущие представители поколения бэби-бумеров (мы обе родились в 1946 году), Нэнси и я достигли возраста, когда нужно принимать решения о новейших методах заместительной гормональной терапии, предлагаемых при менопаузе. С угасанием наших женских гормонов встаёт вопрос: позволить ли природе идти своим чередом, когда наша недавняя способность заниматься сексом без риска беременности неестественна? Год назад Нэнси прислала мне частным образом изданную книгу Натуральный прогестерон доктора Джона Ли, врача-химика из Северной Калифорнии, чья новаторская работа с природными гормональными веществами предлагает альтернативу спорным фармацевтическим гормональным терапиям, таким как Премарин, которые являются запатентованными аналогами эстрогена. Поскольку большое количество нашего многочисленного поколения вступает в менопаузу, эти препараты продаются в огромных количествах. Например, Премарин вышел на первое место по продажам в моём родном городе Потомак, штат Мэриленд, заменив даже валиум и либриум как самый продаваемый рецептурный препарат. Фактически, он входит в пятёрку самых назначаемых лекарств в Соединённых Штатах.

Учитывая, что заместительная гормональная терапия, как известно, связана с серьёзным увеличением риска рака молочной железы и может представлять и другие риски, эта тенденция вызывает тревогу. Почему врачи не предлагают природные, растительные формы эстрогена и прогестерона вещества, которые, как известно, имеют меньше побочных эффектов, чем их лабораторные аналоги? Ответ отражает экономику медицины: поскольку природные вещества не патентоспособны, у фармацевтических компаний нет стимула изучать их преимущества, и поэтому подавляющее большинство врачей, которые получают информацию о лекарствах от фармацевтических компаний, даже не знают о них! Услышав, что Готтесман стал сторонником натурального гормонального лечения, следуя примеру доктора Джона Ли здесь, в Южной Калифорнии, Нэнси решила, что именно у этого врача мы должны проконсультироваться.

Когда мы прибываем, Боб и его жена Сьюзан тепло приветствуют нас и приглашают в свой небольшой, но стильный дом из красного дерева и стекла.

Будды и японские водные скульптуры украшают скромное пространство, создавая спокойную, естественную обстановку, атмосферу Восток встречается с Западом, которую я редко встречаю там, откуда я родом. Боб поразительно красивый мужчина и, как я вскоре узнаю, ещё один ведущий представитель поколения бэби-бумеров, как Нэнси и я. Его высокий, стройный рост и сияющие голубые глаза контрастируют с копной белых волос, делая его полной противоположностью своей маленькой, темноволосой жене. Сьюзан медсестра и профессиональный консультант, которая часто работает вместе с мужем по их специальности, леча женщин с расстройствами менопаузы. Они оба знакомы с моей работой, видели моё интервью Биллу Мойерсу для специальной программы PBS Исцеляющий разум, впервые показанной в 1992 году, и относятся ко мне как к члену своей семьи.

Через несколько минут мы находим общую почву интерес к медицине разума и тела и её слиянию с восточной философией. Но, прежде чем мы слишком углубимся в разговор, Боб предлагает сначала провести медицинские консультации, после чего мы сможем снова встретиться в гостиной для беседы и чая. Мы соглашаемся, и Сьюзан провожает меня в кабинет, где я приятно удивлена удобной мебелью и зелёными растениями, а также отсутствием антисептических запахов, инструментов и халатов. Боб присоединяется к нам и начинает обширную консультацию, состоящую из длительной сессии вопросов и ответов о моём текущем и прошлом состоянии здоровья. Хотя он сейчас находится в режиме официального врача, он сохраняет ту же тёплую, приветливую манеру, которую проявил, когда только приветствовал нас, внимательно слушая мои ответы и проявляя освежающие эмпатию и чуткость. В заметном контрасте с процедурами, которых придерживаются более традиционные врачи, большая часть его профессиональной оценки сосредоточена на моём самочувствии, но не только на моём физическом состоянии, но и на эмоциональном. После консультации он рекомендует различные анализы для проверки моего текущего уровня прогестерона и эстрогена двух ключевых гормонов, на которые влияет приближение менопаузы, и другую консультацию по телефону, когда результаты будут готовы.

Боб даёт мне банку с кремом для местного применения, содержащим прогестерон из мексиканского дикого ямса, который я должна наносить после того, как результаты анализов покажут, какие дозировки будут уместны. Он объясняет, что, хотя и прогестерон, и эстроген начинают снижаться во время менопаузы (на самом деле прогестерон снижается в течение нескольких лет до менопаузы (перименопаузы), поскольку овуляция в эти годы становится очень нерегулярной, а прогестерон выделяется только после овуляции), у многих женщин в менопаузе и перименопаузе наблюдается состояние доминирования эстрогена.

Это происходит из-за отсутствия достаточного количества прогестерона, чтобы противодействовать эстрогену. Непротиводействующий эстроген, говорит Боб, является агентом, ответственным за многие симптомы менопаузы: приливы жара, фиброзно-кистозную бугристую грудь, увеличение веса и задержку жидкости. Прогестероновый крем, который он мне даёт, будет впитываться через мою кожу, чтобы защитить меня от этих симптомов. Поскольку прогестерон является материнским гормоном, создающим чувство спокойствия и заботы (особенно у беременных и кормящих женщин, которые производят особенно большое его количество), крем может также облегчить эмоциональное напряжение, которое испытывают многие женщины в период менопаузы.

ИНФОРМАЦИЯ

Как только наши консультации завершены, Нэнси и я снова оказываемся в уютной гостиной, где вскоре погружаемся в стимулирующий разговор о медицине разума и тела, восточной философии, теории информации и квантовой физике. Я поражена, узнав, что Боб внук Карла Меннингера из Фонда Меннингера, прогрессивной психиатрической клиники и учебной больницы в Канзасе, которая поддерживала работу исследователей биологической обратной связи Элмера и Элис Грин в 1970-х годах. Готтесман действительно представитель новой породы врач, одной ногой твёрдо стоящий в западной традиции, а другой ступающий в область альтернативных и восточных традиций. И для него это всё часть семейного наследия.

Боб любит философствовать.

Мне кажется, что способ исцелить раскол между телом и разумом это изменить метафору, предполагает он.

Метафору? Мне интересно, но я задаюсь вопросом, будем ли мы говорить о поэзии или о науке. Вскоре становится очевидным, что он сочетает их уникальным и просвещающим образом, который обещает дать ключи к вопросам, над которыми я размышляю уже довольно давно. По, в конце концов, это просто способ смотреть на вещи, и её можно с таким же успехом назвать точкой зрения или даже парадигмой.

Он продолжает: Метафора, которую я предлагаю для понимания вопроса разума и тела, использует теорию информации хорошо разработанную область с проверяемыми законами и теориями, которые очень применимы к традиционным наукам, а также к бизнесу и гуманитарным наукам.

Теперь он завладел моим вниманием. Я сама уже некоторое время теоретизирую о новой биологии разума и тела, в которой информация является мостом между разумом и материей, психикой и сомой. Когда Майкл и я проводили наше первоначальное исследование, показывающее связь между иммунной, эндокринной и нервной системами, мы выбирали такие слова, как сеть, узловая точка и информационные молекулы, чтобы подчеркнуть, что обработка информации это то, ради чего существует эта система, а позже мы приняли термин Фрэнсиса Шмитта информационные вещества для обозначения наших нейропептидов и их рецепторов. Так что это язык, который я понимаю.

Но сначала, я думаю, мы должны провести различие между метафорой материи и энергии и метафорой информации, продолжает Готтесман. Более старая метафора имеет дело с материей, силой, энергией и выражается в знаменитой формуле Эйнштейна, связывающей эти элементы: E=mc². Хотя эти термины полезны для строительства локомотивов и мостов, даже атомных бомб, они не очень полезны для понимания человеческого тела. Физические процессы это не вещи, они динамичны и происходят в открытой, текучей системе и поэтому лучше соответствуют метафоре информации, чем материи и силы.

Я начинаю понимать, к чему клонит Готтесман. Более старая метафора явно принадлежит всё ещё господствующей парадигме механистическому, детерминистическому взгляду, основанному на ньютоновской физике. Она была жёсткой, а не гибкой, как мачо в своей опоре на силу и контроль для достижения целей и никогда не могла быть применима к неиерархической сети взаимосвязей, составляющих биологические системы в том, что мы называем психосоматической сетью, совершенно более женственной модели.

Боб резюмирует: Поколение назад считалось, что концепция материи и энергии является основой для понимания всех явлений. Сегодня концепция информации заменяет энергию и материю как общий знаменатель для понимания всей биологической жизни и даже экологических процессов.

Да, и нейропептиды, и рецепторы, говорю я с новым пониманием, биохимические вещества, которые мы называем информационными молекулами, используют кодированный язык для коммуникации через сеть разума и тела. Они находятся в процессе обмена информацией, ведя двусторонний разговор очень отличающийся от того, что происходит при одностороннем толчке сзади, как работает сила.

Да, и это подводит меня к другому закону теории информации, продолжает Боб, который гласит, что информация выходит за пределы времени и пространства, помещая её за ограничивающие пределы материи и энергии.

Мы все смотрим на него немного озадаченно.

Чтобы понять это, объясняет он, давайте вернёмся назад и посмотрим, как Грегори Бейтсон определил информацию как разницу, которая создаёт разницу. Мы все воспринимаем мир, наблюдая различия в наших сенсорных полях, таких как разновидности вкуса, текстуры, цвета и т.д. Например, корова, пасущаяся на лугу, и ботаник, прогуливающийся по тому же лугу, оба воспримут зелёную траву как нечто, что выделяется, скажем, на фоне неба. Но для коровы трава будет означать еду, а для ботаника возможный образец, чтобы взять домой и изучать в лаборатории. Разница, которая создаёт разницу, таким образом, является разницей для наблюдателя. Это очень важная концепция в теории информации, потому что включение наблюдателя в уравнение допускает новый уровень интеллекта в систему. В старом подходе мы игнорировали наблюдателя в попытке избежать любого оттенка субъективного вмешательства в определении реальности. В новом подходе наблюдатель играет важную роль в определении реальности, потому что именно участие наблюдателя создаёт разницу!

Я взволнованно прерываю: О, сознание наблюдателя это связь с квантовой механикой.

Да, точно. Теперь вернёмся к моему утверждению, что информация разница, которая создаёт разницу не меняется со временем или пространством. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, Боб указывает на чашку чая на столе. Разница между мной и чашкой остаётся той же самой, нахожусь ли я здесь или на Аляске. Информация не зависит от времени и пространства, как материя и энергия, но существует независимо от этих ограничений!

Я осознаю, что Готтесман переходит на очень радикальную почву с очень глубокими последствиями. Если информация существует за пределами ограничений времени и пространства, материи и энергии, то она должна принадлежать к совсем иной сфере, чем конкретная, осязаемая сфера, которую мы считаем реальностью. А поскольку информация в форме биохимических веществ эмоций управляет каждой системой тела, то и наши эмоции должны исходить из какой-то сферы за пределами физической. Теория информации, похоже, сходится с восточной философией, предполагая, что разум, сознание, состоящее из информации, существует первым, предшествуя физической сфере, которая является вторичной, всего лишь внешним проявлением сознания.

Хотя это примерно так же радикально, насколько может зайти мой ум учёного, я начинаю понимать, как такой взгляд может комфортно сосуществовать с той наукой, которой я занималась.

Но давайте перейдём к другому важному положению теории информации к обратной связи, продолжает Готтесман. Согласно Бейтсону, величайшим "надкусом яблока знаний" со времён Платона было открытие обратной связи. Идея обратной связи пришла из кибернетики научного изучения процессов управления в различных системах. Слово "кибер" происходит от греческого "kybernetes", означающего "то, что направляет" или "рулевой" управляющий кораблём. Рулевой управляет кораблём, постоянно корректируя руль в ответ на информацию (или обратную связь), которую он получает от визуальных наблюдений либо с помощью зрения, либо приборов. Это пример петли обратной связи.

Да, прерываю я. Я знакома с этой концепцией по своему небольшому опыту участия в парусных гонках в Чесапикском заливе. Типичная ошибка неопытного яхтсмена с тревогой убирать паруса до получения информации об изменившейся скорости и направлении лодки. Я должна была научиться ждать секунды или даже минуты, пока парус поймает ветер, а рулевой отреагирует на это тогда я могла использовать информацию (обратную связь), чтобы точнее убрать паруса.

И тот же принцип действует в психосоматической сети, продолжаю я, которая аналогична лодке, плывущей в результате серии петель обратной связи. Клетки постоянно сигнализируют другим клеткам через высвобождение нейропептидов, которые связываются с рецепторами. Просигнализированные клетки, подобно рулевому или тому, кто убирает паруса, реагируют, вызывая физиологические изменения. Затем эти изменения передают обратную информацию пептид-секретирующим клеткам, сообщая им, сколько меньше или сколько больше пептида нужно производить. Именно так и тело, и парусная лодка движутся вперёд через серию быстрых петель обратной связи. Система здорова (или "целостна" слово, которое разделяет своё происхождение со словом "здоровье"), когда эти петли обратной связи быстры и беспрепятственны, будь то между пептидами и рецепторами или между рулевым и его рулём. Я недавно читала в новой книге Фритьофа Капры "Паутина жизни", как Уолтер Б. Кэннон, знаменитый врач-физиолог, работавший в 1920-х годах, впервые сформулировал концепцию гомеостаза как врождённой системы внутреннего сдерживания и противовесов для обеспечения относительно постоянного состояния внутри тела. Капра указывает, что идея Кэннона, возможно, является первым видением организма как замкнутого круга информационного потока.

Вы правы, говорит Готтесман. И я использую концепцию быстрой петли обратной связи при лечении пациентов. Как Вы сами испытали во время нашей консультации, я задаю много вопросов, чтобы побудить пациентов обращать внимание на то, что с ними происходит, на самонаблюдение. Это требует времени, которое большинство врачей не тратят, но я делаю это, потому что хочу, чтобы мои пациенты осознали разницу, которая создаёт разницу для них. Те, кто способен реагировать таким образом, заниматься самонаблюдением, выздоравливают быстрее, потому что в их системах работает больше интеллекта, больше информации для изменений, ведущих к улучшению. Так что я думаю, в конечном счёте это экономит время.

Я думаю: эта концепция быстрой петли обратной связи она даже объясняет, как я занималась наукой все эти годы. Большая часть успеха, которого добились мы с моей командой, была результатом сокращения петли обратной связи между проведением эксперимента и использованием результатов для немедленных изменений или корректировок. В наших исследованиях СПИДа мы с Майклом разгадали тайну пептида, подходящего к рецепторам вируса СПИДа, задавая каждое утро новый экспериментальный вопрос, получая результаты днём, а затем каждую ночь изучая данные для изменений, которые нужно было внести на следующий день. Это было частью моего наследия от Сола Снайдера его философия быстрого, однодневного оборота, то, что он называл скоростным лётчиком.

О, я понимаю, говорит Нэнси, обдумав слова Боба и теперь готовая ответить. Чем быстрее или жёстче петля обратной связи, тем больше интеллекта доступно системе, используется ли она для здоровья или для парусных гонок. Между врачом и пациентом, следовательно, чем больше общения, тем лучше, и чем лучше общение, тем больше здоровья!

Мы молчим мгновение. Но внезапно Боб срывается с места в новом направлении:

Итак, на мой взгляд, все эти разговоры о метафорах и петлях обратной связи указывают на очень фундаментальный вопрос: реален ли физический мир материи и энергии и действительно ли существуют молекулы?

Я рада, что он вернулся к тому, что я называю извечным вопросом о курице и яйце предшествует ли сознание физическому или наоборот.

Я думаю, лучше всего рассматривать молекулы и остальные физические явления как метафоры, устройства, которые мы используем, чтобы говорить о чём-то, продолжает Боб. Экватор на самом деле не существует, но как метафора он очень полезен, и в навигации от него зависят жизни. Я знаю, что это неудобные области для большинства учёных-традиционщиков, но вы, кажется, довольно либеральны в своём мышлении, поэтому я надеюсь, что вы сможете впитать более мистическое значение того, что я говорю.

Могу ли я. Ещё как.

Готтесман продолжает: Подумайте о том, что само тело может быть метафорой, просто способом ссылаться на опыт, который у всех нас общий. Может быть, это не у нас есть сознание, а сознание имеет нас.

Теперь мы перешли к очень восточному течению, но я могу следовать с открытым разумом благодаря опыту, полученному мной за последнее десятилетие или около того.

Влияние Дипака на меня в таких вопросах было особенно глубоким, позволив мне внести свой собственный вклад в этот диалог.

Позвольте мне рассказать историю, которую Дипак Чопра рассказал аудитории, когда представлял меня для выступления в его институте, предлагаю я. Он был в Индии, когда встретил нескольких мудрецов риши, которые являются духовными лидерами в этой стране. В разговоре он попытался объяснить им мою работу, идею о том, что нейропептиды и рецепторы общаются как информационные молекулы. Но они только качали головами и смотрели на него очень озадаченно. Наконец, самый старый и мудрый, казалось, внезапно понял. Он выпрямился и с выражением большого удивления сказал: "О, я понимаю. Она думает, что эти молекулы реальны!"

Моя история вызывает у всех нас смех, и на этой ноте мы чувствуем, что можем отложить обсуждение конечной природы вселенной на сегодня. Тёплый солнечный свет, наполнявший гостиную в начале нашего разговора, теперь угас, и внезапный холодок сигналит мне, что пора двигаться дальше.

Сьюзан, которая до сих пор молча впитывала нашу дискуссию, поворачивается ко мне и, пока Боб и Нэнси идут к двери, даёт мудрый прощальный совет: Вы кажетесь человеком, который так много достиг в мире науки. Но я чувствую в Вас желание больше соприкоснуться со своей душой, своим духовным "Я", своей истинной женственностью. Возможно, это может означать отпустить контроль, позволить вашему мужу взять на себя руководство в Ваших совместных исследованиях, пока Вы будете больше сосредоточены на своём здоровье и своём новом способе бытия. Часть Вас самой жаждет родиться и требует только Вашего заботливого внимания.

Она была права. Разве Сьюзан не предлагала мне другую версию урока, который преподал мне Дипак перестать так сильно стараться, перестать настаивать и пытаться развивать свои исследования, свой препарат от СПИДа? Вместо этого я должна работать над пониманием своей жизни как разговора, паутины взаимодействий и взаимоотношений, все из которых связаны друг с другом и движутся в одном направлении, без необходимости постоянно толкать. Это был один из уроков медитации. Контроль принадлежал старой метафоре и больше не был полезен для продвижения моих целей, моего поиска. Пришло время освободить пространство, чтобы позволить Майклу делать больше, а также работать с другими учёными в совместных исследованиях, отказавшись от моей позиции одинокого знаменосца на поле битвы исследований СПИДа.

Крепко сжимая в руках наши баночки с гормональным кремом, мы с Нэнси попрощались и отправились в обратный путь в Санта-Барбару. Когда мы поднимались из долины и поднимались на перевал через горы, мы обе были погружены в мысли о событиях дня.

С этим новым пониманием информации я начала видеть свою теорию о том, что нейропептиды и их рецепторы являются биохимическими веществами эмоций, в новом свете. Эмоции это информационное содержание, которое обменивается через психосоматическую сеть, причём многие системы, органы и клетки участвуют в этом процессе. Подобно информации, эмоции путешествуют между двумя сферами разумом и телом как пептиды и их рецепторы в физической сфере и как чувства, которые мы испытываем и называем эмоциями, в нематериальной сфере.

Информация! Это недостающий кусок, который позволяет нам выйти за пределы раскола между телом и разумом в картезианском взгляде, потому что по определению информация не принадлежит ни разуму, ни телу, хотя касается и того, и другого. Мы должны принять, что она занимает совершенно новую сферу, которую мы можем назвать инфосферой, которую науке ещё предстоит исследовать. Теория информации освобождает нас от ловушки редукционизма и его догм позитивизма, детерминизма и объективизма. Хотя эти базовые предположения западной науки были занесены в наше сознание с шестнадцатого и семнадцатого веков, теория информации представляет собой такой новый язык богатый язык взаимосвязи, сотрудничества, взаимозависимости и синергии, а не простой силы и реакции, что она помогает нам вырваться из наших старых паттернов мышления. Теперь мы можем начать концептуализировать другую модель вселенной и нашего места в ней.

ТЕЛО-РАЗУМ

Таковы были мои размышления, когда мы проезжали через узкий горный перевал, наша машина мчала нас к розовому закату, распростёршемуся по небу над Санта-Барбарой.

Ну, как прошла твоя консультация? наконец спросила Нэнси, нарушая тишину.

Ни на что похожее, что я могла бы найти в Вашингтоне, могу тебе сказать, ответила я. Я действительно чувствовала себя хорошо после того, как он закончил, а не как кусок мяса, который только что прошёл осмотр. Фактически, я думаю, что никогда больше не захочу ходить к обычному врачу разве что упаду с крыши или у меня лопнет аппендицит, пошутила я, и мы рассмеялись.

Нэнси снова рассмеялась. Я знаю, что ты имеешь в виду. Я чувствовала то же самое.

На самом деле, прошло много времени с тех пор, как я посещала обычного врача.

В основном я хожу к хиропрактикам или получаю массаж в сочетании с консультациями по питанию от того, что меня беспокоит в последнее время. В последнее время я изучаю аюрведическую медицину традиционную практику Индии. Такие врачи западной школы, как Готтесман, редки информационный врач!

Правда, мне понравилось, что он говорил о новой метафоре, сказала Нэнси. Это даёт мне новый способ думать о себе. Я больше не машина, состоящая из тела, которым управляет мозг, во власти электрического разряда, поддерживающего биение моего сердца и потрескивание моих синапсов. Вместо этого я теперь могу видеть себя как разумную систему, которая включает в себя массивный и быстрый одновременный обмен информацией между разумом и телом. Мои клетки буквально разговаривают друг с другом, и мой мозг участвует в разговоре!

Я должна была согласиться. То, к чему пришла Нэнси, было не только новой самооценкой, но и новым чувством целостности тем, что я тоже была на грани принятия в своей жизни и на что указывали все мои исследования. Новый образ себя был образом интегрированного тела и разума, с интеллектом, эмоциональным интеллектом, даже с душой или духовным компонентом. И неоспоримым следствием было то, что каждый из нас является динамической системой с постоянным потенциалом для изменений, в которой самоисцеление является нормой, а не чудом. Я кивнула и ждала продолжения.

И теперь, когда я знаю, что моё тело обладает мудростью, это требует от меня нового вида ответственности. Я больше не могу вести себя как глупая машина и ждать, пока меня починит механик иначе известный как врач. Теперь у меня есть возможность сознательно вмешиваться в систему самой, играть активную роль в своём собственном исцелении. Я и более сильна, и более ответственна за создание того здоровья, которое я испытываю, чем глупая машина, которой я себя раньше считала.

Точно! согласилась я, потому что теперь увидела связь между сознательным вмешательством Нэнси и тем, о чём Дипак говорит в своих книгах, описывая медитацию как намерение план, повестку дня, фокус. Когда я говорю это Нэнси, она понимает сразу. Да, сказала Нэнси, сама много лет практикующая медитацию. И вот как я понимаю работу медитации: как процесс выдвижения моего намерения, наличия цели, а затем простого внимания к тому, что это такое, путём ментальной сосредоточенности. Фокусом может быть мантра, моё дыхание или какая-то другая точка концентрации, такая как исцеление моего тела или послание мира планете. Я знаю, что я уже вмешиваюсь в систему бессознательно через свои обычные повседневные мысли, иногда даже во вред системе знаешь, слишком сильно убирая паруса, если использовать твою фразу, или каким-то образом нарушая работу, естественный баланс гомеостаз, как называл его Кэннон. И поэтому я могу выбрать, чтобы перестать это делать, вмешиваться с намерением.

Я кивнула. В старой редукционистской модели хронические заболевания, такие как болезни сердца и рак, рассматриваются как силы, атакующие тело, делающие нас беспомощными жертвами, неспособными на какую-либо реакцию вне высокотехнологичного медицинского лечения. Но концепция сознательного вмешательства добавляет новое элемент в уравнение научно ценный интеллект, который может играть активную роль в процессе исцеления. Медитация это просто ещё один способ войти во внутренние разговоры тела, сознательно вмешиваясь в его биохимические взаимодействия.

Мы возвращаемся в Санта-Барбару вскоре после заката. Я намереваюсь лечь спать пораньше, всё ещё нуждаясь в том, чтобы перестроиться на тихоокеанское время. Но мой тело-разум жужжит от новых идей, которые мы обсуждали, многие из которых я планирую изучить и переварить, возможно, поделившись некоторыми из них с моими коллегами в Анахайме завтра.

СЧАСТЬЕ

Диснейленд, волшебное королевство вечного детства, обещание вечного счастья!

Когда я получила приглашение выступить на конференции, которая должна была проходить в отеле Disneyland, я сначала немного удивилась. Возможно, это мои корни старой парадигмы, но несообразность проведения медицинского собрания в месте, ассоциирующемся с мультфильмами и фантазией, ну, мне это показалось странным. Но когда я прочитала название и расписание докладчиков и мероприятий, я быстро поняла. Медицина, чудеса, музыка и веселье. Это должно было быть собранием исследователей, практиков, музыкантов и даже комиков, сосредоточенным на том, как психонейроиммунология, нетрадиционное исцеление и веселье взаимодействуют.

Я была действительно в восторге от перспективы побывать в Диснейленде и остановиться прямо рядом с тематическим парком моих детских снов в отеле Disneyland. В пятидесятых, когда я росла в Левиттауне, штат Нью-Йорк, каждый нормальный американский ребёнок, которого я знала, мечтал выиграть поездку в Диснейленд. Самое близкое, что я получила, это носить мышиные уши, часами сидя перед телевизором и смотря Клуб Микки Мауса. Идея о том, что моя семья поедет в Калифорнию и войдёт в сказочные ворота, была немыслима. Никто из наших знакомых никогда не был в Диснейленде. Это могло быть так же далеко, как Марс.

Теперь, сорок лет спустя, я выхожу из аэропортовского шаттла у отеля Disneyland. Надо мной скользит монорельс, набитый весёлыми путешественниками, направляющимися в сказку, ставшую явью, а вдалеке высятся пики какого-то таинственного замка, намекая, что страна воображения не так уж далека. Всё это кажется немного сюрреалистичным моему уму учёного, хотя восьмилетний ребёнок внутри меня рад, что я здесь.

И все, кажется, такие счастливые носильщики, администраторы стойки регистрации. Я знаю, что должна быть счастлива я наконец-то попала в Диснейленд! Но, честно говоря, я в основном чувствую усталость от смены часовых поясов, и мысль о том, что мой четырнадцатилетний сын Брэндон находится за три тысячи миль отсюда и не может разделить это со мной, немного огорчает меня. И я скучаю по Майклу. Я уехала из Вашингтона в самый разгар важного для Пептида Т времени, как раз когда мы получили известие, что внешний оценщик приезжает в нашу лабораторию в Джорджтауне, чтобы провести новые тесты, которые, в случае успеха, могли бы значительно продвинуть нашу работу. Оставить Майкла справляться с этим одному было нелегко, но я утешаю себя тем, что это часть моей новой привычки доверять потоку. Тем не менее, я не могу не задаваться вопросом, как идут дела, и мне трудно сопротивляться желанию взять трубку. Отпусти, говорю я себе. Я здесь, чтобы повеселиться!

Я решаю перекусить и осмотреться в одном из многочисленных уличных кафе, окружающих центральный водный канал. В воздухе разносятся знакомые мелодии Disney, транслируемые через вездесущую звуковую систему, и я ловлю себя на том, что напеваю многие из своих любимых песен детства, пока иду: Когда ты загадываешь желание на звезду, Когда-нибудь мой принц придёт. Усевшись за столик, я заказываю еду и расслабляюсь.

Ну что, повеселились? эта популярная фраза проносится в моих мыслях, пока я наблюдаю за сценой. Как всеобъемлющ миф Диснея о счастье! Я выросла на нём, и мои дети тоже и их дети, скорее всего, тоже. Для нас, бэби-бумеров, особенно, страна Диснея является большим символом детского счастья того, которое у нас должно было быть, которое мы хотели иметь, но которого часто не имели. Недавно я прочитала опрос, в котором американцам задавали вопрос: Вы счастливы своей жизнью? Удивительно высокий процент ответил да. Удивительно, потому что статистика показывает, что расстройства настроения, такие как депрессия и тревога, растут, становясь всё более распространёнными всё время. Поскольку клиническая депрессия является потенциально смертельным заболеванием, самоубийства, связанные с депрессией, также растут. Я должна спросить: если все такие счастливые, почему депрессия достигла почти эпидемических пропорций в нашем обществе? Неужели мы все отрицаем, цепляясь за то, что считаем культурной нормой, тем, что от нас социально ожидают?

Стыдно ли нам признать, что мы можем быть грустными, несчастными, разочарованными и не совсем удовлетворёнными жизнью?

Как обсуждалось ранее, многие люди рассматривают депрессию как гнев, обращённый внутрь себя, невыраженный, погребённый под сознанием, где он, кажется, контролируется, но медленно взрывается изнутри. Мы прячем свои чувства, боясь выражать их честно из страха, что другие будут равнодушны к нашим печалям или отчуждены или ранены нашим гневом. Лучше отрицать чувства, подавлять их, говорим мы себе, изображать счастье и притворяться, что веселимся пока однажды дно не выпадет, и семейный врач не поставит диагноз: депрессия.

Именно эта проблема неисцелённого чувства накопление ушибленных и разбитых эмоций, под которыми большинство людей спотыкаются, не говоря ни слова, с которой традиционная медицинская модель менее всего эффективно справляется. Когда люди всё же обращаются за помощью, часто то, что предлагается через традиционную психологию и психиатрию, я называю терапией разговоров и доз: много разговоров и ещё больше таблеток, которые должны заставить неприемлемые чувства уйти. Да, это лечение, но такое, которое только залечивает симптомы и обрекает людей на лекарственную зависимость, а не направляет их к возможности действительно исцелить чувство.

Традиционная медицина уделяет мало внимания тому, что значит быть антидепрессивным, то есть счастливым. Я считаю, что счастье это то, что мы чувствуем, когда наши биохимические вещества эмоций (нейропептиды и их рецепторы) открыты и свободно текут по психосоматической сети, интегрируя и координируя наши системы, органы и клетки в плавном и ритмичном движении. Здоровье и счастье часто упоминаются в одной связке, и, возможно, поэтому: физиология и эмоции неразделимы. Я считаю, что счастье это наше естественное состояние, что блаженство встроено в нас. Только когда наши системы блокируются, закрываются и расстраиваются, мы испытываем расстройства настроения, которые в крайней степени составляют несчастье.

Я возвращаюсь в свой гостиничный номер после быстрой прогулки по территории и нахожу сообщение от Майкла, но на Восточном побережье уже слишком поздно, чтобы перезванивать. Сон приходит легко.

НЕИСЦЕЛЁННОЕ ЧУВСТВО

На следующее утро, после моей лекции, я направляюсь к лестнице, ведущей в главное фойе, когда слышу голос за спиной.

Доктор Перт? У вас есть минутка?

Едва есть. Две женщины подошли ко мне после лекции и пригласили на обед. Они были очень необычным дуэтом врач и экстрасенс, подруги, пришедшие на конференцию вместе. Я планировала полчаса посидеть на солнце, прежде чем встретиться с ними в итальянском бистро.

Однако, когда я поворачиваюсь, я вижу тёплое, улыбающееся лицо очень решительной женщины, преследующей меня по лестнице. Конечно, есть, говорю я, находя, что ей трудно противостоять, хотя понятия не имею, во что ввязываюсь.

Мы направляемся к солнечному месту у центрального водного канала и садимся за столик. Счастливые дети и не менее счастливые родители катаются на своих ярких катамаранах по воде, пока мы заказываем прохладительные напитки. Мэрилин, как выясняется, является дипломированным семейным психологом и консультантом по браку (MFCC) с процветающей практикой в Северной Калифорнии, где, как она мне рассказывает, она заметила тревожную тенденцию. Она не теряет времени, переходя к делу.

Похоже, что десять лет назад, когда я только начала свою практику, я редко видела клиента, который принимал антидепрессанты, говорит она мне. Может быть, валиум или либриум иногда, но это относительно безвредные миорелаксанты. Теперь я вижу прозак, золофт, паксил, серзон, тофранил. Большинство моих клиентов принимают что-то одно.

Я понимаю недоумение Мэрилин по поводу этого внезапного роста использования рецептурных антидепрессантов и говорила со многими психотерапевтами, которые, как и Мэрилин, сбиты с толку и обеспокоены тем, что, по-видимому, является повсеместным медицинским решением проблемы эпидемии депрессии.

Совсем недавно, продолжает она, я спросила психиатра, связанного с моей консультативной группой, почему так много моих клиентов получают рецепты на антидепрессанты. Он объяснил, что эти препараты исправляют химический дисбаланс в мозге, который является причиной депрессии, и для некоторых людей они более эффективны, чем другие виды терапии.

Пока Мэрилин говорит, мои мысли возвращаются к моим вечерним размышлениям прошлой ночью. Антидепрессанты, наряду со многими препаратами, которые даются во время родов, являются примерами препаратов, которые давались бы гораздо более экономно, если бы было лучше знание всего спектра пептидной активности в организме.

Что эти препараты делают с нашим телом и разумом? спрашивает она. Как вы думаете, так много людей должны их принимать?

В своей утренней лекции я объясняла, как психосоматическая сеть работает через серию тонко сбалансированных пептидных петель обратной связи, и когда поток химической информации беспрепятственен, это приводит к гомеостазу (равновесию). Вопрос о том, как легальные и даже нелегальные наркотики входят в эту сеть и влияют на естественный гомеостатический баланс, был лишь затронут в моей речи.

Давайте сначала поговорим о том, что делают эти препараты, начинаю я. В основном они работают на уровне, где клетки мозга общаются друг с другом через синапс. Химические вещества выбрасываются одной клеткой и связываются с рецептором другой. Если выделяется слишком много сока, существует механизм обратного захвата, с помощью которого клетка повторно всасывает излишек. Классическое понимание депрессии заключается в том, что существует недостаток нейрохимического вещества серотонина, выделяемого клетками мозга. Чтобы исправить это, используется антидепрессант, блокирующий механизм обратного захвата, позволяя избыточному серотонину наводнить рецепторы и тем самым исправить дисбаланс.

Звучит очень точно, как будто они знают, что делать, вставляет Мэрилин.

Да. Но это ложная точность, потому что она не учитывает, что ещё происходит в других частях мозга и тела при приёме этих препаратов. Помните, мы имеем дело с чрезвычайно сложной психосоматической сетью, с триллионами общих компонентов пептидов и рецепторов во многих системах и органах. Ваш кишечник, например, насыщен серотониновыми рецепторами. Что происходит, когда эти рецепторы наводняются избыточным серотонином в результате приёма прозака, например? Что ж, известно, что люди, принимающие антидепрессанты, часто имеют желудочно-кишечные расстройства. И подумайте, что может происходить с клетками иммунной системы, у которых на поверхности также есть эти же рецепторы. Мы можем непреднамеренно влиять на способность наших естественных клеток-киллеров атаковать мутировавшие клетки, которые находятся на пути к превращению в раковую опухоль. Но никто не проводит исследований для изучения таких эффектов.

Уж точно не фармацевтические компании, говорит Мэрилин, быстро улавливая ход моих мыслей. Я киваю.

И антипсихотические препараты галдол, торазин, риспердал, клозарил работают так же и имеют многие из тех же побочных эффектов, только вместо блокировки обратного захвата серотонина они блокируют рецепторы дофамина, другого нейромедиатора.

Помимо желудочно-кишечных расстройств, какие ещё могут быть последствия? спрашивает Мэрилин, явно обеспокоенная.

Происходит каскад событий, что-то вроде водопада, который начинается наверху, но вызывает изменения на всём пути к низу. Например, когда дофаминовые рецепторы в гипофизе женщин блокируются, высвобождается пролактин гормон, который останавливает овуляцию во время лактации, поэтому женщины редко беременеют во время грудного вскармливания. Женщины, принимающие эти препараты, перестают менструировать и находятся на плато, пока принимают препарат, в постоянном состоянии ПМС, с задержкой жидкости и увеличением веса.

Похоже, они были бы хорошими кандидатами на прозак, язвительно замечает Мэрилин.

И это именно то, что часто происходит, к сожалению! Затем этим женщинам дают антидепрессанты поверх антипсихотического препарата. Это не редкость лечение того, что называется ятрогенным расстройством, то есть расстройством, вызванным врачом и проистекающим из лечения, которое должно вылечить пациента.

Глядя на теперь уже мрачное лицо Мэрилин, у меня возникает чувство, что она сама будет на грани депрессии, если я продолжу в том же духе. Почему бы вам не присоединиться ко мне и моим новым друзьям на ланч? спрашиваю я её, пытаясь сменить тему. Возможно, им будет интересно услышать, что последние исследования говорят нам о хороших новостях о потенциале методов, основанных на связи разума и тела, для лечения расстройств настроения.

НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ДЕПРЕССИЮ

Мы идём искать Кейт и Ди врача и экстрасенса которые к этому времени уже стоят в очереди за столиком. Когда мы садимся, мы все выбираем большие салаты из меню и наслаждаемся едой, заодно знакомясь ближе. Меня интригует идея их дружбы, и я вежливо расспрашиваю. Как два человека из таких диаметрально противоположных парадигм встречаются, не говоря уже о том, чтобы стать близкими друзьями? Выясняется, что во время своей интернатуры Кейт участвовала в исследовании, которое показало, что определённые формы практического исцеления и молитвы эффективны для ускорения выздоровления хирургических пациентов, и Ди была одной из целительниц. С тех пор они стали хорошими подругами, разделяя общий интерес к связи между исцелением разума и тела. Это возвращает нас к теме, которую мы с Мэрилин обсуждали, концепции депрессии как болезни разума и тела и склонности медицинских работников чрезмерно назначать и лечить её лекарствами, игнорируя возможные побочные эффекты.

Моя сестра принимает прозак годами, выпаливает Кейт. Я думаю, мы недостаточно знаем об этом веществе, и я сказала ей об этом. Но она убеждена, что препарат это ответ на её проблемы. И она отказывается решать какие-либо из глубинных проблем, которые, как я считаю, лежат в основе её диагноза.

И вы правы, что обеспокоены, начинаю я, радуясь возможности углубить понимание моих слушателей науки. Совсем недавно исследователи из Национального института здоровья обнаружили связь между депрессией и травмами, пережитыми в раннем детстве. Исследования показали, что дети, подвергшиеся насилию, заброшенные или иным образом лишённые заботы, более склонны к депрессии во взрослой жизни, и теперь у нас есть способ понять связь между опытом и биологией. Всё это связано с так называемой осью гипоталамус-гипофиз-надпочечники.

Наш официант подходит как раз в тот момент, когда я разгоняюсь. Блюдо с шоколадным муссом, заварными пирожными и чизкейком подсовываются нам под нос сияющим молодым человеком. Мы вежливо восхищаемся угощением, но никто не соглашается. Ах, Калифорния страна здоровых и сознательных! Он уходит, и я возвращаюсь к теме.

Говоря очень просто, гипоталамус является частью эмоционального мозга (лимбической системы), и его нейроны имеют аксоны, которые простираются в гипофиз, расположенный ниже. Эти аксоны выделяют нейропептид, называемый CRF (кортикотропин-рилизинг-фактор), который контролирует высвобождение другого информационного вещества. Таким образом, когда CRF попадает в гипофиз, он стимулирует секрецию АКТГ, информационного вещества, которое затем путешествует через кровоток к надпочечникам, где связывается со специфическими рецепторами на клетках надпочечников. Я вижу несколько озадаченных взглядов. Все пока со мной?

Надпочечники они как-то связаны с адреналином? Реакцией "бей или беги"? спрашивает Ди.

Точно. Адреналин вызывает реакцию тревоги "бей или беги" это естественная, бессознательная реакция организма на угрозы, реальные или воображаемые. Наши предки использовали её с пользой, когда саблезубый тигр угрожал спрыгнуть с обрыва и перекусить ими. Она часто характеризуется приливом энергии, расширенными зрачками, учащённым сердцебиением всеми состояниями, которые позволяют нам эффективно справляться с воспринимаемой опасностью. Но другое, что делают надпочечники, что происходит, когда на них воздействует АКТГ, это начинают вырабатывать стероиды. Однако это не стероиды, связанные с сексом и репродуктивной системой.

Стероид, который они вырабатывают, называется кортикостерон вещество, необходимое для исцеления и контроля повреждений, когда произошла травма. Вы, наверное, все наносили кортизоновый крем при кожной сыпи или делали укол кортизона для лечения ядовитого плюща?

Теперь вот связь с клинической депрессией. Ещё с исследований, проведённых тридцать лет назад, мы знаем, что стресс увеличивается с увеличением выработки стероидов. У депрессивных людей обычно высокий уровень этих стероидов стресса. Фактически, депрессивные люди находятся в хроническом состоянии активации АКТГ из-за нарушенной петли обратной связи, которая не подаёт сигнал, когда в крови достаточный уровень стероидов. Таким образом, ось CRF-АКТГ просто продолжает выбрасывать всё больше и больше стероидов. Вскрытия почти всегда показывают в десять раз более высокий уровень CRF в спинномозговой жидкости у тех, кто покончил жизнь самоубийством, по сравнению с теми, кто умер от других причин.

Похоже, что этот CRF и есть пептид депрессии, говорит Кейт.

Если предполагать, что данный пептид имеет определённый тон, то есть, продолжает она, ссылаясь на некоторые более умозрительные отступления в моей лекции.

Действительно похоже на то. Можно сказать, что CRF это пептид негативных ожиданий, поскольку он мог быть стимулирован негативными переживаниями в детстве. Существуют исследования на животных, например, показывающие, что у детёнышей обезьян, лишённых материнской заботы, заброшенных или подвергшихся насилию, высокий уровень CRF и, следовательно, высокий уровень стероидов. Помните, это петля обратной связи, которая вышла из-под контроля. Депрессивные люди застревают в разрушительной петле обратной связи, которая сопротивляется любой лекарственной терапии, направленной на подавление стероидов. В конце концов, в системе накапливается так много CRF, что колебания других пептидов по всему организму сокращаются, оставляя всё меньше возможностей в диапазоне поведения. У детёнышей обезьян это проявляется в виде отсутствия груминга или повторяющихся действий, которые, кажется, не имеют цели. У людей результатом могут быть чрезвычайно ограниченные паттерны поведения и реакции, которые в конце концов загоняют людей в эмоциональную чёрную дыру.

Моя сестра убеждена, что если бы только её муж не ушёл от неё, всё было бы хорошо она, кажется, не может перешагнуть через это, вставляет Кейт.

Да, и причина, по которой мы можем так застревать, заключается в том, что эти чувства сохраняются в памяти не только в мозге, но и на всём пути вниз, на клеточный уровень. Вот как это работает: по мере повышения уровня CRF у сильно напряжённых младенцев и детей рецепторы к CRF становятся десенсибилизированными, уменьшаясь в размере и количестве. Эти изменения происходят, когда рецепторы наводняются препаратом будь то препарат, который ваш организм производит естественным образом, или препарат, который вы покупаете в аптеке. Память о травме сохраняется благодаря этим и другим изменениям на уровне нейропептидного рецептора, некоторые из которых происходят глубоко внутри клетки, у самых корней рецептора. Это происходит во всём теле. Хотя такие изменения могут быть обратимы и необязательно постоянны, это требует времени.

Итак, каково последнее средство от исследователей? спрашивает Мэрилин. Больше лекарств для уменьшения выработки CRF или блокировки рецепторов CRF?

К сожалению, медикаментозная терапия это основное направление исследований в настоящее время. Но хорошая новость в том, что эти открытия позволяют нам увидеть потенциал безмедикаментозных вмешательств, новых видов лечения расстройств настроения. Помните детёнышей обезьян в стрессе? В другом исследовании для определения материнского влияния группу детёнышей обезьян вырастила искусственная мать-обезьяна проволочная и тряпичная конструкция с бутылочками для молока вместо груди. Детёнышей кормили, но не трогали, не обнимали и не держали на руках. Вскоре у них появились все признаки травмы и депрессии, как и следовало ожидать в свете всего, о чём мы только что говорили. Но их вылечили симптомы стресса исчезли когда исследователи привели то, что они назвали терапевтом по обниманию обезьян, старую обезьяну, которая постоянно обнимала и прижимала к себе детёнышей в стрессе. Так что же произошло? Объятия разорвали петлю обратной связи, посылая сигнал: Больше стероиды не нужны, повреждение закончено! Хронически повышенный уровень CRF снизился.

Так что когда мы видим на бампере наклейки "Объятия вместо наркотиков", мы должны относиться к ним серьёзнее! замечает Ди. Мы все смеёмся, осознавая, что наука, которую я так долго объясняла, достаточно очевидна, чтобы стать популярной премудростью на наклейках на бампер.

Настолько очевидна, думаю я, но недостаточно очевидна, чтобы изменить повестки дня фармацевтических компаний или традиционную медицинскую модель. Как исследователь, находящийся на передовой лекарств более двадцати лет, я должна отойти от мнения большинства моих коллег и сказать, что меньшее это лучшее. Следствия моих исследований таковы, что все экзогенные препараты потенциально вредны для системы, не только как нарушители естественного баланса петель обратной связи, вовлекающих многие системы и органы, но и из-за изменений, происходящих на уровне рецептора.

У каждого из нас есть своя собственная природная фармакопея самая лучшая аптека, доступная по самой низкой цене, для производства всех препаратов, которые нам когда-либо понадобятся для управления нашим телом-разумом именно так, как оно было предназначено для работы на протяжении веков эволюции. Исследования должны быть сосредоточены на понимании работы этих природных ресурсов наших собственных эндогенных препаратов, чтобы мы могли создать условия, которые позволят им делать то, что они делают лучше всего, с минимальным вмешательством экзогенных веществ. Но когда они не могут выполнять свою работу, такие исследования также позволят нам создавать миметические препараты, которые имитируют природные вещества и вызывают минимальное вмешательство в баланс тела-разума, поскольку они разработаны с учётом всей психосоматической сети.

Конечно, я не предлагаю, чтобы одни только объятия могли вылечить все наши серьёзные болезни, говорю я. Рецептурные препараты служат своей цели, и я признаю, что они спасают людям жизнь. Если у меня будет серьёзная инфекция, я буду использовать антибиотик. Если у меня будет серьёзная клиническая депрессия, я приму антидепрессант. Но из моих исследований эндорфинов я знаю силу прикосновения для стимуляции и регуляции наших природных химических веществ, тех, которые созданы для действия именно в нужное время и в точно соответствующих дозировках, чтобы максимизировать наши чувства здоровья и благополучия.

Я испытала это на себе, когда в первые дни наших отношений я в шутку называла Майкла терапевтом по обниманию обезьян, потому что мы были в одном огромном, непрерывном объятии большую часть времени, и мы чувствовали себя счастливыми и под кайфом большую часть времени. Мы делали некоторые из наших самых захватывающих работ под влиянием этих объятий. Позже мы полагались на них для утешения. Фактически, иногда я задаюсь вопросом, как бы мы вообще выдержали стресс, с которым столкнулись в первые дни нашей борьбы за Пептид Т, без этих объятий.

Я поняла, задумчиво говорит Кейт. Вы говорите, что, внося прикосновение в процесс исцеления, мы можем предложить другой вид помощи людям с расстройствами настроения. Это другая половина уравнения: подобно тому, как мы можем использовать силу нашего разума для физического исцеления, так и мы можем делать физические вещи, чтобы помочь исцелить наши чувства.

Так вот почему люди чувствуют себя лучше, когда им делают хороший массаж или другие виды практического исцеления, вступает Ди.

Но Мэрилин, кажется, встревожена таким поворотом разговора. Что ж, печальный факт в том, что большинство из нас в профессиях, связанных с психическим здоровьем, особенно психиатры, врачи, которые назначают лекарства, лишились бы своих лицензий, если бы прикасались к своим клиентам!

Вы правы, отвечаю я. Традиционная медицина в значительной степени печально известна своей фобией прикосновений, начиная с первых дней картезианского раскола и увековеченная невежеством в отношении того, как сенсорная информация обрабатывается в психосоматической сети. Существует целая история, начиная с Фрейда, который заложил краеугольный камень современной психиатрии как бесконтактного дела ещё в викторианскую эпоху, когда людям было настолько некомфортно со своим телом, что любой вид прикосновения считался упаси Бог частью сексуальной сферы. Другие деятели, такие как Вильгельм Райх и Александр Лоуэн, пытались внедрить более телесно-ориентированный подход, считая тело воротами к разуму и работая с различными формами эмоционального высвобождения. Но они были яростно маргинализированы, даже преследуемы (в случае Райха).

Однако в последние годы было проведено множество исследований на животных и людях, показывающих пользу прикосновений не только при депрессии, но и при заболеваниях, имеющих физические симптомы. И я рада сообщить, что это знание входит в медицину, хотя и довольно медленно.

Как раз тогда приносят наши счета, и на позитивной ноте мы решаем двигаться дальше. На улице толпа поредела, большинство гостей отеля ушли, чтобы провести день в парке, и здесь царит мирная атмосфера. Вместе мы направляемся обратно к конференц-залу, чтобы успеть на оставшиеся выступления до начала дневных семинаров. Но на полпути я говорю остальным идти без меня. Я прислушиваюсь к своему телу-разуму, и сообщение, которое я получаю, расслабиться, найти тёплую бетонную плиту подальше от движения и растянуться на солнце.

ТЕЛЕСНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ

Наш разговор за ланчем затронул частую тему моих недавних размышлений вопрос исцеления чувства, того, что так отчаянно нужно нашему обществу, что отражается как в растущем числе людей, принимающих антидепрессанты, так и в эскалации употребления нелегальных наркотиков. На мой взгляд, оба типа потребителей и тот, кто получает наркотики от врача, и тот, кто покупает их у дилера делают одно и то же: изменяют свою химию с помощью экзогенного вещества, которое имеет широкомасштабные эффекты, многие из которых не до конца поняты, чтобы изменить чувства, которые они не хотят испытывать.

Мои исследования показали мне, что, когда эмоции выражаются (то есть биохимические вещества, являющиеся субстратом эмоций, текут свободно), все системы объединяются и становятся целостными. Когда эмоции подавляются, отрицаются, им не позволяют быть теми, какими они могут быть, наши сетевые пути блокируются, останавливая поток жизненно важных химических веществ хорошего самочувствия и единения, которые управляют как нашей биологией, так и нашим поведением. Это, я считаю, и есть состояние неисцелённого чувства, от которого мы так отчаянно хотим сбежать. Препараты легальные и нелегальные ещё больше прерывают многочисленные петли обратной связи, которые позволяют психосоматической сети функционировать естественным, сбалансированным образом, и тем самым создают условия для соматических, а также психических расстройств.

Но идея сети всё ещё слишком нова, чтобы повлиять на то, как традиционная медицина и психология относятся к нашему здоровью и нашим болезням. Большинство психологов трактуют разум как бесплотный феномен, имеющий мало или вообще не имеющий связи с физическим телом. И наоборот, врачи лечат тело, не обращая внимания на разум или эмоции. Но тело и разум не разделены, и мы не можем лечить одно без другого. Мои исследования показали мне, что тело может и должно быть исцелено через разум, а разум может и должен быть исцелён через тело.

Так называемые альтернативные терапии, которые фокусируются на сомато-эмоциональном высвобождении, понимают это, и именно через них мы можем дополнить то, что предлагается медициной. В случае лечения расстройств настроения и других психических недомоганий медицина многое упускает, исключая прикосновения, игнорируя тот факт, что тело действительно является воротами к разуму, и отказываясь признавать важность эмоционального высвобождения как события разума и тела, способного дополнить или даже иногда заменить разговорные терапии и рецептурные таблетки.

Я впервые столкнулась с подходами сомато-эмоционального высвобождения (также называемыми телесной психотерапией) в Эсалене в Калифорнии, когда выступала там в начале восьмидесятых. У греков и римлян были свои бани, свои спа, свои храмы исцеления в таких местах, как Эпидавр, а у нас есть Эсален, где прекрасные природные источники бьют из глубин земли, чтобы наполнить бассейны, расположенные высоко на утёсе над Тихим океаном в Биг-Суре. Когда я провела некоторое время в банях Эсалена, я встретила много массажистов, хиропрактиков и теоретиков, которые видели в моих исследованиях подтверждение того, что они наблюдали в своей практике. Я была очень впечатлена их способностью одновременно влиять на эмоции через различные виды телесной работы, привлекая силу разума через разговор, создавая то, что казалось петлёй исцеления.

Это знакомство открыло меня для других видов альтернативных целительских практик, направленных на высвобождение эмоций через различные процессы, но всегда вовлекающих какую-то форму прикосновения. Один из самых драматичных опытов у меня был в 1985 году в результате случайной встречи со старой подругой и выпускницей Брин-Мора Кэролайн Сперлинг, психологом, которая основала свой собственный раковый фонд. Это было вскоре после моего развода с Агу. Когда она спросила, как у меня дела, я ответила, что всё в порядке, что всё нормально и цивилизованно. Но она прервала меня на полуслове.

Ты лжёшь, прямо сказала она. Как ты можешь не чувствовать боли? Я была застигнута врасплох. Разве ты не знаешь? так люди заболевают раком. Закапывая свои эмоции, отрицая и подавляя их.

Интуитивно я знала, что она права, и слушала. Кэролайн, которая жила с раком в течение трёх лет, рассказала мне о практике, которую она разработала, сочетающей техники из первичного крика Янова с биоэнергетикой Лоуэна для достижения эмоционального высвобождения через движение, объятия и крик. Вскоре после этого я посетила одно из её дневных занятий и обнаружила, что оно позволило мне высвободить поток гнева и боли, который я копила внутри себя со времён развода. Я вернулась домой, желая рассказать об этом Майклу, но была настолько истощена, что сразу легла спать и проспала почти двадцать четыре часа.

Именно на встрече Common Boundary в 1988 году я встретила Бонни Бейнбридж-Коэн, которая познакомила меня со своей техникой центрирования тела-разума подходом, который укореняет ментальные, эмоциональные и духовные элементы в физическом теле. (Common Boundary, давшая название организации, это граница, общая для психологии и духовности.) Я была впечатлена очень точным пониманием Бейнбридж-Коэн того, как травма и стресс являются формами информационной перегрузки. Она использовала механизм нервной реверсии, чтобы объяснить, как импульсы отвергаются мозгом и возвращаются в другие области центральной нервной системы, где они сохраняются как в вегетативных, так и в соматических тканях. Подход Бонни использует движение и телесную работу и основан на этих психологических и физиологических принципах.

Совсем недавно я открыла для себя новую породу хиропрактиков, которые отличаются от обычных тем, что привносят осознание энергетических, эмоциональных уровней в своё целительство. Один из них Дональд Эпштейн, который основал школу сетевого спинального анализа (Network Spinal Analysis) и написал книгу 12 стадий исцеления: Сетевой подход к целостности. У меня был глубокий опыт во время лечения этим методом, связанный с высвобождением травматических сохранённых воспоминаний из вегетативных ганглиев по обе стороны спинного мозга. Часто визуальные образы, связанные с травмой, всплывали в моём сознании как часть эмоционального высвобождения, и я могла затем обсудить их с практикующим.

Другой целитель, которого я очень уважаю, Джон Апледжер, создатель краниосакральной терапии метода, направленного на балансировку спинномозговой жидкости с помощью мягких манипуляций с черепом. Он говорит о сомато-эмоциональных кистах карманах блокированных эмоций, удерживаемых в теле, вызывающих нарушение энергетического потока и общего здоровья. Эпштейн и Апледжер оба говорят о чувствовании энергии во время своей работы, в то время как другие практики сообщают, что действительно видят, как энергия движется в теле по мере высвобождения эмоций.

Что это за энергия, о которой говорят многие целители-альтернативщики, связывая её с высвобождением эмоций и восстановлением здоровья? Согласно западной медицинской терминологии, энергия производится исключительно различными клеточными метаболическими процессами, и идея о том, что энергия может быть связана с эмоциональным высвобождением, совершенно чужда научному уму. Но многие древние и альтернативные методы исцеления говорят о таинственной силе, которую мы не можем измерить западными приборами, о той, которая оживляет весь организм и известна как тонкая энергия у метафизиков, прана у индусов, ци у китайцев. Фрейд называл её либидо, Райх оргонной энергией, Анри Бергсон lan vitale. Я считаю, что эта таинственная энергия на самом деле является свободным потоком информации, переносимой биохимическими веществами эмоций нейропептидами и их рецепторами.

Когда заблокированные или сохранённые эмоции высвобождаются через прикосновение или другие физические методы, происходит очищение наших внутренних путей, которое мы переживаем как энергию. Свободные от западного дуализма, настаивающего на неодушевлённой плоти, целители из различных восточных и альтернативных практик могут буквально видеть разум в теле, где он действительно существует, и искусны в техниках, которые могут вытащить его из застревания, если необходимо. Фактически, почти каждая другая культура, кроме нашей, признаёт роль, которую играет своего рода высвобождение эмоциональной энергии, или катарсис, в исцелении.

Подходы, манипулирующие такого рода энергией, почти единогласно отвергаются большинством западной медицины, за возможным исключением иглоукалывания дисциплины, на которую всё ещё смотрят с подозрением. Тем не менее, эффективность иглоукалывания чётко задокументирована в многочисленных исследованиях, включая те, в которых я сама участвовала. Ещё в 1980 году я проделала некоторую работу со своим мужем Агу и Ларри, китайским психиатром и неврологом западной школы, которая была опубликована в Brain Research, показав, что иглоукалывание останавливает боль, стимулируя высвобождение эндорфинов в спинномозговую жидкость. Нам удалось показать, что именно поток эндорфинов вызывает облегчение боли, потому что когда мы использовали антагонист эндорфинов (налоксон) для блокировки опиатных рецепторов, обезболивающие эффекты иглоукалывания обращались вспять. Как ни интересна эта работа, она лишь начинает затрагивать многогранные последствия психосоматической сети и её потенциал для исцеления. Телесные психотерапевты, люди, которые знают, как помочь нам войти в эту сеть, показывают нам много других способов использования инфо-энергии, которая координирует все наши системы. Мы должны слушать их, учиться у них.

ИГРА

Я чувствую себя восстановленной после отдыха даже полной энергии и поднимаюсь с нагретой солнцем бетонной плиты и направляюсь обратно в лекционный зал, чтобы успеть на последние выступления. Я прихожу и обнаруживаю, что это заключительная сессия, и последний докладчик заканчивает. Вскоре игривая группа захватывает сцену, поёт, танцует и играет на музыкальных инструментах, и там я замечаю моего приятеля Карла Саймонтона, который жестом приглашает меня присоединиться. Я колеблюсь минуту, не совсем уверенная, подходит ли такое поведение моему образу учёного, но легко преодолеваю сопротивление и обнаруживаю, что прыгаю на сцену, где ритмично раскачиваюсь вместе с моими коллегами. Это весело, это Диснейленд, и я готова получить качественное снижение стресса после моего насыщенного дня. Но игра это больше, чем просто снижение стресса. Она выполняет важную функцию как в жизни животных, так и человека. Мы видим это у молодых животных, которые регулярно участвуют в учебных боях как важной части своего развития. Как и они, мы можем использовать игру многими способами чтобы отыграть наши агрессии, страхи и горести, чтобы помочь нам овладеть этими иногда подавляющими эмоциями. Когда мы играем, мы расширяем диапазон нашего эмоционального выражения, разблокируем наш биохимический поток информации, выходим из застревания и исцеляем наши чувства.

Именно игра делает это для меня, позволяет мне полностью выражать себя и не позволяет относиться к себе слишком серьёзно. И это то, чем я занимаюсь до конца вечера, чему сильно способствуют в моих усилиях повеселиться двое маленьких детей Карла, которые проводят время своей жизни с Микки и друзьями.

На один короткий вечер я снова стала ребёнком. Мысли о наших деловых сделках с Пептидом Т остались далеко позади, и я отложила все свои тревоги о внешних оценщиках, приезжающих в нашу лабораторию, о сыне-подростке, который теперь слишком взрослый, чтобы играть с мамой, о необходимости играть роль важного учёного. Я смеялась то, что Норман Казинс называл внутренним бегом трусцой, упражнением для поддержания эмоциональной формы, я играла, я позволяла эмоциям и пептидам течь.

Конечно, здоровье это гораздо больше, чем игра и прогестерон. И достижение оптимального здоровья включает в себя нечто большее, чем просто минимизацию лекарственной зависимости или максимизацию нашей способности к самовыражению. Последняя глава книги и Приложение исследуют гораздо больше способов, которыми вы можете применить практические следствия моих исследований в своей жизни.

Глава 13

ИСТИНА

ОЗДОРОВЛЕНИЕ

Я кружу высоко над аэропортом имени генерала Митчелла в Милуоки; мой самолет готовится к снижению. Выглянув в иллюминатор, я вижу раскинувшиеся до самого горизонта великие равнины Среднего Запада, а слева огромное и величественное водное пространство, которое, к моему удивлению, оказывается озером Мичиган. Это сердце Америки, её географический центр, а также психологический центр. Здесь люди не жалуют крайностей, проявляя мало интереса как к интеллектуальной интенсивности Восточного побережья, так и к расслабленно-сенсорному настроению, столь распространенному на Западном побережье.

Мой самолет приземляется, и, забрав багаж, я направляюсь к условленному месту встречи, откуда меня должны отвезти в северную часть Висконсина. Я рада оказаться на Среднем Западе, вдохнуть свежий, сладкий воздух и оставить позади стремительный ритм жизни в Вашингтоне, а текущие победы и разочарования, связанные с Пептидом Т, на попечение Майкла. Сейчас лето 1996 года, и я приехала в Висконсин, чтобы выступить на Двадцать первой ежегодной Национальной конференции по оздоровлению.

Эта Конференция по оздоровлению является продуктом движения за здоровый образ жизни движения, набравшего силу в семидесятых годах, когда группа физиологов-спортсменов, диетологов, психотерапевтов, бывший священник и бывшая монахиня нашли общий язык в своей приверженности физической форме и здоровому образу жизни как оптимальному пути профилактики заболеваний. Это движение стало ответом Среднего Запада на движение альтернативной медицины и сознания, зародившееся в таких местах, как Эсален на Западном побережье, только без налета Нью-Эйдж. Хотя первоначальный импульс был местным, теперь сторонники здоровья и здорового образа жизни со всей страны являются частью этого движения, собираясь вместе на огромной ежегодной конференции, проводимой Университетом Висконсина каждое лето в своем кампусе в Стивенс-Пойнт.

Мое первое знакомство с этими энтузиастами здорового образа жизни состоялось годом ранее в Итаке, штат Нью-Йорк, когда меня пригласили выступить на одном из их небольших мероприятий. Я была впечатлена тем, насколько практичными и расслабленными были организаторы: они носили шорты и кроссовки вместо деловых костюмов и туфель на высоком каблуке и предоставляли массу возможностей для вечеринок в перерывах между официальными мероприятиями. Я узнала, что их внимание сосредоточено на здоровье, а не на болезни, концепция, которая делает акцент на позитиве, определяя здоровье как нечто большее, чем просто отсутствие недуга. Эта тенденция встречается мне во многих кругах; совсем недавно я столкнулась с группой американских хиропрактиков и биохимиков-нутрициологов, которые называют свой подход функциональной медициной, чтобы подчеркнуть оптимальное функционирование всех систем органов, а не просто отсутствие болезни. Для сторонников здорового образа жизни профилактика в духе одна унция профилактики стоит фунта лечения является основным приоритетом. Это побуждает их продвигать самозаботу, которая требует от пациентов принятия на себя большей ответственности за свое здоровье путем выбора образа жизни, сводящего к минимуму или исключающего употребление наркотиков, алкоголя и сигарет, и поощряет поведение, улучшающее качество жизни.

Как следствие этого акцента на личной ответственности, движение за здоровый образ жизни породило команду консультантов по оздоровлению обученных специалистов, которые приходят в крупные государственные и частные корпорации, чтобы разрабатывать и внедрять программы здоровья и фитнеса на месте работы. Смысл в том, чтобы помочь сотрудникам снизить стресс и укрепить здоровье с помощью изменений в образе жизни, тем самым экономя страховые планы работодателей от стремительно растущих расходов на операции на сердце и другие серьезные медицинские вмешательства. Здесь, на Среднем Западе, эти люди тихо, но эффективно делают свою часть работы по изменению здравоохранения и медицины в Америке.

ЭКОЛОГИЧНАЯ МЕДИЦИНА

В аэропорту меня встречает доктор Норман Шварц, врач из Милуоки, который предложил отвезти меня в Стивенс-Пойнт, примерно в 200 милях к северу. Норм, специализирующийся на экологичной медицине, а также имеющий степень по физике, является одним из представителей новой породы альтернативных (или дополнительных) врачей, среднезападным аналогом Боба Готтесмана, который также уделяет внимание связи между токсичностью и раком молочной железы. Недавний отчёт о связывании рецепторов в Science, например, показал, что экотоксины оказывают эстрогеноподобное действие и связываются с рецепторами эстрогена, где могут стимулировать рост опухоли рака молочной железы. Аналогичным образом различные токсины могут действовать как тестостерон в мужском организме и стимулировать рак предстательной железы, который эмбриологически схож с раком молочной железы. Хотя это подозревалось уже давно, только недавно мы получили неопровержимые доказательства того, что накопление этих токсинов в нашем организме хронически стимулирует наши рецепторы эстрогена и тестостерона, переводя их в состояние перегрузки и приводя к раку.

И как будто этого недостаточно, продолжает Норм, он считает очень вероятным, что повышенный уровень экотоксинов заставляет наш иммунный ответ терять большую часть своей стойкости. Чтобы быть эффективной, иммунная система должна находиться в состоянии постоянной готовности к борьбе с многочисленными вирусами и другими вторгающимися патогенами, с которыми мы сталкиваемся ежедневно. Когда она перегружена и отвлечена высокой токсичностью, она устаёт, не в состоянии оставаться на ногах, так сказать, что, возможно, является причиной того, почему мы наблюдаем так много неоптимального здоровья, такого как смутные жалобы на усталость, не говоря уже о более серьёзных иммунодефицитных заболеваниях.

Пока Норм говорит, я думаю о библейской поговорке Что посеешь, то и пожнёшь. Становится очевидным, что общее состояние здоровья людей сегодня является прямым отражением экологического беспорядка, который мы учинили на нашей планете, беспорядка, созданного по слепому невежеству и пренебрежению к тому, что оказывается фундаментальной взаимосвязью всей жизни. Как мы можем ожидать, что будем здоровы, когда наша вода отравлена, воздух грязен, а пища заражена? И мне кажется, что многое из нынешней катастрофы можно проследить до мышления старой парадигмы, которое рассматривает каждого из нас как изолированную сущность, отделённую от других и от окружающей среды, живущую отдельно от целого и не связанную с ним. Именно это ошибочное убеждение позволило отравлять нашу окружающую среду путём разработки и небрежного производства токсичных химикатов для сельского хозяйства и промышленности. К счастью, новая порода врачей, такие как Норм Шварц и Боб Готтесман, а также друзья-врачи, такие как Джим Гордон и Нэнси Лонсдорф на Восточном побережье, серьёзно относятся к тому факту, что мы все являемся частью экосистемы Земли, и они готовы посмотреть, что нужно сделать, чтобы защитить и очистить наше тело-разум в этой реальности конца двадцатого века.

Норм счастлив дать несколько рекомендаций по очищению системы от токсинов и поддержанию относительно свободного от загрязнителей тела-разума.

Позже тем же вечером, делая заметки о том, что я скажу людям в своей лекции, я представляю, как стою перед аудиторией и признаюсь: Я из движения болезни, из традиционного биомедицинского сообщества. Мы люди, которые делают все эти высокотехнологичные вмешательства, стоящие миллиарды страховых долларов, в то время как пациентам позволяют курить и пить, направляя их путь в операционную и отделение интенсивной терапии. Я морщусь при этой мысли. Хотя я не ассоциирую себя с болезнецентричным подходом медицины, люди всё равно склонны видеть во мне её представителя.

В традиционной медицине важность образа жизни в предотвращении болезней в значительной степени игнорируется, несмотря на успехи, достигнутые такими героическими и откровенными врачами, как Берни Сигел, Дин Орниш, Кристиан Нортроп, Ларри Досси и Эндрю Вайл, если назвать лишь нескольких. Недавняя статья в журнале Parade ясно обозначила генеральную линию. В статье Что медицина победит следующим? четырнадцать ведущих биомедицинских исследователей, многие из которых нобелевские лауреаты, были спрошены, какие достижения они видят в ближайшие пятьдесят лет. Далее следует гимн славе высокотехнологичной, дорогостоящей современной медицины, с особенно яркими похвалами в адрес генетических исследований как ответа на все наши беды. В статье заметно отсутствует какая-либо ссылка на необходимость для людей брать на себя ответственность за своё здоровье до самого конца, когда доктор Бернадин Хили, бывший директор НИЗ, а ныне профессор медицинского факультета Университета штата Огайо, говорит последнее слово: Изменение вашего образа жизни может изменить ситуацию. Генетика важный фактор, определяющий восприимчивость человека к болезням, но здоровый образ жизни может быть не менее важен. Одинокий женский голос указывает на то, что мы все знаем как правду: выбор, который мы делаем в отношении того, как мы живём, по крайней мере так же ценен, как и высокотехнологичные вмешательства биомедицинского истеблишмента особенно потому, что он может минимизировать необходимость в таких вмешательствах.

Часть причины, по которой из лабораторий не поступает больше советов по образу жизни, заключается в том, что мы, учёные, как правило, не видим свою роль в роли адвокатов, поскольку нас учили, что чистая наука не обязательно является практичной наукой. Нам становится не по себе, когда нас заставляют говорить о том, как применять на практике выводы, сделанные из наших исследований. Я не могу отрицать, что я тоже предпочла бы спрятаться за дверью лаборатории, возиться на своём столе и позволять каждому делать из моей работы то, что он захочет. Чистая наука! Разве не для этого я в неё пошла? Но что-то случилось со мной по пути.

Проведённые мной исследования глубоко преобразили меня, позволив мне увидеть, как выглядит здоровая жизнь с точки зрения, которая была недоступна мне до моей работы. Именно с этой точки зрения, проистекающей из радикального, преобразующего сдвига парадигмы, я хочу поделиться некоторыми советами по здоровому образу жизни с моей аудиторией. Я считаю, что предлагаю уникальный угол зрения, основанный на новом понимании, которое может помочь нам всем жить более счастливой и здоровой жизнью, потому что оно признаёт, что тело и разум не разделены, а на самом деле являются единой системой, координируемой молекулами эмоций.

ОБРАЗ ЖИЗНИ ЗДОРОВЫХ, ЦЕЛОСТНЫХ И СОЗНАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ: ПРОГРАММА ИЗ 8 ЧАСТЕЙ.

Для большинства из нас сами слова здоровый образ жизни вызывают образы обезжиренной пищи, ежедневных физических упражнений и отказа от алкоголя, табака и наркотиков. Хотя всё это хорошие, укрепляющие здоровье стратегии и я скажу о них несколько слов с точки зрения пептидергической сети, большинству из нас не хватает внимания к постоянной, ежедневной эмоциональной заботе о себе. Мы склонны заниматься физическими аспектами поддержания здоровья и игнорировать эмоциональное измерение наши мысли и чувства, даже наш дух, нашу душу. И всё же, в свете новых знаний об эмоциях и психосоматической сети, очевидно, что они тоже являются частью нашей ответственности за управление собственным здоровьем.

Склонность игнорировать наши эмоции это старомыслие, пережиток всё ещё господствующей парадигмы, которая удерживает нас сосредоточенными на материальном уровне здоровья, на его физичности. Но эмоции являются ключевым элементом в самоисцелении, потому что они позволяют нам войти в диалог тела-разума. Вступая в контакт с нашими эмоциями как прислушиваясь к ним, так и направляя их через психосоматическую сеть, мы получаем доступ к исцеляющей мудрости, которая является естественным биологическим правом каждого человека.

И как нам это сделать? Во-первых, признавая и принимая все наши чувства, а не только так называемые позитивные. Гнев, горе, страх эти эмоциональные переживания сами по себе не являются негативными; на самом деле, они жизненно важны для нашего выживания. Гнев нужен нам для определения границ, горе для того, чтобы справляться с потерями, а страх чтобы защищать себя от опасности. Только когда эти чувства отрицаются, так что они не могут быть легко и быстро переработаны системой и отпущены, ситуация становится токсичной, как обсуждалось ранее. И чем больше мы их отрицаем, тем больше конечная токсичность, которая часто принимает форму взрывного высвобождения сдерживаемых эмоций. Вот тогда эмоции могут нанести вред как себе, так и другим, потому что их выражение становится подавляющим, иногда даже жестоким.

Поэтому мой совет выражайте все свои чувства, независимо от того, считаете ли вы их приемлемыми, а затем отпускайте их. Буддисты понимают это, когда говорят о непривязанности к опыту. Позволяя всем эмоциям естественно высвобождаться, плохие превращаются в хорошие, и, на буддийском языке, мы тогда освобождаемся от страданий. Когда ваши эмоции движутся, а ваши химические потоки текут, вы будете испытывать чувства свободы, надежды, радости, потому что вы находитесь в здоровом, целостном состоянии.

Цель состоит в том, чтобы поддерживать поток информации, работу систем обратной связи и естественное равновесие, чего мы все можем достичь с помощью сознательного решения войти в диалог тела-разума. Я хотела бы рассмотреть несколько различных способов использования осознанности и намерения для доступа к психосоматической сети, чтобы предотвратить болезни и максимизировать здоровье.

Первый: Становиться более сознательным

Большинство решений об образе жизни касаются того, что мы делаем или не делаем. Но я хотела бы рассмотреть выбор, который имеет больше отношения к бытию, чем к деланию в конце концов, мы человеческие существа, а не человеческие делания, и это решение стать более сознательными. Полное сознание должно включать осознание не только ментальных, но и эмоциональных и даже базовых физических переживаний. Чем более сознательны мы, тем больше мы можем подслушивать разговор, происходящий на вегетативном или подсознательном уровнях тела-разума, где осуществляются такие основные функции, как дыхание, пищеварение, иммунитет, контроль боли и кровоток. Только тогда мы можем вступить в этот диалог, используя наше осознание для повышения эффективности вегетативной системы, где здоровье и болезнь определяются ежеминутно.

Насколько мощным может быть сознание для вмешательства на уровне наших молекул и внесения значительных изменений в нашу физиологию, мне стало ясно в результате встречи, которая произошла у меня в 1986 году на озере Эрроухед в Калифорнии. Я посещала конференцию исследователей в зарождающейся области ПНС (психонейроиммунологии), организованную Норманом Казинсом, и мне посчастливилось провести некоторое время с Эвелин Сильверс, вдовой Фила Сильверса (известного по роли сержанта Билко). Эвелин много лет была практикующим психотерапевтом и недавно так увлеклась ПНС, что вернулась в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, чтобы получить докторскую степень в смежной области. Она знала о моей работе и уже за год до этого разыскала меня на Восточном побережье, прибыв на лимузине к моему офису в НИЗ, чтобы пригласить меня и Майкла на обед. Меня заинтриговал рассказ о её терапии, которая сочетала релаксацию, самогипноз и визуализацию в направляемой технике, помогающей человеку направлять собственное исцеление. В Эрроухеде я смогла это испытать. После краткого консультационного сеанса, в котором я рассказала о стрессе, который я испытывала в своих усилиях по разработке Пептида Т, она сказала, что думает, что мне могло бы быть полезно повысить уровень эндорфинов. Она предложила ввести меня в легкий транс, и мы начали процесс направляемой визуализации.

Какой из эндорфинов самый сильный и где он наиболее сконцентрирован? спросила Эвелин, когда я расслабилась и вошла в приятное изменённое состояние. Я сказала ей, что это бета-эндорфин, который в изобилии находится в гипофизе.

Хорошо, подбодрила она. Теперь я хочу, чтобы ты закрыла глаза и сосредоточилась на своём гипофизе. Ты знаешь, где он находится?

Потребовалось несколько мгновений, но я-то точно знала, что искать, и мне не составило труда чётко сфокусироваться на гипофизе. Я кивнула.

Отлично, теперь ты видишь там молекулы бета-эндорфина? направляла она меня дальше. Бета-эндорфин был ясно виден на моём внутреннем экране все тридцать одна его аминокислота, соединённые в цепочку, как бусы, и плотно упакованные в крошечные, похожие на шарики мешочки на концах клеточных аксонов, готовые к запуску.

Она продолжила: Я хочу, чтобы ты слушала, как я считаю в обратном порядке от десяти, и когда я дойду до одного, ты выпустишь эндорфины из гипофиза в свой кровоток.

Я сделала точно так, как она велела, и почувствовала мгновенный прилив ощущение, сопровождавшее, как я знала, выброс эндорфинов из моего гипофиза, когда они начинали плавать и связываться с рецепторами по всему моему телу и мозгу, оказывая своё волшебное действие.

Было ясно, что знание физиологии где именно находятся эндорфины и как они выделяются позволило мне сознательно вмешаться и намеренно изменить свои молекулы. Мне стало интересно, может ли такое же знание помочь другим, которые могли бы извлечь пользу из высвобождения определённых биохимических веществ в своих системах. Позже у меня была возможность проверить эту идею на группе женщин-героиновых наркоманок в тюрьме округа Балтимор. Некоторые из моих коллег проводили там экспериментальную программ предлагавшую аурикулярную акупунктуру три иглы в ухо в день для облегчения тяги к героину и уменьшения боли по всему телу, которая делает отказ от наркотиков таким трудным. Исследователи знали о моей работе, показывающей, как акупунктура стимулирует высвобождение эндорфинов для создания аналгезии (облегчения боли), поэтому они пригласили меня посмотреть на их программу в тюрьме.

Мой визит состоялся в День матери, что было не самым счастливым временем для заключённых женщин, которые скучали по своим детям и страдали от абстиненции. Простыми словами я объяснила им, что у всех у них есть естественная форма героина эндорфины в их мозгах и телах, и что в результате постоянных инъекций искусственного вещества поток эндорфинов уменьшился. Они сочли эту концепцию удивительной. Я объяснила, что тяга, которую они испытывают, прекратится, когда естественный поток химического вещества восстановится, и что физические упражнения и оргазм это два способа усилить этот естественный поток. Из этого обсуждения родился новый способ думать о своей зависимости для этих женщин. Хотя не было проведено долгосрочных исследований, чтобы изучить, как визуализация для высвобождения эндорфинов может помочь наркозависимым, я увидела на лицах женщин в тот день, что сама идея дала им силу, вселив надежду на возможное исцеление и новое уважение к силе их собственного тела.

Второй: Доступ к психосоматической сети

Благодаря моему сознанию знанию анатомии и биохимии я смогла получить доступ к своей психосоматической сети и войти в диалог тела-разума, чтобы перенаправить его. Использованной мной узловой точкой была лобная кора часть мозга, богатая пептидами и рецепторами. Также известная как передний мозг, лобная кора уникальна для человека и находится за лбом. Это местонахождение всех высших когнитивных функций, таких как планирование будущего, принятие решений и формулирование намерений измениться что я и сделала в случае высвобождения бета-эндорфина. Короче говоря, лобная кора делает нас по-настоящему людьми. Шимпанзе имеют 99 процентов того же генетического материала, что и мы, но у них отсутствует развитая лобная кора. У людей эта часть мозга полностью развивается только к двадцати с лишним годам факт, который помогает нам понимать (и, надеюсь, быть более терпеливыми к нашим подросткам!

Достаточно интересно, что лобная кора также зависит от свободного потока пептидов эмоций через психосоматическую сеть, как и любая другая часть тела-разума. Чтобы функционировать на уровне, позволяющем ей выполнять тот вид сознательного вмешательства в диалог тела-разума, о котором я говорю, лобная кора нуждается в адекватном питании. Единственной пищей для мозга является глюкоза, которая переносится к мозгу в крови. Именно глюкоза поддерживает способность нейронов хранить и выделять все мессенджерные химикаты нейромедиаторы и нейропептиды, и глюкоза питает глиальные клетки мозга, которые выполняют многие важные функции. Действуя как клетки-уборщики, глиальные клетки являются пептидными фабриками, которые передвигаются подобно макрофагам, иногда разрушая, иногда питая нервные окончания в постоянной скульптуре связей, буквально создавая наш разум. Только когда кровоток достаточен, чтобы обеспечить обильные запасы глюкозы для мозга, нейроны и глиальные клетки смогут выполнять свои функции и обеспечивать полное сознание.

Кровоток тщательно регулируется эмоциональными пептидами, которые дают сигналы рецепторам на стенках кровеносных сосудов сужаться или расширяться, и таким образом влияют на количество и скорость крови, текущей через них в каждый момент времени. Например, люди белеют как полотно, когда слышат шокирующую новость, или становятся багрово-красными, когда приходят в ярость. Это всё часть изысканной отзывчивости нашей внутренней системы. Однако если наши эмоции блокированы из-за отрицания, подавления или травмы, то кровоток может хронически сужаться, лишая лобную кору, а также другие органы, жизненно важного питания. Это может привести к тому, что вы станете затуманенным и менее бдительным, ограниченным в своем сознании, а следовательно, и в своей способности вмешиваться в диалог своего тела-разума, принимать решения, которые меняют физиологию или поведение. В результате вы можете застрять неспособные свежо реагировать на окружающий мир, повторяя старые паттерны поведения и чувств, которые являются ответами на устаревшую базу знаний.

Научившись обращать своё внимание на прошлый опыт и обусловленность воспоминания, хранящиеся в самих рецепторах ваших клеток, вы можете освободиться от этих блоков, от этой закостенелости. Но если блоки очень старые, вам может понадобиться помощь в достижении такого осознания, помощь, которая может прийти во многих различных формах. Я бы включила сюда психологическое консультирование (надеюсь, с каким-то прикосновением!), гипнотерапию, терапии прикосновением, семинары личностного роста, медитацию и молитву. Любое из этого или все вместе могут научить вас реагировать на то, что на самом деле происходит в настоящем, что в значительной степени и есть то, что составляет сознание.

Третий: Использование своих снов

Один из лучших известных мне способов интегрировать осознание эмоций в образ жизни это развить ежедневную привычку вспоминать и записывать свои ночные сны. Сновидения это прямые сообщения от вашего тела-разума, дающие вам ценную информацию о том, что происходит как физиологически, так и эмоционально. Осознание своих снов это способ подслушать разговор, происходящий между психикой и сомой, телом и разумом, получить доступ к уровням сознания, обычно находящимся за пределами осознания. Это позволяет вам получить ценную информацию, а затем, если необходимо, вмешаться, внеся соответствующие изменения в своё поведение и физиологию.

Что происходит, когда вы видите сон? Различные части вашего тела-разума обмениваются информацией, содержание которой достигает вашего сознания в виде истории с сюжетом и персонажами, нарисованными на языке вашего повседневного сознания. На физиологическом уровне психосоматическая сеть каждую ночь перенастраивается для следующего дня. Сдвиги происходят в циклах обратной связи, когда пептиды (в большем или меньшем количестве) выплескиваются в систему и связываются с рецепторами, вызывая действия, необходимые для гомеостаза (возвращения к норме). Информация об этих перенастройках поступает в ваше сознание в форме сна, и поскольку это биохимические вещества эмоций, этот сон имеет не только содержание, но и чувство.

Мы видели, как сильные эмоции, которые не были тщательно переработаны, хранятся на клеточном уровне. Ночью часть этой хранящейся информации высвобождается и позволяет всплыть в сознание в виде сна. Захват этого сна и повторное переживание эмоций могут быть очень целительными, поскольку вы либо интегрируете информацию для роста, либо принимаете решения о прощении и отпускании.

Классически фрейдистская психология использует анализ сновидений, чтобы помочь людям понять мотивы, желания, поведение: Ага, тебе приснилось, что ты убил свою мать? Должно быть, ты питаешь обиду, которую не признаёшь, источник твоего невроза! Но с точки зрения тела-разума ваши сны могут относиться не только к вашему разуму, но и к вашему телу, когда развивается болезненное состояние, помогая привлечь ваше сознательное внимание к проблемной области. Тело может обсуждать это состояние с разумом, и вы можете присоединиться к разговору, сознательно вспомнив сон. Хотя трудно перевести такой разговор для кого-то другого сказать, что сон о вторжении армии означает, что растёт рак, или установить подобную произвольную эквивалентность, я могу сказать вам, что как только вы примете решение обращать внимание на свои сны, они начнут говорить с вами, и со временем, с практикой, вы будете понимать их всё лучше.

Я записываю свои сны в блокнот уже много лет. Я начала это в период, когда у меня не было лаборатории, когда Пептид Т ожидал дальнейшей разработки, а Peptide Design была расформирована, и думаю, что моей бессознательной мотивацией было использовать себя в качестве лаборатории (как я делала и с медитацией). Некоторые из моих самых ценных прозрений, приведших к росту, являются результатами снов, которые я вспомнила в то время. Решающий сон о Соле в 1986 году, в котором я плеснула на него водой, и он сжался мой злой гений, монстр, которого я сама создала, дал мне мужество написать ему письмо с прощением, которое позволило мне отпустить обиды, разъедавшие меня годами.

Я веду свою книгу снов так же, как веду лабораторный журнал, записывая повествовательное содержание на правой странице (где я обычно записываю шаги лабораторной процедуры) и эмоциональное содержание на левой странице (где я обычно делаю расчёты и комментарии). Тело-разум это лаборатория для каждого из нас, в которой все мы являемся учёными-участниками, стремящимися лучше понять и повлиять на поведение и физиологию. Таким образом, все мы искатели истины! Подобно тому, как учёный-лаборант, оценивая серию экспериментов, вы можете захотеть просмотреть конкретный сон позже, чтобы увидеть, какие эмоции обрабатывались. Процесс обзора может выявить паттерны, которые добавятся к вашему осознанию.

Я часто слышу, как люди говорят: Я не могу вспомнить свои сны, как будто они не могут начать этот процесс. Но это и есть решающий первый шаг простое решение запомнить свои сны, которое ваша лобная кора позволяет вам сделать. Из этого решения всё остальное вытекает. Как только вы приняли решение, подготовьтесь, положив ручку и блокнот у постели. Дипак Чопра говорит о намерении и внимании в Семи духовных законах, и это прекрасная иллюстрация того, что он имеет в виду. Намерение это решение зафиксировать сон в письменном виде, внимание это фокус, готовность выполнить действие, созданное намерением, в данном случае записать сон! Сознательно применяя своё внимание и намерение таким образом, вы сможете выработать привычку запоминать свои сны и получить больший доступ к информационной системе вашего тела-разума.

Когда вы просыпаетесь утром, потянитесь, зевните и возьмите свою книгу снов. Записывайте всё, что приходит на ум, каким бы фрагментарным оно ни было, и старайтесь не фильтровать и не редактировать содержание. Если возникают ассоциации Ага! Эта жёлтая машина такая же, как у моего отца, когда мне было десять! записывайте их в скобках. Однако даже важнее содержания чувства и эмоции, которые вы испытали во сне. Всегда спрашивайте себя: Что я чувствовал? И включайте эти наблюдения в запись. Иногда эмоции противоречат действию, например, сон о трагедии и ощущение счастья. Чувство это подсказка. Даже если чувства тревожны или неприятны, заставьте себя записать их. Это хорошая практика для повышения осознанности как своих дневных эмоций, так и тех, что вы переживаете во сне, и для того, чтобы стать менее осуждающим по отношению к своим внутренним процессам.

Записывайте также сны, которые вы помните лишь частично. Когда я только начала вести свою книгу снов, у меня часто была лишь искра, которую можно было записать, но я обнаружила, что, если я записываю даже самый крошечный фрагмент, это запускает процесс более глубокого воспоминания, часто возвращая весь сон целиком. Обязательно записывайте даже самые незначительные на вид сны, потому что, отвергая сон, который кажется скучным или ничем не примечательным, вы можете помешать себе получить важное сообщение. Часто кажущаяся банальность это лишь маска для материала, который вы сопротивляетесь воспринимать из-за его тревожного или неприятного содержания. Как только вы записываете скучную часть, другие части всплывают в памяти.

Как и наши эмоции и мысли, наши сны подчиняются законам информации, существуя на уровне, который находится вне времени и пространства. Многие племенные народы признают это и считают свои сны исходящими из мира духов, относясь к ним с величайшим уважением. В то время как коллективное бессознательное Юнга это самое близкое, что мы имеем к такому верованию в нашей собственной культуре, мы можем объединить теорию информации и древнюю мудрость и начать придавать больше значения снам как доступной, не требующей лекарств форме психотерапии. Если мы ищем практические, простые методы самопомощи на нашем пути к хорошему самочувствию, работа со снами может внести огромный вклад.

В мои более мистические моменты мне нравится думать, что сны это всего лишь ещё один способ, которым Бог шепчет нам на ухо, доставляя сообщения через психосоматическую сеть.

Четвертый: Вхождение в контакт со своим телом

Но чтобы мы не стали слишком философствовать, я хочу вернуться к уровню физического тела и к тому, как через него мы можем получить доступ к разуму и эмоциям для хорошего самочувствия. Работа со снами и другие формы сознательного вмешательства важны, но нам нужно признать и другие точки доступа кожу, спинной мозг, органы, которые все являются узловыми точками входа в психосоматическую сеть. Как таковые, они используются телесными терапиями, выросшими из альтернативной медицины: сетевой спинальный анализ Эпштейна, центрирование разума-тела Бейнбриджа-Коэна, синергизм Илланы Рубенфилд, биоэнергетика Лоуэна, процесс новой идентичности и массаж. Я настоятельно рекомендую эти и другие виды телесной работы, которые используют движение или прикосновение для исцеления эмоций.

(Дополнительную информацию о таких терапиях смотрите в Приложении.)

Но вы можете выполнять и гораздо более простые формы телесной работы с таким же хорошим эффектом. Чувствуете упадок сил и вялость? Прогуляйтесь. Чувствуете тревогу и нервозность? Побегайте! Чувствуете себя никчёмным? Сделайте массаж, спинальную коррекцию или просто крепко обнимитесь и посмотрите, что произойдёт. Ваш разум, ваши чувства находятся в вашем теле, и именно там, в вашем соматическом опыте, чувство исцеляется.

Пятый: Снижение стресса

Ни одно обсуждение образа жизни и хорошего самочувствия не будет полным без упоминания о снижении стресса. По моему опыту, самым эффективным методом снижения стресса является медитация, потому что она позволяет нам, даже без сознательного осознания, высвобождать эмоции, которые застряли в режимах, подрывающих здоровый поток биохимических веществ между разумом и телом. Я считаю, что все формы медитации полезны, но та, которую я лично использовала, это трансцендентальная медитация (ТМ). ТМ требует сидеть в удобной позе с закрытыми глазами дважды в день по двадцать минут, молча повторяя одно и то же слово (мантру). Преподавание и практика ТМ стандартизированы, и многие научные исследования показывают убедительные доказательства физических преимуществ, таких как снижение высокого кровяного давления, обращение вспять аутоиммунных заболеваний и стимуляция широкого спектра антивозрастных эффектов.

Другая форма медитации, которая набирает популярность, это осознанность (mindfulness), введённая психологом-исследователем Джоном Кабат-Зинном из Клиники снижения стресса Медицинского центра Университета Массачусетса. Этот простой метод основан на восточной технике, известной в буддийской традиции как випассана, при которой вы просто направляете своё внимание на дыхание, сидя или лёжа, с открытыми или закрытыми глазами. Сознательно дыша таким образом, вы вступаете в диалог разума и тела без суждений и мнений, высвобождая пептидные молекулы-мессенджеры из заднего мозга для регуляции дыхания, объединяя при этом все системы. Исследования показали, что медитация осознанности может резко уменьшить боль и улучшить настроение у людей, живущих с хронической болью, позволяя им существовать в настоящем моменте, а не в постоянном страхе, что их боль убивает их. С таким иным осознанием они могут продолжать повседневную деятельность, несмотря на дискомфорт. Подход Кабат-Зинна представлен в его книгах Полная катастрофа жизни и Куда бы ты ни пошёл, ты уже там.

Простой способ ощутить преимущества медитации это прослушивание многочисленных аудиокассет с релаксационной музыкой, некоторые из которых используют направляемую визуализацию, чтобы помочь вам проецировать ваше сознание в вашу психосоматическую сеть через программируемые аффирмации (позитивные утверждения) о здоровье, процветании, отношениях и т.д. Некоторые используют восточные термины или инструменты, в то время как другие имеют непритязательные названия, такие как Поездка на пляж или Прогулка по лесу. Я обнаружила, что, когда я слушаю музыку и слова, мой характер дыхания меняется, становится глубже, медленнее, вызывая глубокое чувство расслабления. (У меня есть несколько кассет, которые настолько глубоко расслабляют, что я ещё ни разу не дослушала их до конца, не заснув.) Интересно, что эти изменения не только краткосрочны. Мой опыт показывает, что такой вид релаксации может вызвать фундаментальное переобучение моих дыхательных паттернов, так что даже когда я не слушаю кассету, моё дыхание становится более расслабленным, более свободным.

Для некоторых медитация обеспечивает прямую связь с духовным миром, но практикующим не обязательно иметь это своей целью, чтобы получить пользу. Возможно, ключевой механизм медитации это просто пребывание в настоящем в течение некоторого времени. Сдвиг мышления от типов должен бы, мог бы, стоило бы к простому пребыванию способствует саморегуляции и исцелению на всех уровнях. В гонке современной жизни мы все склонны слишком часто корректировать свои паруса, бросаясь то туда, то сюда, всегда спеша, не делая паузы, достаточной, чтобы увидеть влияние нашей настройки на курс нашей жизни. Медитация даёт возможность остановиться и подождать обратной связи, прежде чем мчаться вперёд по неосведомлённому курсу, шанс позволить телу догнать мощные преобразующие эффекты нашего естественного информационного потока.

Более простой, менее формальной практикой, чем медитация, но столь же эффективной для снижения стресса, является привычка к самочестности. Под самочестностью я подразумеваю быть верным себе, держать слово перед другими и перед собой, жить в состоянии личной целостности. Существует глубокая физиологическая причина, почему честность снижает стресс. Мы видели, как эмоции приводят всё тело к единой цели, интегрируя системы и координируя психические процессы и биологию для создания поведения. Ходьба является примером: у вас есть мысль или намерение, которое затем координируется с физиологией для производства поведения ходьбы. Если у меня есть цель, например, найти лекарство от рака, то каждая система в моём теле поддерживает это намерение и делает то, что нужно, будь то повышение аппетита к белку, мобилизация желудочно-кишечной системы для лучшего переваривания белка, направление кровотока в пищеварительные органы для выработки необходимых ферментов для максимального усвоения или что-то ещё. В этом процессе есть физиологическая целостность и прямота, которые являются результатом моей ясности относительно моих собственных намерений. Однако, когда я действую рассогласованно, делая одно, а говоря другое, не будучи по-настоящему преданной своей цели, мои эмоции путаются, страдает моя целостность, и моя физиологическая целостность также изменяется. Результатом может быть ослабленная, нарушенная психосоматическая сеть, ведущая к стрессу и, в конечном счёте, к болезни. Всегда говори правду, повторяла я своим детям годами, не только потому что это морально, но и потому, что это удержит вас на здоровом пути и свободным от болезней! Моя подруга Мэгги Макклюр, практикующий хиропрактик по спинальному анализу, выражается так: Я никогда не лгу, потому что это требует слишком много энергии, чтобы всё это выдерживать, энергию, которую я предпочла бы использовать для других дел! Честность, кажется, поддерживается нашей биохимией, и выбор в пользу обратного только замедляет нас.

И последнее слово о стрессе: играйте! Веселье это самый дешёвый, самый лёгкий и самый эффективный способ мгновенно снизить стресс и восстановить силы разума, тела и духа. Источником текущего, повседневного стресса для большинства людей, как я считаю, является ощущение изоляции и отчуждения, оторванности от компании других. Участие в игре является противоядием, потому что оно заставляет наши эмоции течь, а наши эмоции это то, что связывает нас, даёт нам чувство единства, ощущение, что мы являемся частью чего-то большего, чем наше маленькое и отдельное эго.

С этим новым пониманием важности сознания, эмоций и кровотока мы можем по-новому взглянуть на физические упражнения и диету.

Шестой: Физические упражнения

Для подавляющего большинства из нас, всё ещё погрязших в старопарадигмальном мышлении, физические упражнения это тяжёлый труд, то, чем мы занимаемся урывками, мотивируя нашу физическую машину методом кнута и пряника ради таких преимуществ, как более стройная фигура или крепкие мышцы. Но с нашей новой концепцией самих себя как информационных систем, насыщенных эмоциями, физические упражнения могут быть легче и приятнее. Когда я занимаюсь спортом, я всегда пытаюсь задействовать свои эмоции, надевая наушники и слушая мои любимые рок-мелодии. Ходьба становится лёгкой, так как музыка помогает высвободить застрявшие эмоции и позволяет мне лучше чувствовать своё тело, чтобы я могла слышать, что оно говорит мне делать. Таким образом, я не выхожу за пределы своих возможностей, рискуя травмой, и не сдаюсь преждевременно из-за отсутствия важной обратной связи о том, как приятно работать мышцам и костям. Это ценная информация, которая побуждает меня продолжать то самое различие, которое имеет значение!

Я узнала пару трюков, которые помогают мне двигать телом так, чтобы усилить коммуникационный поток по всему телу-разуму. Например, я позволяю противоположной руке качаться вперёд с каждым шагом при ходьбе (на этот раз без музыки). Каким-то образом это запускает поток информации между левым и правым полушариями, разрушая старые паттерны беспокойства и размышлений. Я обнаружила, что невозможно оставаться застрявшим в непродуктивных старых мыслительных паттернах, когда я двигаю тело таким образом.

Помните ценность физических упражнений меньше связана с наращиванием мышц или сжиганием калорий, чем с тем, чтобы заставить ваше сердце биться быстрее и эффективнее, тем самым увеличивая кровоток для питания и очищения вашего мозга и всех ваших органов. Конечно, если вы тренируетесь достаточно интенсивно, чтобы вспотеть, вы также получите преимущество улучшения настроения, вызванного высвобождением эндорфинов (и других ещё не открытых пептидов).

Йога особенно полезная для здоровья форма упражнений. Любой вид сознательного дыхания в сопровождении релаксации и осознания тела это йога. Но лучший способ выучить йогу, если вы с ней не знакомы, это через занятия (часто сейчас в местном YMCA!) или через многочисленные кассеты и книги, доступные в местных книжных магазинах.

Мой любимый стиль йоги использовать сознательное дыхание, выполняя хорошо определённые ритмичные движения и позы, как те, что я использую при ходьбе или плавании. Чтобы ощутить силу этого при ходьбе или плавании, попробуйте вдыхать на два счёта, а выдыхать на четыре, или любое другое комфортное соотношение вдоха к выдоху. Только убедитесь, что вы удваиваете доли на выдохе, и, если сможете, оставайтесь в этом ритме в течение десяти минут. Эффект заключается в повышении энергии и хорошего самочувствия оба элемента отражают хорошую работу, которую я делаю, и делают её выполнение приятным.

Седьмой: Здоровое питание

Диета ещё одна область образа жизни, которую можно переосмыслить в свете нашего понимания эмоций.

Приём пищи из-за его ценности для выживания был мудро задуман эволюцией как высокоэмоциональное событие. (Все процессы, влияющие на выживание секс, еда, дыхание и т.д., строго регулируются нейропептидами и, следовательно, эмоционально направляются. Простые эмоции боли и удовольствия, сигнализирующие нам двигаться к чему-то или от чего-то, были ключевыми определяющими факторами того, выживает ли животное или человек и эволюционирует.) Наш толстый и тонкий кишечник густо выстланы нейропептидами и рецепторами, все они заняты обменом информацией, насыщенной эмоциональным содержанием, что, возможно, мы и переживаем, когда говорим, что у нас кишечное ощущение. По крайней мере двадцать различных насыщенных эмоциями пептидов выделяются поджелудочной железой для регулирования усвоения и хранения питательных веществ, неся информацию о насыщении и голоде. Однако слишком часто мы игнорируем эту информацию, едим, когда на самом деле не голодны, используя еду, чтобы похоронить неприятные эмоции. Нервное переедание, еда при депрессии это результирующее поведение.

Настраиваясь на свои эмоции как на информацию о пищеварительном процессе, вы можете развить свою способность знать, что нужно вашему телу в плане питания и когда. Помните, именно пептиды опосредуют насыщение и голод, и мы не можем слышать, что нам говорят наши пептиды, когда мы оторваны от своих эмоций или отрицаем их. Спросите себя: Я чувствую голод? и дождитесь чувства голода, прежде чем поесть. Отличная идея, которую я узнала из индуистской традиции Аюрведы, медленно пить горячую воду, которая удовлетворит любой ложный голод и поможет вывести частично переваренную пищу. Если вы действительно голодны, это подготовит тело к полному перевариванию пищи.

Мы все сходим с ума от постоянно меняющихся советов диетологов. Хотя я не призываю игнорировать основные принципы питания, я призываю больше полагаться на мудрость тела при принятии решений о еде. Тяга к сладкому может быть сигналом того, что ваш мозг нуждается в топливе, поэтому откусите кусочек фрукта; желание гамбургера может говорить о том, что вашему телу нужно больше белка, поэтому добавьте больше животных и/или соевых продуктов в свой рацион. Польза от питания в соответствии со своими чувствами а не со своими импульсами больше, чем от любых конкретных правил питания, которым вы можете следовать, чтобы нарастить мышцы или похудеть. Если импульсы доминируют, терапии, которые добираются до источника эмоций, такие как телесная психотерапия (см. Главу 11), могут быть эффективны для восстановления контакта с честными, надёжными эмоциями.

Среда, в которой вы едите, имеет большое влияние на ваше эмоциональное

переживание во время еды. Я всегда стараюсь есть в мирной, свободной от стресса обстановке и в хорошей компании. Приём пищи в состоянии эмоционального расстройства или в спешке может быть очень вредным для регулируемого пептидами процесса пищеварения. Мысли и чувства, которые вы приносите с собой за стол, так же важны, как и сбалансированная пища, к которой вы садитесь. Беспокоитесь, напряжены, думаете о счёте за продукты, о калориях или об уровне токсичности? Проглатываете каждый кусок так, будто ваша еда может исчезнуть в любой момент? Или, возможно, вы теряете сознание, когда едите, склонившись над газетой или сидя перед телевизором, бездумно заталкивая в рот еду. Это своего рода дезинтеграция, разрыв между разумом и телом, который приведёт к увеличению веса и болезненным состояниям, вызванным (согласно аюрведической традиции, которую я считаю научно обоснованной) неполным перевариванием пищи.

Приходите в полное сознание, когда вы едите, чувствуйте благодарность за свою еду, смакуйте её вкусы и текстуры. Благословение еды не обязательно должно быть религиозным ритуалом. Это может быть так же просто, как сказать: Ммм, это полезно для меня, я благодарна, я питаюсь. Я делаю это, даже когда срываюсь и съедаю пару печений с шоколадной крошкой, потому что знаю, что эмоция, сопровождающая еду, является таким же жизненно важным ингредиентом, как витамины и минералы в пище.

И слово о сахаре. Я считаю сахар наркотиком высокоочищенным растительным продуктом, который может вызывать привыкание. Организм естественным образом производит сахар в форме глюкозы, которая является единственным топливом, необходимым мозгу для функционирования. Мы видели, как химические вещества эмоций регулируют кровоток для обеспечения питания мозга, но наши эмоции и их химические вещества также контролируют доступность глюкозы. В состояниях сильного возбуждения, таких как паника или истерия, печень метаболизирует гликоген (форму, в которой хранится глюкоза) и высвобождает его в кровоток, откуда он транспортируется к мозгу, делая нас бдительными, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, если потребуется.

Полагаться на искусственную форму глюкозы (сахар), чтобы быстро взбодриться, аналогично (если не так же опасно, как) впрыскивание героина. Искусственное вещество используется организмом так же, как и естественная форма, но, подобно наркотику, оно наводняет и десенсибилизирует рецепторы, тем самым вмешиваясь в петли обратной связи, которые регулируют доступность мгновенной энергии, такую как высвобождение гликогена печенью. Наш тело-разум выработал систему для питания мозга необходимым ему топливом, и было бы мудро уважать её.

По тем же причинам, по которым лучше избегать чрезмерного потребления сахара, я хочу предупредить об опасностях алкоголя, табака, марихуаны, кокаина и других наркотиков. Все эти вещества имеют природные аналоги, циркулирующие в нашей крови, каждый из которых связывается со своим собственным рецептором по всему телу. Например, алкоголь связывается с рецепторным комплексом ГАМК, который также вмещает валиум и либриум обычные рецептурные препараты для подавления тревоги, обеспечивая успокаивающий эффект, но только в краткосрочной перспективе. Когда мы потребляем эти экзогенные лиганды, они конкурируют с природными химическими веществами, предназначенными для связывания с рецепторами ГАМК, часто наводняя их и тем самым вызывая снижение их чувствительности и/или количества. Затем рецепторы дают сигнал к уменьшению секреции пептидов, как я объясняла женщинам-героиновым наркоманкам в тюрьме. Все наркотики могут изменить естественный поток ваших собственных хороших пептидов, и поэтому биохимически нет никакой разницы между легальными и нелегальными: все они потенциально вредны, все они могут быть использованы во зло, и все они могут способствовать неоптимальному здоровью в той или иной форме, включая хроническую депрессию.

Когда принимается несколько наркотиков, например, когда человек регулярно курит марихуану и принимает антидепрессанты обычная ситуация, которую часто упускает из виду лечащий врач, их побочные эффекты взаимодействуют, и естественные петли обратной связи системы могут схлопнуться, оставляя активными лишь небольшое их количество.

Хорошая новость заключается в том, что физиологические эффекты, возникающие в результате злоупотребления психоактивными веществами, обратимы: героинового наркомана можно вылечить, хронический курильщик марихуаны может бросить привычку, те, кто думает, что жизнь не стоит того, чтобы жить без антидепрессантов, могут обнаружить, что они достаточно исцелились и могут обходиться без них. Но это может быть очень медленный и иногда болезненный процесс, прежде чем рецепторы вернут свою первоначальную чувствительность и количество, а соответствующие пептиды снова начнут производиться по всему телу и течь. В процессе выздоровления часто упускается из виду, что пострадало множество систем желудочно-кишечная, иммунная, эндокринная, если назвать лишь несколько, а не только мозг. Наркотики создают огромную нагрузку на печень орган, отвечающий за обеспечение ферментов для метаболизма наркотиков и утилизации их токсичных отходов. В то время как печень таким образом перегружена и отвлечена, токсичность из других источников накапливается, предрасполагая тело-разум к болезням. Программы выздоровления как официальные, так и те, которые мы создаём для себя, должны учитывать эту мультисистемную реальность, делая акцент на пищевой поддержке и физических упражнениях. Употребление свежих необработанных продуктов, желательно органических овощей, и выполнение лёгких физических упражнений, таких как ходьба, для увеличения кровотока через печень может ускорить процесс.

Что заставляет людей потреблять легальные и нелегальные наркотики одна из центральных проблем нашего общества, как я считаю, так это эмоции, которые не исцелены, отрезаны, не переработаны, не интегрированы и не высвобождены. Травма и стресс, постоянно задерживающиеся на уровне рецептора, блокируют нервные пути и прерывают плавный поток информационных химических веществ физиологическое состояние, которое мы переживаем как застрявшие или неисцелённые эмоции: хроническую печаль, страх, разочарование, гнев. Тяга к выпивке, сигарете или косяку обычно вызвана каким-то тревожным и неприемлемым чувством, с которым мы не знаем, как справиться, и поэтому мы избавляемся от него способами, которые, как мы знаем, работают. Разочарованный курильщик, депрессивный алкоголик, гиперактивный курильщик марихуаны что, если бы мы остановились и проверили свои чувства, спросили себя, какие эмоции присутствуют, прежде чем использовать искусственное вещество для изменения настроения? Если мы сможем привнести этот уровень осознанности в наше привычное употребление веществ, тогда у нас будет шанс, возможность сделать другой выбор. Постоянно игнорируя чувства, у нас его нет. Возможно, мы обнаружим, что это вопрос коммуникации, которая должна состояться, чувства, которое нужно выразить, потребности, которую нужно удовлетворить, проблемы, которую нужно решить, всё это потенциальные действия для запуска собственных эндогенных соков для достижения естественного состояния хорошего самочувствия, опосредованного пептидами. Или это может быть просто движение в виде физических упражнений или прогулки, которое может изменить наше настроение.

СВЯЗЬ

Я записываю эти мысли в грубый план для своей завтрашней лекции, когда меня прерывает телефонный звонок. Это Наоми Джадд приветствует меня на Конференции по оздоровлению и приглашает присоединиться к ней и нескольким другим выступающим в очередности, которую она будет модерировать завтра утром.

Чрезвычайно популярная певица в стиле кантри-вестерн, которая вместе со своей дочерью Вайнонной выступала как дуэт The Judds, в последнее время вращается в моих кругах. Теперь она ушла со сцены и нашла новый интерес психонейроиммунологию и альтернативные терапии, чему способствовал диагноз опасного для жизни гепатита. В последние несколько лет она перешла от кантри-сцены к, казалось бы, её полной противоположности сцене альтернативного исцеления, которую я называю дополнительной медициной. Как и я, Наоми стоит на мосту между двумя очень разными мирами, и я чувствую из-за этого с ней родство. Тот факт, что мы стали матерями до двадцати лет и нам пришлось бороться за воспитание детей, добившись успеха в своих областях, является дополнительной связью между нами. Мы встречались однажды, когда она пригласила меня на ужин на более ранней конференции по оздоровлению. Она исчерпала все традиционные подходы к лечению своего состояния и, услышав о моей работе, надеялась, что я помогу ей понять её болезнь с точки зрения взаимосвязи разума и тела. Позже она прислала мне автограф-экземпляр своей книги Любовь может построить мост, в которой она упоминает меня и мою работу. Читая её книгу, я была тронута её жизнью матери и исполнительницы, но больше всего меня впечатлило, что здесь был человек, который искренне жил в соответствии со своими духовными убеждениями, используя их, чтобы исцелить себя и свою семью.

Итак, я полностью готова с докладом об оздоровлении и образе жизни, говорю я Наоми после краткого, дружеского, личного обновления.

Ну, конечно, мы все хотим это услышать, говорит она с энтузиазмом. Но у меня есть кое-что ещё в рукаве, что, как мне кажется, тебя тоже заинтересует! А затем: Я думаю, что люди действительно хотят услышать о том, как мы привносим духовность в вопрос разума и тела. Как ты думаешь?

Ну, конечно. Я колеблюсь. Наоми наступает на границу. Учёные не говорят о духовности публично, и, хотя меня считают в некотором роде революционеркой, я всё ещё считаю себя учёным и чувствую себя неловко, говоря о духе и метафизике, даже перед холистической аудиторией. Но возможность в то же время меня интригует. Я, конечно, много думала о том, как дух вписывается в уравнение разума и тела, и даже смогла увидеть, как моя наука может поддержать эту идею.

Хорошо, тогда ты расскажешь этим людям, что Бог был обнаружен живым и здоровым в твоей лаборатории и что Он действительно исцелит нас через эти нейропептиды? шутит она.

Если бы только всё было так просто, думаю я. Я сделаю всё возможное, наконец говорю я. Но тебе придётся помогать, Наоми. Я учёный, а не гуру... Меня это очень нервирует...

О, брось, Кэндис, им понравится всё, что ты скажешь, парирует она.

Мы вешаем трубки, и я возвращаюсь к своему плану. Но уже поздно, и мне больше хочется расслабиться и закончить день. Интересно, что я скажу завтра на

выступлении. Мне приходит в голову, что меня интересовала роль духа сознания, души, психики всю мою жизнь, с раннего детства, когда я росла в семье со смешанным браком и задавалась вопросом, какой я веры.

Люди на конференции могут завтра получить сюрприз, размышляю я, засыпая. Я готова к новому уровню раскованного самовыражения. Направление, которое ведёт Наоми Джадд, может стать идеальным местом, чтобы формализовать моё понимание того, как духовность вписывается в картину тела-разума, и донести радикальное новое послание из лабораторий науки.

ДУХОВНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ

Мероприятия Конференции по оздоровлению в этот день должны были проходить в университетском спорткомплексе здании, более подходящем для спортивных состязаний, чем для выступлений с последними данными о здоровье и оздоровлении. Но атмосфера царила неформальная, а опилки на полу напоминали, что местные жители не слишком заносятся. Я направляюсь в большую комнату рядом с главным стадионом к 10 утра для участия в дискуссии и занимаю своё место на возвышении вместе с другими ораторами. Комната была заполнена до отказа примерно пятьюстами людьми.

Модерируя дискуссию впервые, Наоми была в своей стихии искренняя и грациозная исполнительница, абсолютно комфортно чувствующая себя со своей аудиторией и источающая деревенский шарм. Она открывает сессию и представляет участников: доктора Брайана Люка Сиуорда, Дэвида Ли, Элейн Салливан и меня. Первых троих как пропагандистов взаимосвязи разума и тела, которые продвигают оздоровление в своих многочисленных ролях психотерапевтов, лекторов, консультантов и авторов, а меня как подставного учёного. Вступления были долгими и хвалебными, переполненными деталями, очевидно взятыми из наших резюме и подготовленными с оглядкой на связи с общественностью, что выставляло всех нас очень значительными, а нашу работу замечательной. Во время вступления Наоми с серьёзным видом заметила, что она полностью ожидает, что я однажды получу Нобелевскую премию по биохимии. Но когда Наоми перешла к представлению самой себя, она пошутила: О, пропустите это! Аудитория оценила её скромность, и ни для кого не было секретом, что Наоми была главным привлекающим зрителей лицом этого мероприятия, той, кого все пришли послушать.

Я, я просто самая чудаковатая женщина в кантри-музыке, вот и всё, что она сказала о себе в качестве самопрезентации. Мне приятно быть здесь с моими подругами, Кэндис и Элейн, и с вами, парни, Брайан и Дэйв, говорит она, её южный выговор выдаёт кентуккийские корни.

Широким жестом она начинает: Я думаю, что одна из самых сильных вещей, которую мы делаем здесь, на Конференции по оздоровлению, это предлагаем возможность для сообщества. Как, то чувство общности и поддержки, которое я ощущаю здесь, с вами, ребята. Все мы чувствовали тепло, какую-то причастность хотя некоторые из аудитории, казалось, задавались вопросом, не попали ли они на служение, а не на мероприятие об оздоровлении.

У меня есть вопросы. Наоми резко меняет тему, поправляя очки для чтения, чтобы заняться текущими делами. Она обращается к списку вопросов, которые подготовила, чтобы заставить разговор течь, прежде чем открыть дискуссию для общих вопросов и ответов из зала. Но сначала, кто-нибудь видел номер журнала Time, который вышел несколько недель назад? Наоми демонстрирует журнал всем для обозрения, на обложке похожее на ангела современное существо, а под ним напечатаны слова Вера в исцеление может ли духовность способствовать здоровью? Я прочитала статью и вспомнила подобную статью в Newsweek в 1988 году, где у меня и моих коллег брали интервью о возможных духовных последствиях последних исследований ПНС. Хотя сейчас я была рада видеть некоторое национальное признание этой темы, тогда я была в ужасе от вида четырёхбуквенного слова душа в такой тесной компании с моими комментариями о науке и медицине.

Меня поразило, что во всей этой статье не было ни одного упоминания о величайшем целителе всех времён, Иисусе Христе, говорит Наоми. Поэтому первый вопрос, который я хотела бы задать: почему духовный аспект исцеления иногда упускается из виду в концепции "разум-тело"?

Элейн получает возможность ответить первой и идёт прямо к сути вопроса Наоми.

Мы редко говорим о духовности в медицине разума и тела, потому что её слишком трудно описать и ещё труднее исследовать. Кроме того, люди отождествляют духовность с религией, что часто разделяет нас и вызывает серьёзные разногласия. В отличие от этого, я считаю, что духовность это более глубокий поиск смысла в нашей жизни, и она объединяет нас общей целью какой бы каждый из нас её ни находил. Я считаю, что духовность входит в нашу культуру полной силой, потому что мы все знаем: если мы не задействуем эту более глубокую силу и сообщество, мы не выживем на этой планете.

Дэвид Ли отвечает следующим: В последние десять лет в психотерапии произошёл сдвиг, и терапевты начали осознавать, что психологии недостаточно в человеческом опыте есть нечто гораздо большее. Это было медленно, но мы постепенно интегрируем духовность в практику психологии.

Он делает паузу, и я вступаю: Моё чутьё подсказывает, что нет никакой научной причины исключать духовность из медицины. Это привычка, в которую наша культура впала с тех пор, как философ XVII века Рене Декарт объявил тело и душу различными, отдельными сущностями, совершенно не связанными друг с другом. Но правда, которую я узнала благодаря своей науке конца двадцатого века, заключается в том, что душа, разум и эмоции действительно играют важную роль в здоровье. Нам нужна более широкая биомедицинская наука, чтобы заново интегрировать то, что было изъято триста лет назад.

Наоми сияет, публика аплодирует, я чувствую удовлетворение от того, что использую свой статус члена медицинского сообщества, чтобы продвинуть движение за единство тела и разума ещё немного вперёд, как вдруг я слышу, как Наоми раскрывает фрагмент личной истории моей. Кэндис учёный-фундаменталист, которая поёт в церковном хоре, говорит она. Не хочешь ли рассказать им, как это случилось?

Мне немного неловко от такой внезапной близости с аудиторией, но я пытаюсь ответить. Да, я была членом хора методистской церкви в течение многих лет, присоединившись, когда на своём личном пути я достигла места, где была неспособна простить кого-то, кто, как я чувствовала, глубоко предал меня. Музыка христианской церкви привлекла меня, и я начала посещать службы и петь в хоре. Я слушала проповеди об учении Христа, с которыми никогда раньше не сталкивалась, и особенно ясным для меня было послание прощения. Я начинала отпускать свои обиды и искала другие способы исцелить себя медитацию, работу со снами, массажную терапию, чтобы добиться исцеления моего прошлого опыта. Прощение это ключевая христианская концепция, но это также и ключевая концепция тела-разума.

Действительно ли я это говорю? Часть моего разума удивлена, но кажется правильным интегрировать мою личную жизнь с моей наукой даже на публике!

Брайан продолжает мою мысль: Я думаю, что мы здесь говорим о любви. Все целители шаманы, хранители мудрости говорят вам, что они подключаются к высшему источнику энергии, который называют любовью, и что они делятся этой любовью с теми, кого исцеляют. Послание Иисуса было о любви и сострадании, которые следуют за прощением. И я согласен с Кэндис и Элейн, что эти элементы должны быть включены в наше западное медицинское мышление. Я вижу растущее движение, направленное на возвращение духовности в исцеление. Это отражается в огромном увеличении числа людей, обращающихся к альтернативным терапиям, многие из которых говорят о духовных, а также физических и эмоциональных проблемах. Люди говорят: хватит! мы устали от подхода тело это машина, и мы хотим вернуться к исходному уравнению.

Брайан, прерывает Наоми. Я прочитала в твоей новой книге, что восемьдесят процентов болезней и недугов вызваны стрессом, и я слышала раньше, что стресс это состояние, возникающее в результате духовной изоляции. Что ты скажешь на это? Действительно ли современные технологии и материализм отделили нас от Бога и нашей душевности?

Да, Наоми, я считаю, что стресс это отрыв от нашего божественного источника или, точнее, восприятие того, что мы отделены, потому что на самом деле мы всегда связаны. Однако иногда мы забываем и не чувствуем связи с нашим источником. Одна из причин этого в том, что мы настолько оторваны от природы в нашем обществе. Я думаю, что самое близкое, как некоторые люди приближаются к природе, это канал Discovery!

Мы, безусловно, являемся духовными существами в физическом теле, а не наоборот, комментирует Наоми, её кантри-вестерн выговор кажется анахронизмом в таком нью-эйджском разговоре. Теперь ещё один вопрос: как мы можем наилучшим образом общаться для исцеления на уровне разума и тела?

Дэвид подхватывает этот вопрос: Подход, которому меня обучали, традиционная разговорная терапия, похоже, не воздействует на уровень разума и тела. Мы часто слышим от наших пациентов: "Я знаю, что не должен так чувствовать, но я чувствую!" Знание чего-то не всегда влияет на то, что мы чувствуем, и нам, возможно, придётся выйти за пределы чисто вербальной коммуникации, чтобы получить доступ к нашим эмоциям. Некоторые подходы, которые я нашел эффективными для достижения более глубоких, более фундаментальных уровней, это рассказывание историй, гипнотерапия, нейролингвистическое программирование и любые из экспрессивных терапий, использующих визуализацию, музыку и искусство. В прошлом такие терапии считались альтернативными подходами, но теперь мы видим, что их включают как дополнительные подходы. Очень скоро, я считаю, мы будем называть их интегральными подходами, указывая на то, что они полностью интегрированы в сообщество.

Наоми обращается к Элейн: Элейн, как целители и помощники могут использовать эти новые исследования разума и тела?

Ну, одна из техник, которую я использую с моими клиентами, это ведение дневника, потому что это помогает им придать буквальную структуру их внутреннему миру.

Письмо даёт нам осознание того, каковы наши паттерны, чтобы мы могли изменить их, если необходимо. Исследования показали, что, когда жертвы травм пишут о своём опыте, происходят физиологические изменения, такие как увеличение кровотока и усиление иммунной системы, которые могут длиться до шести месяцев. Кроме того, я рекомендую медитацию. Когда я услышала, как доктор Ларри Досси сказал, что полчаса медитации так же эффективно снижают стресс, как полчаса бега трусцой, я была очень рада, потому что я не бегунья!

Я больше не могу сдерживаться: Я, безусловно, согласна и с Элейн, и с Дэвидом, но элемент, который, я думаю, мы пропускаем в обсуждении практических приложений для здоровья разума и тела, это телесная работа: терапии прикосновением, массаж, хиропрактика и любые другие методы, которые включают тело как средство исцеления разума и эмоций. Правда, мы храним некоторые воспоминания в мозге, но гораздо более глубокие, более старые сообщения хранятся в теле, и к ним нужно получить доступ через тело. Ваше тело это ваше подсознание, и вы не можете исцелить его одной лишь беседой.

Наступает задумчивая пауза, пока Наоми не взрывается: Ну, я видела, как у некоторых отвисли челюсти от этого заявления!

Но это правда, размышляет Брайан, а затем поэтически: Тело становится полем битвы для военных игр разума. Все неразрешённые мысли и эмоции, негатив, за который мы держимся, проявляется в теле и делает нас больными. Прощение это открытие сердца и наука любить, и я думаю, именно для этого мы все здесь, на этой планете. Так просто, и всё же такой трудный урок для усвоения.

Абсолютно верно, говорит Наоми, и я узнала это благодаря терапии, которую я использую, называемой сетевым спинальным анализом. Она была начата в Нью-Йорке около пятнадцати лет назад человеком по имени доктор Дональд Эпштейн. Он работает, используя очень мягкие манипуляции для устранения помех в нервной системе. Как вы все знаете, у меня хроническое заболевание. У Вайнонны была разорвана грыжа межпозвоночного диска, у Эшли синусит, и мы все используем сетевой анализ для этих вещей.

Наоми поворачивается к участникам дискуссии и читает другой вопрос. Объясните тонкую энергию и тонкую анатомию, включая энергетическое поле человека или ауру, чакры и меридианы. Как всё это вписывается в формулу исцеления разума и тела?

Брайан готов с ответом: Я считаю, что тонкая энергия это своего рода универсальная жизненная сила, которая течёт через нас от божественного. Согласно восточной мудрости, у каждого есть аура поле этой энергии, окружающее физическое тело и также текущее через него.

Эта энергия движется по линиям, которые китайцы называют меридианами, или исходит из семи центров тела, называемых чакрами практикующими йогу. У западных людей также есть версия этого в христианстве нимб, окружающий темя, часто изображаемый на святых и ангелах в средневековом искусстве. Но вам не нужно быть святым, ангелом или йогом, чтобы признать эту тонкую энергию. Она есть в каждом и может быть силой для исцеления.

Да, думаю я, но церковь, безусловно, присвоила её на протяжении веков, сделав исключительной привилегией святых и божественных существ.

Существует замечательная книга под названием "Вибрационная медицина" Ричарда Гербера, в которой описываются различные методы энергетического исцеления разума и тела от терапевтического прикосновения и массажа до ментальной визуализации и тонкой энергии, заключает он.

Кэндис? меня призывает голос Наоми. Ты была очень тихой во время этого обсуждения. Что учёные говорят обо всей этой "тонкой энергетике"?

Как вы знаете, Наоми, начинаю я, я провела значительную часть своей профессиональной жизни, пытаясь интегрировать эти восточные идеи с наукой. Одно я могу сказать вам определённо: вы не найдёте ничего о чакрах в учебнике биологии! Для меня ключевая концепция заключается в том, что эмоции существуют в теле как информационные химикаты нейропептиды и рецепторы, а также они существуют в другой сфере, той, которую мы переживаем как чувство, вдохновение, любовь за пределами физического. Эмоции движутся туда и обратно, свободно текут между обоими местами и, в этом смысле, соединяют физическое и нефизическое. Возможно, это то же самое, что восточные целители называют тонкой энергией или праной циркуляцией эмоциональной и духовной информации по всему телу-разуму. Мы знаем, что путь, по которыму здоровье возникает в физическом теле, связан с потоком биохимических веществ эмоций. Моя работа научила меня, что у эмоций есть физическая реальность.

И как это верно, говорит Наоми, обращаясь к толпе своим бесхитростным, домашним тоном. Я знала это всё время, и большинство из вас тоже. До того, как стать звездой кантри-вестерн, я была медсестрой, и я всегда могла сказать, какие пациенты поправятся, а какие нет, по тому, кто смеётся над моими пошлыми шутками! Но я хочу показать вам всем пример единства тела и разума. И для этого мне нужен доброволец из аудитории тот, над кем я могу пошутить, говорит она озорно, а затем останавливает выбор на молодом человеке из первого ряда. Он выглядит растерянным, когда она манит его подняться на панельную платформу.

Хорошо! Ты уже ёрзаешь! игриво говорит Наоми. А теперь я задам тебе вопрос: сколько парней нужно, чтобы сменить рулон туалетной бумаги? Молодой человек, не зная, что ответить, неловко улыбается и смотрит в пол. Я не знаю, отвечает Наоми после паузы. Этого никогда не случалось! Аудитория разражается хохотом, но Наоми прерывает их, чтобы подчеркнуть свою мысль: Теперь посмотрите, как он покраснел, я хочу, чтобы вы все видели. Его лицо красное, как свёкла! Она обнимает его за плечи и добродушно сжимает, благодаря его и отпуская обратно на место.

Кэндис, я только что вложила всю твою работу в одну шутку. Мысль зародилась в уме этого молодого человека, и мгновенно она перевелась в физическую реальность. Он покраснел от смущения! Вот тебе твои нейропептиды в действии, для всеобщего обозрения!

Наоми, конечно, сделала это перевела мои исследования в такую наглядную простую форму, что все смогли понять. Я благодарна за её откровенно прямую демонстрацию, её способность передать простыми, повседневными словами то, о чём я могу говорить только с медицинской, философской точек зрения.

Она продолжает: Мы всегда знали об этом. Но нам нужны были исследования для подтверждения. И вот за что я тебе так благодарна, Кэндис.

Теперь моя очередь краснеть, когда все взгляды обращены на меня. Но это правда, что это была та роль, которую я смогла сыграть в последние годы утверждая, что многие альтернативные медицинские подходы имеют такую же обоснованность, как и научная медицина, и я благодарна за эту возможность. Поблагодарив Наоми, я начинаю обращаться к залу.

Факт в том, что подходы к исцелению, включающие эмоциональные и духовные элементы, существовали на протяжении многих лет в той или иной форме. Но общество обращалось с ними как с падчерицами и отодвигало их на периферию альтернативной медицины. Аргумент, что они не проверены и поэтому к ним нельзя относиться серьёзно, несостоятелен. Значительная часть самой медицины абсолютно не доказана и тем не менее мы её практикуем. Боюсь, что мы применяем к альтернативным методам, использующим техники разума и тела и духовные техники, более высокий стандарт, чем к медицине. И, более того, только потому что мы можем не понимать механизм конкретной техники, это не должно обязательно останавливать людей от её использования. Тысячи лет мы знали, что, когда вы больны, вам нужен постельный режим и тепло, и тем не менее этот совет никогда не изучался и не публиковался в медицинском журнале. Время от времени какая-то частица народной мудрости всё же проверяется. Теперь мы знаем, например, что куриный бульон действительно оказывает терапевтический эффект при простуде! Думаю, я хочу сказать научитесь доверять себе.

Наоми начинает подводить итог. Я хотела бы, чтобы участники обсудили этот последний вопрос, прежде чем я передам микрофон для вопросов из зала, объявляет она. Как мы можем примирить религию и такие целительные процессы, как йога, медитация, биологическая обратная связь, ароматерапия? Я сама практикующая харизматичная пятидесятница, "американская девушка из Среднего Запада, размахивающая флагом", и люди постоянно спрашивают меня: "Наоми, как ты можешь заседать в консультативном совете института Дипака Чопры, а затем выступать на христианских ток-радио-шоу?" Как ты можешь ходить в церковь и любить говорить это кому-то.

Да, Наоми, ты абсолютно права, начинает Элейн. Существует много путаницы, и я думаю, что она проистекает из страха и непонимания. Всё это восходит к разделению разума и тела, которое, как указала Кэндис, является произвольным разделением, которое современные исследования показали раз и навсегда несостоятельным. Мы научились не доверять своему телу и своим чувствам, полагаться на внешние авторитеты вместо нашей собственной внутренней силы. Я обнаружила, что медитация никоим образом не противоречит моей вере, потому что существует много путей к духу.

Последовавшее обсуждение было оживлённым и по делу. Наоми была права: люди стремятся исследовать роль духовности в исцелении, даже здесь, на Среднем Западе, где, как я думала, это будет слишком спорно, слишком эзотерично, слишком по-калифорнийски.

Дискуссия стала невероятным опытом, давшим мне возможность синтезировать все мои идеи о духе, эмоциях и науке и оставившим меня с глубоким пониманием моей собственной трансформации. Самое удивительное, что всё это было катализировано моей новой подругой Наоми Джадд, которая не учёный, не мистик, а простая, деревенская, кантри-вестерн сладкая девушка из обычной Америки! Знакомство с Наоми дало мне чувство глубокой связанности и единства, которое, несомненно, духовно. Её простое послание об исцелении через дух заключает в себе всю мою науку, делая её лёгкой для понимания каждым.

СВЯТОЙ ДУХ

На следующий день я ловлю предрассветный самолёт из Милуоки обратно в Вашингтон, округ Колумбия. Когда маленькое судно пробирается сквозь розовое и фиолетовое небо, я смотрю из своего крошечного окна, как растущий свет медленно скрывает Венеру, утреннюю звезду. Внезапно круглый диск солнца нависает над

горизонтом, и цвета исчезают, превращая небо в поток мягкого голубого цвета.

Я не могу перестать думать о том, как блестяще и просто Наоми проиллюстрировала принцип перехода разума в материю, предшествования материи, организации материи, выбрав молодого человека из нашей аудитории и заронив ему в голову мысль, которая заставила его покраснеть. Первыми пришли мысли и эмоции, а за ними последовали пептиды, вызвавшие расширение кровеносных сосудов на его лице. Как понимали мудрецы в Индии, то, что не является материей, не-вещь, является источником; а материя, физический феномен, проявляется из него.

Это такой фундаментальный сдвиг для западного ума, но наука может помочь нам его понять. Первоначально мы, учёные, думали, что поток нейропептидов и рецепторов направляется из центров мозга лобной коры, гипоталамуса, миндалевидного тела. Это соответствовало нашей редукционистской модели, поддерживая точку зрения, что мысли и чувства являются продуктами нейронной активности, а мозг это главный двигатель, средоточие сознания. Затем, в результате моей и других людей работы в лаборатории, мы обнаружили, что поток химических веществ возникает одновременно во многих местах в различных системах иммунной, нервной, эндокринной и желудочно-кишечной, и что эти места образуют узловые точки на обширной сверхмагистрали внутреннего обмена информацией, происходящего на молекулярном уровне. Затем мы должны были рассмотреть систему с интеллектом, распределённым по всей ей, а не одностороннюю операцию, строго подчиняющуюся законам причины и следствия, как считалось ранее, когда мы верили, что мозг управляет всем.

Итак, если поток наших молекул не направляется мозгом, и мозг это всего лишь ещё одна узловая точка в сети, тогда мы должны спросить откуда берётся интеллект, информация, которая управляет нашим телом-разумом? Мы знаем, что информация обладает бесконечной способностью расширяться и увеличиваться, и что она вне времени и места, материи и энергии. Следовательно, она не может принадлежать материальному миру, который мы воспринимаем нашими чувствами, но должна принадлежать своему собственному царству, тому, которое мы можем переживать как эмоцию, разум, дух инфосфере! Это термин, который я предпочитаю, потому что он звучит научно, но другие подразумевают то же самое, когда говорят о поле интеллекта, врождённом интеллекте, мудрости тела. Другие называют это Богом.

Хотя это простая концепция, западному уму её трудно понять. Но я вспоминаю одного человека, который смог понять это мгновенно, это был оператор на съёмках специальной программы PBS Билла Мойерса Исцеление и разум. Пока я пыталась объяснить, как врождённый интеллект, генерируемый тонкими энергиями от текущих биохимических веществ, всё это сходится в инфосфере, Билл был озадачен, но не оператор. Когда запись закончилась и все упаковывались, мягкий, спокойный мужчина подошёл ко мне и сказал, почти шепча мне на ухо: Вы говорили о Святом Духе, не так ли?

Мне было немного неловко, но я должна была признать, что да, возможно, я так и говорила.

Редукционисты всегда будут утверждать, что молекулы первичны, являются первичной силой, а мысли и эмоции следуют за ними как своего рода эпифеномен молекул. И у них есть веские доказательства: разве поток пептидов не изменяет физиологические реакции, которые затем создают чувства, которые мы испытываем? Разве химическое высвобождение эндорфинов не вызывает ощущение облегчения боли или эйфорию кайфа бегуна?

Я этого не отрицаю, но я говорю, что мы должны признать, что здесь работает двусторонняя система связи. Да, высвобождение эндорфинов может вызвать облегчение боли и эйфорию. Но, наоборот, мы можем вызвать высвобождение эндорфинов через наше состояние ума, как я ярко пережила, работая с Эвелин Сильверс. Мне нравится думать о ментальных феноменах как о посланниках, несущих информацию и интеллект из нематериального мира в тело, где они проявляются через свой физический субстрат нейропептиды и их рецепторы.

ДОМ

Я счастлива вернуться в свой кабинет в Медицинской школе Джорджтаунского университета, где и Майкл, и я теперь занимаем должности профессоров-исследователей, и где мы можем продолжать наши исследования Пептида Т и его эффектов на gp120 и вирус СПИДа. Это духовное место с историей, Джорджтаун, основанный иезуитами в восемнадцатом веке, и мне здесь комфортно, потому что эта обстановка, которая отражает моё нынешнее состояние тела-разума: безусловно, традиционное, но с дополнительным измерением духовности.

Я разговаривала с отцом Суини о внедрении целостных подходов в больницу медицинской школы, привнесении реальности разума/тела/духа в медицинские учреждения и выделении больницы Джорджтауна среди других с помощью подходящего слогана Целостная личность превыше всего! Это может стать стимулом для тяжелого финансового положения больницы, которое пострадало от притока медицинских организаций, управляющих здравоохранением, и от других трудностей, являющихся частью текущей ситуации в здравоохранении. Я предлагаю отцу Суини, что больницы должны быть конкурентоспособными сегодня, предлагать что-то уникальное, чтобы получить конкурентное преимущество. Холистический, целостный (whole), здоровый (healthy) и святой (holy) все эти слова происходят от одного корня, саксонского hal, и все связаны по смыслу. Иезуиты святой орден, поэтому для них имеет смысл быть частью холистического движения.

Духовная точка зрения, говорит мне отец Суини, подтверждая моё чувство о религиозном аспекте холизма, это точка зрения, которая видит единство всех вещей, которая позволяет нам переживать нашу общность со всеми другими и с Богом. Я могу понять это на научном уровне: да, у нас есть биохимическая психосоматическая сеть, управляемая интеллектом, интеллектом, который не имеет границ и который не принадлежит ни одному индивиду, но разделяется всеми нами в более крупной сети, макрокосме нашего микрокосма, большой психосоматической сети в небе. И в этой большей сети всего человечества, всей жизни, каждый из нас является индивидуальной узловой точкой, каждой точкой доступа к большему интеллекту. Именно эта общая связь даёт нам наше самое глубокое чувство духовности, заставляя нас чувствовать себя связанными, целостными.

Как вверху, так и внизу. Думать иначе значит страдать, испытывать стресс от отделения от нашего источника, от нашего истинного единства. И что же течёт между нами всеми, связывая и общаясь, координируя и интегрируя наши многие точки? Эмоции! Эмоции это соединители, текущие между людьми, движущиеся среди нас как эмпатия, сострадание, печаль и радость. Я считаю, что рецепторы на наших клетках даже вибрируют в ответ на внекорпоральные пептидные связи феномен, аналогичный тому, как струны покоящейся скрипки вибрируют, когда играют на струнах другой скрипки. Мы называем это эмоциональным резонансом, и это научный факт, что мы можем чувствовать то, что чувствуют другие. Единство всей жизни основано на этой простой реальности: наши молекулы эмоций вибрируют вместе.

Вот к чему я пришла в своей личной жизни к принятию моей роли в большом спектакле и осознанию того, как в науке мы все работаем вместе, чтобы открыть истину. Теперь оказывается, что Пептид Т это не просто часть последних усилий по лечению СПИДа, но и возможный широкоспектральный противовирусный препарат, который показывает замечательные результаты при многих других хронических состояниях. Это новое применение основано на открытии, что вирус действует на дополнительный рецептор помимо T4 корецептор, называемый хемокиновым рецептором, и это открытие было сделано теми самыми исследователями, которые, как я считала, пытались помешать мне разрабатывать Пептид Т как лекарство от СПИДа.

Теперь они приветствуют меня, когда я возвращаюсь в лоно, и я чувствую силы синергии и сотрудничества, работающие во вселенной.

Я расслабляюсь с этими мыслями в привычном комфорте своего кабинета, всё ещё небольшого, но не такого крошечного, как тот ранний закуток, который я занимала во Дворце, в который Бифф Банни вошёл, чтобы утешить меня в мой мрачный час. Это привлекательное пространство, украшенное моим любимым искусством радугой, одна стена покрыта фотографиями и сувенирами, подаренными мне людьми, которых я встретила за эти годы. Большая доска объявлений обрамляет мой портретный коллаж из знаменитостей, где я разместила фотографии, которые собрала, на которых я с разными публичными фигурами. На одной я с Папой Римским, который дал мне аудиенцию, когда я выступала на конференции в Риме в 1985 году. Папа Римский! Как странно моя работа здесь, в Джорджтауне, заключается в том, чтобы продвигать новую парадигму, интегрируя новое со старым, и Папа Римский наблюдает со стены моего кабинета, на этот раз в союзе со мной, а не с Декартом! Внезапно я вспоминаю, что у меня есть новое фото Наоми и меня, сделанное в Стивенс-Пойнт, и я достаю его из своего портфеля, чтобы поместить в свою галерею рядом со Святым Отцом.

Любуясь новым дополнением к моей коллекции, мой взгляд привлекает красочный ковёр, висящий на соседней стене. Мой мистический ковёр, я называю его, потому что в дизайне есть мистические оттенки: восходящее солнце в окружении жёлтых подсолнухов и больших чёрных птиц. Но его истинное значение в том, что он впервые явился мне во сне за ночь до того, как я уехала на собрание, организованное Университетом Бригама Янга Психобиология здоровья и оздоровления: Конференция по исцелению и разуму, которое состоялось в 1995 году в Прово, штат Юта. Мне приснилось, что я направляюсь в какое-то очень важное место, возможно, для выступления, как вдруг я поняла, что я совершенно голая. Я чувствовала себя очень испуганной и подавленной, как будто меня изгнали в пустыню без защиты, когда, словно по волшебству, как из воздуха, появился ковёр и укутал меня. Мне сразу стало лучше, мои уверенность и чувство цели восстановились, и я продолжила своё путешествие в новом плаще. Когда я проснулась, я не могла понять сон, но всё равно записала его.

На следующий день я была в Прово, где прочитала свою обычную лекцию для группы, которая проводила встречи по медицине разума и тела последние двенадцать лет, представляя множество докладчиков из сферы духовности и психологии. Вместе со мной в программе был Боб Адер с его ранними работами, привнося немного строгой науки в их программу. Аудитория, в основном состоящая из мормонов, была довольно серьёзной, и хотя они едва смеялись над моими шутками, мне понравились эти очень здоровые и крепкие на вид люди, чьи предки создали раннюю Церковь Святых последних дней. Хотя я очень мало знала об их религии, я могла сказать, что они выжившие, происходящие из рода стойких первопроходцев, чья жизнь направлялась духом, и за это я восхищалась ими.

После окончания сессий все выступающие вместе совершили восхитительную прогулку в окружающих горах под руководством группы старших церковных служителей, и у меня была возможность пообщаться поближе с некоторыми из них. Моя речь, казалось, вызвала значительный интерес не только из-за представленной науки, но и потому, что я говорила о роли эмоций, разума и духа в здоровье и о том, как я пришла к пониманию этих элементов в своей собственной жизни. Это их заинтриговало, сказали они мне, идея человека, который был преобразован своей работой, который пришёл к духовному через научный поиск истины. Я поблагодарила их за лестные слова, а позже, в своей комнате той ночью, подумала о том, насколько правдивым я это чувствую.

На следующее утро меня отвёз в аэропорт один из молодых мормонов. После того как я сдала багаж, и мы попрощались, он вручил мне большую коробку и застенчиво объяснил, что организаторы конференции хотели, чтобы я взяла это как знак их признательности. Я развернула её прямо там и буквально ощутила дрожь по всему телу, узнав в ней ковёр из моего сна нескольких ночей назад. Это была моя новая мантия, символ моего духовного преображения через научный поиск истины, который мормоны каким-то образом распознали.

Когда я вернулась из Прово, я принесла ковёр в свой новый кабинет в Джорджтауне, намереваясь украсить пустую комнату личными вещами. Он оставался на полу до тех пор, пока однажды я не решила повесить его на стену, чтобы видеть лучше. Теперь он служит ежедневным визуальным напоминанием о моей цели здесь, в Джорджтауне, символом той роли, которую я стремлюсь играть как учёный, ищущий истину, и катализатор в революции разума/тела/духа в современной медицинской науке. Это честь и дар, который я никогда не забуду.

НАУКА: ПОИСК ИСТИНЫ

Для меня наука была поиском понимания природы как человеческой, так и Матери-Природы. В своей чистейшей, наиболее возвышенной форме наука это поиск истины. Именно эта вера привлекла меня к науке, и, несмотря на всю мою наивность и все мои многочисленные ложные повороты, она удерживала меня в этом путешествии.

Сердце науки женское. По своей сути наука имеет очень мало общего с конкуренцией, контролем, разделением всеми качествами, которые ассоциировались с наукой в её мужском доминируемом, двадцатом веке. Наука, которую я узнала и полюбила, это объединяющая, спонтанная, интуитивная, заботливая процесс, более похожий на принятие, чем на доминирование.

Я пришла к убеждению, что наука в своей основе является духовным занятием. Некоторые из моих лучших озарений пришли ко мне через то, что я могу назвать только мистическим процессом. Это как если бы Бог шептал вам на ухо, что именно и случилось на Мауи, когда я встала со слайдом рецептора ВИЧ в мозге и предложила новую терапию СПИДа, только чтобы услышать внутренний голос, сказавший мне: Ты должна это сделать!

Именно этому внутреннему голосу мы, учёные, должны научиться доверять. Мы должны прекратить поклоняться бесстрастной истине и ожидать, что эксперты приведут нас к ней. Существует высший интеллект, который приходит к нам через наши молекулы и является результатом нашего участия в системе, гораздо большей, чем та маленькая, ограниченная, которую мы называем эго, мир, который мы получаем только через наши пять чувств. Новое понимание из квантовой физики и теории информации направляет нас прочь от холодного, отстранённого, одинокого гения, у которого есть ответы, которых нет у других, как будто истиной можно владеть, и к более коллективной, партисипативной модели получения знаний. Рациональный, мужской, материалистический мир, в котором мы живём, придаёт слишком большую ценность конкуренции и агрессии. Наука в своём высшем проявлении это поиск истины, который включает в себя ценности сотрудничества и коммуникации, основанные на доверии доверии к себе и друг к другу.

ЭПИЛОГ

ПЕПТИД Т ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ

Мы с Майклом называем это погодой Пептида Т ледяные бури, волны жары, ураганы, проходящие рядом или бьющие сильно, отключая электричество и закрывая дороги. Каждый раз, когда наши исследования принимают поворотный момент, кажется, что вокруг полно метеорологических аномалий. Радуги тоже появлялись как мистические вестники, возвещавшие ключевые моменты в наших приключениях с Пептидом Т на Мауи, в Пуэрто-Рико, в Провинстауне.

Поэтому ни для кого из нас не было сюрпризом в сентябре 1996 года попасть в самое сильное местное наводнение века по дороге в Балтимор на ежегодную конференцию по СПИДу доктора Роберта Галло. Река Потомак вышла из берегов в результате объединённых дождей ураганов Фрэн и Гортензия, что сделало передвижение по скоростным шоссе практически невозможным. Как и следовало ожидать, мы опаздываем на пятый день недельной конференции, в центре которой были многообещающие новые исследования СПИДа исследования, которые, как мы надеемся, станут началом полного оправдания наших утверждений о Пептиде Т.

Мы прибываем промокшие, но полные энтузиазма в отель в центре Балтимора. Указатель в вестибюле говорит нам, куда идти на доклад, который мы приехали послушать: Новые концепции иммунопатогенеза СПИДа. Мы спешим присоединиться к нашим коллегам в надежде узнать больше о событии, о котором впервые сообщалось в New York Times несколькими месяцами ранее, вызвавшем большой переполох на летней Международной конференции по СПИДу в Ванкувере.

Главная новость заключается в том, что внимание исследователей сместилось с самого вируса ВИЧ на клетки, которые атакует вирус, в частности, на определённый белок, усеивающий поверхность большинства иммунных клеток. Именно этот белок, пептидный рецептор, был открыт как новый механизм проникновения вируса в иммунные клетки.

Учёные десятилетие спорили о том, как на самом деле вирус убивает T4-клетки: проникает ли вирус в клетку и убивает её, буквально взрывая её изнутри, или же существует другой, более непрямой механизм, вызывающий болезнь, апоптоз, программируемая клеточная смерть? А затем есть теория Кэндис и Майкла с их дитём новой парадигмы больше не радикальная теория, которая гласит, что ущерб вызывает не сам вирус, а блокировка рецептора фрагментами gp120 и последующее лишение клетки доступа к природным пептидам, жизненно важным для функционирования и здоровья клетки и всего организма. В одном мы все теперь сходимся: T4 (CD4)-рецептор на иммунной клетке необходим, но недостаточен для проникновения вируса ВИЧ в клетку.

Теперь, в этой последней разработке, было обнаружено, что новый рецептор, хемокиновый рецептор, является частью этого процесса. Пять крупных лабораторий попали в заголовки газет, одновременно сообщив, что вирус ВИЧ использует не только ранее известный механизм T4 (CD4)-рецептора для проникновения в клетки, но и один из хемокиновых рецепторов, который теперь считается ко-рецептором. Лаборатории элегантно продемонстрировали, что оба рецептора необходимы для проникновения вируса в клетку, работая вместе как своего рода система двойной стыковки.

Галло и его команда получили экстравагантное признание за выполнение основополагающей работы, приведшей к этому открытию. В рамках своих текущих исследований они изучали наблюдение, сделанное исследователями, о том, что некоторые пациенты, инфицированные вирусом, оставались здоровыми годами, казалось, не поддаваясь инфекции, несмотря на продолжающееся воздействие. Доктор Джей Леви из Калифорнийского университета в Сан-Франциско показал, что иммунные клетки этих долгоживущих пациентов выделяют вещество, которое, кажется, блокирует проникновение вируса в клетку, но, поскольку молекулярная структура активного ингредиента не была расшифрована, прогресс был затруднён.

С помощью своей команды, особенно Тони де Вико, Галло смог выделить активность из иммунных клеток долгоживущих пациентов, затем расшифровать структуру фактора, только чтобы обнаружить, что он был открыт ранее как пептидный лиганд для хемокиновых рецепторов. Фокус на хемокинах уже накалился, когда было замечено, что они опосредуют воспаление ключевой процесс при многих заболеваниях, от болезни Альцгеймера до псориаза. Теперь, с его вновь осознанной значимостью для СПИДа, эта область должна была стать поистине горячей!

Эпидемиологи показали, что небольшой процент людей, у которых отсутствует хемокиновый рецептор (из-за редкой генетической мутации), никогда не заболевает СПИДом, независимо от того, каким рискованным поведением они занимаются. Бинго! Это было убедительным клиническим доказательством в пользу теории о том, что хемокиновый рецептор это не просто очередной душераздирающий лабораторный артефакт, а жизнеспособное уязвимое место в жизненном цикле вируса. В его отсутствие вирус не может проникнуть в клетку и вызвать симптомы СПИДа. Очевидно, что началась гонка за поиском новых блокаторов рецепторов в качестве следующего поколения анти-СПИД-препаратов.

Когда я услышала эту новость в июне, я сразу же пошла в библиотеку и быстро сравнила пептидные последовательности различных соответствующих хемокинов с последовательностью Пептида Т. Я была в восторге, обнаружив возможное совпадение. Может ли Пептид Т, изобретённый за шесть лет до того, как термин хемокин был даже придуман, быть антагонистом хемокинового рецептора? В синхронии, почти за гранью веры, мы узнали, что ключевым тестом на активность для предполагаемых хемокинов был тот самый анализ хемотаксиса, который Майкл и я использовали для связи разума и иммунитета четырнадцать лет назад!

В течение конференции Галло в Балтиморе мои коллеги подходили ко мне и спрашивали полушутя-полусерьёзно: Как вы думаете, Пептид Т связывается с хемокиновым рецептором? Я осторожно отвечала на их вопросы и держала рот на замке, отказываясь что-либо говорить. Немного поумневшая благодаря своему опыту, я предпочитаю подождать, пока не появится тонна данных, чтобы представить железобетонные аргументы в пользу того, что, как я верю, будет положительным ответом. В конце концов, у Майкла в нашей лаборатории в Джорджтауне запущены ключевые анализы решающие анализы хемотаксиса, которые скоро дадут нам данные, чтобы знать наверняка.

Лицо СПИДа изменилось. Слава богу, из-за ингибиторов протеазы! Наконец-то появилось эффективное долгосрочное лечение СПИДа. Новые ингибиторы протеазы, запущенные в коктейле со старыми антивирусными препаратами (что замедляет развитие лекарственной устойчивости), позволяют людям жить дольше. Изобретённые учёными в нескольких компаниях, эти препараты были быстро и эффективно протестированы и одобрены при большом сотрудничестве, вдохновлённом СПИД-активистами.

Но, к сожалению, через год или два после лечения у трёх четвертей пациентов, которые могут переносить тройной коктейль, появляются неожиданные проблемы. Несмотря на множество эффективных методов лечения, разработанных врачами для предотвращения, диагностики и лечения оппортунистических инфекций, пациенты всё равно не набирают весь вес, который они потеряли во время последней инфекции. Около четверти долгоживущих пациентов со СПИДом неуклонно теряют вес мышечную массу и данные показывают, что они умрут от истощения, когда их вес упадёт до 65 процентов от нормы. Во время всех этих страданий уровень их вируса часто остаётся настолько низким, что его невозможно обнаружить.

Вызывает ли gp120 такие симптомы СПИДа, как истощение? gp120 настолько силён, что всего несколько клеток, инфицированных вирусами, устойчивыми к новым мощным противовирусным коктейлям, могут выделять достаточно gp120, чтобы отравить несколько типов пептидных рецепторов. Он настолько силён, что анализ для рутинного измерения крошечных, но повреждающих уровней gp120, обнаруживаемых у ВИЧ-инфицированных пациентов, до сих пор не найден. Учёные полагают, что инфицированные клетки (которые выделяют gp120) скрываются в убежищах. Убежища включают такие места, как мозг, куда современные препараты проникают плохо. Нейро-СПИД также находится на подъёме ещё одно чёрное облако (наряду с истощением) на горизонте относительно более радужной картины СПИДа, которую мы видим сегодня.

Срочность ускоряет темп работы нашей Джорджтаунской команды ещё больше. Другие учёные кафедры физиологии, эксперты по истощению и нейропептидным рецепторам, сейчас работают над Пептидом Т как антагонистом gp120. Теперь мы должны обобщить наши результаты, чтобы представить их в виде безупречных научных статей. Наши презентации на встречах были полезны. Они позволили нам отточить значение наших данных и услышать предложения по экспериментам, необходимым для заполнения пробелов. Но доклады на встречах публикуются лишь как тезисы только публикация полных отчётов в научных журналах будет считаться предоставляющей прочное научное обоснование, необходимое для расширения испытаний Пептида Т на людях.

Гормон роста, который способствует наращиванию мышечной массы и проверяемой силовой деятельности, является единственной терапией, даже временно одобренной для лечения истощения при СПИДе. Введение gp120 в мозг крыс вызывает потерю веса! Пептид Т восстанавливает секрецию гормона роста клетками гипофиза крыс, которая была снижена gp120. Эти эксперименты были начаты два года назад, когда наш заведующий в Джорджтауне, заметив гомологию пептидной последовательности между Пептидом Т и пептидом, который высвобождает гормон роста, пригласил нас присоединиться к кафедре.

Мы передали хемокиновые пептиды команде Дага Бреннемана из НИЗ для совместных экспериментов они защищают от гибели нейронных клеток, вызванной gp120, точно так же, как VIP и Пептид Т! Хемокиновые рецепторы находятся как на клетках мозга, так и на иммунных клетках, где связывание gp120, безусловно, способствует развитию нейро-СПИДа и других воспалительных заболеваний мозга.

Теперь у нас есть данные хемотаксиса, которые показывают, что Пептид Т является антагонистом хемокинового рецептора. Чтобы завершить историю, нам нужно заставить работать анализ связывания Пептида Т с рецептором, чтобы мы могли увидеть, может ли он быть вытеснен хемокинами, как и предполагалось. С ещё одной жуткой синхронией мы узнали, что хемокиновые рецепторы, рецепторы VIP и рецепторы рилизинг-гормона роста принадлежат к одному биохимическому семейству тому, к которому принадлежит и опиатный рецептор! Пока я не могу получить сигнал, но я должна понять, как заставить этот анализ связывания работать. Нам нужно опубликовать эти статьи.

Пока мы сосредоточены на наших ежедневных экспериментах в лаборатории, мы с большой надеждой и молитвой ожидаем дальнейших результатов клинических испытаний Пептида Т при нейро-СПИДе. Как бы трудно ни было идеально провести простое однодневное лабораторное исследование, этические проблемы, лежащие в основе экспериментов с людьми, и ресурсы, которые требуют такие эксперименты, чрезвычайно усложняют задачу. Но, несмотря на их сложность, я считаю, что только научно обоснованные испытания на людях могут раскрыть потенциал Пептида Т или любого другого препарата или метода лечения разума и тела, если на то пошло. В конце концов, все радужные надежды и неконтролируемые данные почти ничего не стоят. На прошлой неделе мы услышали, что некоторые известные СПИД-клиницисты порекомендуют добавить Пептид Т в некоторые испытания НИЗ. Нам нужно больше испытаний. Нам нужно больше хорошей науки. Нам нужно опубликовать эти статьи. Мы продолжаем.

Мы с трудом верим, что прошло уже более десяти лет работы над этим СПИД-проектом. Кажется, он становится только богаче и интереснее по мере своего разворачивания, теперь выходя на передовые позиции в области рецепторных методов лечения, с которых мы начинали. Теперь почти все хотят знать, какая часть gp120 связывается с хемокиновым рецептором, какая пептидная последовательность будет блокировать это.

Придержите лошадей, этот ребёнок Пептид Т вот-вот сорвётся с места. Сейчас самое время для сосредоточенности и решимости. Всевозможные очень умные, хорошо финансируемые лаборатории берутся за эти вопросы. Научное понимание СПИДа действительно ведёт к новому пониманию с новыми стратегиями лечения многих других заболеваний. Мы с Майком иногда понимающе улыбаемся друг другу, разделяя чувства, отчасти похожие на те, что мы испытываем к нашей юной, но внезапно повзрослевшей дочери, которая на прошлой неделе закончила колледж. Детство заканчивается, и начинается новая фаза со всеми её рисками и надеждами.

ПРИЛОЖЕНИЕ A

ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЕ СОВЕТЫ ДЛЯ ЗДОРОВОЙ И СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ

Мы должны взять на себя ответственность за то, как мы себя чувствуем. Представление о том, что другие могут заставить нас чувствовать себя хорошо или плохо, неверно. Сознательно или чаще бессознательно, мы выбираем, как мы себя чувствуем, в каждый момент времени. Внешний мир во многих отношениях является зеркалом наших убеждений и ожиданий. Почему мы чувствуем себя так, а не иначе, это результат симфонии и гармонии наших собственных молекул эмоций, которые влияют на каждый аспект нашей физиологии, производя либо здоровье, либо мучительную болезнь.

У нас есть самонадеянность думать, что раз мы изобрели электрические лампочки, то можем соблюдать любой режим дня. Но информационные вещества нейропептиды связывают наши биологические часы с движением планет, поэтому качество вашего сна (и бодрствования), вероятно, улучшится, чем лучше ваш отход ко сну и подъём будут связаны с темнотой и дневным светом. Если вы засыпаете между 22 и 23 часами, большинство из вас сможет просыпаться естественно и отдохнувшим с восходом солнца, если не раньше.

Медитация, практикуемая рано утром и рано вечером, регулярно, даже религиозно, является, я считаю, самым быстрым, лёгким, коротким и доступным путём к хорошему самочувствию, что означает синхронизацию с вашими естественными чувствами.

Раннее утро прекрасное время, чтобы наслаждаться, сознательно представляя себе прекрасный день. Это прекрасное время для сознательного ума, чтобы войти в тело с помощью телесной игры (слово упражнения звучит уныло) это может быть мягкая растяжка или йога в один день, бодрая прогулка с танцами или бег, чтобы вспотеть, в другой. Посмотрите, как вы себя чувствуете, прежде чем решить. Кажется естественным для чего тело и было предназначено, немного подвигаться после пробуждения, до еды или посадки в машину. Наши праматери и праотцы почти наверняка начинали свои дни с движения.

Для тех, кто интересуется снижением веса, есть ещё одна причина начинать двигаться рано утром: мы созданы так, чтобы включать нейропептидные цепи сжигания жира в нашем теле-разуме всего за двадцать минут лёгких аэробных упражнений в начале дня. Исследования физиологов-экспертов показали, что после двадцати минут учащённого сердцебиения и более глубокого, более частого дыхания, которое естественным образом с ним связано, наше тело-разум входит в плавный режим сжигания жира, который длится часами. Чувство бодрости и спокойствия, которое наступает после первоначального чувства воодушевления, обычно сопровождается снижением аппетита.

Проводите некоторое время на природе каждый день, а в выходные дольше. Пребывание на улице означает пребывание на природе, независимо от того, находитесь ли вы в лесу, на пляже или в центре большого города. Смотрите на небо! Даже над городами есть небо. Плохая погода не оправдание инвестируйте в тёплую одежду, хорошую обувь и непромокаемый верхний слой.

Когда есть, так же важно, как и что есть. Не голодайте весь день и не ешьте поздно. Фактически, ваш основной приём пищи должен приходиться на середину дня, как это принято во всех неиндустриальных культурах и как это было принято в нашей собственной. Приём пищи в середине дня даёт пище достаточно времени, чтобы полностью и здорово перевариться до того, как вы ляжете спать вечером. Это также означает, что молекулы питательных веществ будут перенесены в те места тела-разума, где они будут поддерживать сознательную, энергичную, бодрствующую деятельность, а не откладываться в виде жира, что происходит легче, когда мы едим слишком поздно. Если вы никогда не придерживались такого распорядка, вы можете быть удивлены приливом умственной и физической энергии, которую вы почувствуете, именно так вы и должны себя чувствовать.

Избегайте экзогенных лигандов, которые настолько нарушают психосоматическую сеть, что искажают её плавный информационный поток, создавая застрявшие информационные цепи, которые мешают вам испытывать весь ваш спектр потенциальных переживаний, и вместо этого развивайте петли обратной связи, которые восстанавливают и поддерживают ваше естественное блаженство. Перевод: чтобы чувствовать себя как можно лучше всё время, избегайте употребления наркотиков, легальных или нелегальных. Ставьте под сомнение любой хронический рецепт: если вы вынуждены его принимать, убедитесь, что принимаете наименьшую возможную дозу, которая выполняет свою работу. Под наблюдением вашего врача или другого медицинского консультанта подумайте о том, чтобы время от времени устраивать отпуск от наркотиков, чтобы проверить, действительно ли вам всё ещё нужны эти снотворные, антидепрессанты, противоязвенные или гипотензивные препараты. Почувствуйте, насколько удивительно отзывчивым и устойчивым, живым и здоровым является естественное, свободное от наркотиков состояние. Отказ от наркотиков позволяет вашей системе сосредоточиться на исцелении вашего собственного тела-разума, а не на компенсации вызванных наркотиками изменений и расходовании усилий тела-разума на детоксикацию и выведение наркотиков.

Относитесь к сахару как к наркотику с хроническими эффектами, которые идут вровень с более признанными наркотиками злоупотребления. Сахароза белый порошок, изолированный из акров зелёных растений (сахарного тростника или сахарной свёклы), превращается в глюкозу, ключевой метаболический регулятор вашего тела-разума, который действует на глюкозные рецепторы, контролируя высвобождение инсулина и многочисленных других нейропептидов из поджелудочной железы, кардинально изменяя то, как мы себя чувствуем вялыми или бодрыми, подавленными или возбуждёнными, и как мы перерабатываем пищу. Удовлетворяйте тягу к сладкому фруктами, которые содержат фруктозу другой вид сахара, который реже вызывает высвобождение инсулина. Рафинированный белый сахар меняет профиль пептидов, высвобождаемых из поджелудочной железы (в дополнение к инсулину), что приводит к вялому режиму накопления жира. В общем, исследуйте влияние того, что вы едите, на то, как вы себя чувствуете.

Пейте восемь стаканов нехлорированной воды каждый день. Мы часто едим, когда на самом деле хотим пить, а не есть. Наши внутренние сигналы запутались, потому что мы эволюционировали, питаясь цельной, натуральной пищей (фруктами и овощами), которая имеет гораздо более высокое содержание воды, чем наша нынешняя диета из чипсов, соусов и многочисленных других упакованных, обработанных продуктов и пищевого мусора.

Стремитесь к эмоциональной целостности. Когда вы расстроены или плохо себя чувствуете, старайтесь докопаться до сути своих чувств. Поймите, что вас на самом деле гложет. Всегда говорите себе правду. Найдите подходящие, удовлетворяющие способы выражать свои эмоции. И если такой рецепт кажется слишком сложным, обратитесь за профессиональной помощью, чтобы чувствовать себя лучше. Я считаю, что альтернативные (или дополнительные) терапии это форма профессиональной помощи, которая с гораздо меньшей вероятностью нанесёт вред и с большей вероятностью принесёт пользу, чем обычные подходы. Они работают, изменяя наш естественный баланс внутренних химических веществ, чтобы мы могли чувствовать себя как можно лучше. Они часто особенно полезны для облегчения многих хронических недугов, на которые в настоящее время нет хороших медицинских решений (см. Приложение B).

Сознательно и с любовью отмечайте каждого члена семьи перед сном. То есть желайте спокойной ночи. Не программируйте своё тело-разум образами смерти, разрушения и всего странного перед отходом ко сну. Перевод: никогда не засыпайте под вечерние новости. Вместо этого попробуйте книгу, расслабляющее хобби, горячую ванну или даже лёгкую работу по дому.

И последнее, но не менее важное: здоровье это гораздо больше, чем просто отсутствие болезни. Живите бескорыстно, способствуя чувству принадлежности, любящей доброты и прощения. Такая жизнь способствует состоянию духовного блаженства, которое действительно помогает предотвратить болезни. Хорошее самочувствие это доверие к способности и желанию вашего тела-разума исцелять и улучшать себя, если предоставить ему хотя бы полшанса. Возьмите на себя ответственность за своё здоровье и за свои болезни. Удалите из своих речевых и мыслительных шаблонов такие фразы, как мой врач не разрешает мне... или мой врач сказал, что у меня [название состояния], и я ничего не могу с этим поделать. Избегайте антинаучных убеждений о вашей потребности в лекарствах и операциях.

ПРИЛОЖЕНИЕ B

МЕДИЦИНА ТЕЛА-РАЗУМА: РЕСУРСЫ И ПРАКТИКИ

Хотя я ученый, а не клиницист, я твердо убеждена, что дополнительные методы лечения могут помочь не только при хронических дегенеративных заболеваниях, таких как рак, артрит, болезни сердца и аутоиммунные расстройства, но и при других проблемах со здоровьем, таких как астма, предменструальный синдром, головные боли, гайморит и желудочно-кишечные расстройства, при которых обычная медицина может предложить лишь неполную помощь или не помочь вовсе. Дополнительные методы лечения также могут обогатить нашу жизнь, чтобы мы могли прожить ее более полно и радостно.

Я очень благодарна за сотрудничество над этим разделом Жаклин К. Вуттон, M.Ed., моей подруге, соседке и коллеге, а также давнему эксперту по информационным ресурсам альтернативной медицины. Методы лечения и подходы, представленные следующими организациями, являются теми, которые, как я считаю, наиболее значимы для воздействия на молекулы эмоций, о некоторых из которых я упоминала в книге.

Примечание: Вся информация была максимально точной на момент сдачи в печать. Адреса и другие детали могут меняться.

ТЕЛО-РАЗУМ (ОБЩИЕ ОРГАНИЗАЦИИ)

" British Holistic Medical Association (Британская ассоциация холистической медицины): Trust House, Royal Shrewsbury Hospital South, Shrewsbury, Shropshire SY3 8XF. Тел: 1743 261155

" Holistic and Creative Therapy Association (Ассоциация холистической и креативной терапии): 2A Burston Drive, St Albans, Herts AL2 2HR. Тел: 01727 674567

" Holistic Health Foundation (Фонд холистического здоровья): 2 De La Hay Avenue, Plymouth, Devon PL3 4HH. Тел: 01752 671485

" British Association for Holistic Health (Британская ассоциация холистического здоровья): 179 Gloucester Place, London NW1 6DX

" British Complementary Medicine Association (Британская ассоциация дополнительной медицины): 39 Presbury Road, Cheltenham, Glos GL52 2PT. Тел: 01242 226 770

" Council for Complementary and Alternative Medicine (Совет по дополнительной и альтернативной медицине): 206-8 Latimer Road, London W10 6RE

" ABT - Association for Analytic and Bodymind Therapy and Training (Ассоциация аналитической терапии и терапии тела-разума и обучения): 8 Princes Avenue, Muswell Hill, London N10 3LR

" The Zero Balancing Association UK (Ассоциация Zero Balancing UK): 36 Richmond Road, Cambridge CB4 3PU

" Association of Physical and Natural Therapists (Ассоциация физических и естественных терапевтов): 68A The Avenue, Worcester Park, Surrey KT4 7HJ

" The Awakened Mind Limited (Пробужденный разум): 9 Chatsworth Road, London NW2 4BJ

" Association of Therapeutic Healers (Ассоциация терапевтических целителей): Neals Yard Therapy Rooms, 2 Neals Yard, London WC2

" Energetics Association (Энергетическая ассоциация): 72 Dumbarton Road, Lancaster LA1 3BX

" Relaxation for Living (Релаксация для жизни): 29 Burwood Park Road, Walton on Thames, Surrey KT12 5LH

БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ (BIOFEEDBACK)

" British Association for Holistic Health: 179A Gloucester Place, London NW1 6DX

" International Stress and Tension Control Association: 18 Aldury Ride, Cheshunt, Herts DN8 8XF. Горячая линия: 01992 633100

Поставщики оборудования:

" Alpha One Limited: The Old Courthouse, Bottisham, Cambridge CB5 9BB

" Biodata Limited: 10 Stocks Street, Manchester M8 8QG

ТЕЛЕСНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ (BODY PSYCHOTHERAPY)

" British Association for Counselling: 1 Regent's Place, Rugby, Warwickshire CV21 2PJ

" Alternative Health Information Bureau: 12 Upper Station Road, Radlett, Herts WD7 8BX

" Health Practitioners Association: 187A World End Lane, Chelssfield, Kent BR6 6AU

" British Register of Complementary Practitioners: PO Box 194, London SE16 1QZ

НАПРАВЛЕННАЯ ВИЗУАЛИЗАЦИЯ (GUIDED IMAGERY)

" British Register of Complementary Practitioners: PO Box 194, London SE16 1QZ

" Brahma Kumaris World Spiritual University: 98 Tennyson Road, London NW6 7SB

" Vanita Miller: 3 St Elmo Court, London Road, Hitchin, Herts SG4 9ET

" Guild of Complementary Practitioners: Alpha House, High Street, Crowthorne, Berks RG11 7AD

ГИПНОТЕРАПИЯ (HYPNOTHERAPY)

" British Hypnotherapy Association: 67 Upper Berkeley Street, London W1H 7DH

" National Register of Hypnotherapists and Psychotherapists: 12 Cross Street, Nelson, Lancs BB9 7EN

" National Council of Psychotherapists and Hypnotherapy Register: 24 Rickmansworth Road, Watford, Herts WD1 7HD

" Central Register of Advanced Hypnotherapists: 28 Finsbury Park Road, London N4 2JX (Отправьте конверт с обратным адресом)

" British Hypnosis Society of Medical Hypnotherapy and Counselling: London W2 5NT. Тел: (020) 7831 2177. Факс: (020) 7831 2178. Сайт: www.britishhypnoticsociety.org.uk. Email: info@britishhypnoticsociety.org.uk

" British Hypnosis Research: St Matthew's House, 1 Brick Row, Darley Abbey, Derbyshire DE22 1DQ (Отправьте конверт с обратным адресом)

" Corporation of Advanced Hypnotherapy: PO Box 70, Southport PR8 3JB

" European Society of Medical Hypnosis: 3 Troy Road, Morely, Leeds LS27 8JJ

" UK College of Hypnotherapy and Counselling: 10 Alexander Street, London W2 5NT

" British Society of Medical and Dental Hypnosis: 42 Links Road, PO Box 6, Ashtead, Surrey KT21 2HT

МУЗЫКА, ИСКУССТВО, ТАНЕЦ, ЮМОР (ART THERAPIES)

" The Association of Professional Music Therapists: Chestnut Cottage, 38 Pierce Lane, Fulbourne, Cambridgeshire CB1 5DL

" British Association of Art Therapists: 11A Richmond Road, Brighton, Sussex BN2 3RL

" British Association of Dramatherapists: 5 Sunnydale Villas, Durlston Road, Swanage, Dorset BH19 2HY

" Association for Dance Movement Therapy: c/o Arts Therapies Department, Springfield Hospital, 61 Glenburnie Road, London SW17 7DJ

" British Psychodrama Association: 8 Rahere Road, Cowley, Oxford OX4 3QG. Тел: 01865 715055

" Institute for Arts in Therapy and Education: 2-18 Britannia Row, Islington, London N1 8QG. Тел: 0171 704 2534

" Laban Centre for Movement and Dance: Laurie Grove, New Cross, London SE14 6NH

" British Society of Music Therapy: 25 Rosslyn Avenue, East Barnet EN4 8DH

ЦИГУН (QI GONG)

" British Council for Chinese Martial Arts: 28 Linden Farm Drive, Countesthorpe, Leicester LE8 5SX

" Linda Chase Broda: The Village Hall, 163 Palatine Road, Manchester M20 2GH

" Zhi-Zing and Zhen-Di Wang: Chinese Heritage, 15 Dawson Place, London W2 4TH

" London School of Acupuncture and Traditional Chinese Medicine: 60 Bunhill Row, London EC1Y 8QD

" British Acupuncture Council (BAC): Park House, 206-208 Latimer Road, London W10 6RE

" College of Integrated Chinese Medicine: 19 Castle Street, Reading, Berks RG1 7SB

" Tse Qigong Centre: Qi Magazine, PO Box 116, Manchester M20 3YN

РАК И ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПОМОЩЬ

" British Cancer Help Centre: Grove House, Cornwallis Grove, Clifton, Bristol BS8 4PG

" Breast Cancer Care: Kiln House, 210 New Kings Road, London SW6 4NZ

" BACUP: 3 Bath Street, London EC2A 3JR

" Cancer Care Society: 21 Zetland Road, Redland, Bristol BS6 7AH

" Cancer Link: 17 Britannia Street, London WC1X 9JN. Информация: 0171 833 2451

" Cancer Relief Macmillan Fund: Anchor House, 15-19 Britten Street, London SW3 3TZ

" New Approaches to Cancer Care: Egham, Surrey TW20 9RB

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ И ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ ОЗДОРОВЛЕНИЯ

АКУПУНКТУРА И ТРАДИЦИОННАЯ ВОСТОЧНАЯ МЕДИЦИНА

" Register of Chinese Herbal Medicine: 21 Warbreck Road, London W10 8NS

" Association of Practitioners of Tibetan Medicine: 45 East Trinity Road, Edinburgh EH5 3DL

" Register of Chinese Massage Therapy: PO Box 8739, London N28

" American Association for Oriental Medicine: 4101 Lake Boone Trail, Suite 201, Raleigh, NC 27607, USA. (919) 787-5181. Сайт: http://www.aaom.org/aahome.htm

" National Acupuncture and Oriental Medicine Alliance: 14637 Starr Road SE, Ollalla, WA 98359, USA. (206) 851-6896. Факс: (206) 851-6883. Email: 76143.2061@compuserve.com

" Traditional Acupuncture Institute, Inc.: The American City Building, Suite 100, Columbia, MD 21044, USA. (301) 596-6006 / (410) 997-4888. Факс: (410) 997-4793

АЮРВЕДА (AYURVEDA)

" Ayurvedic Institute: 11311 Menaul NE, Suite A, Albuquerque, NM 87112, USA. (505) 291-6968. Факс: (505) 294-7572

" College of Maharishi Ayurveda: PO Box 282, Fairfield, IA 52556, USA. (515) 472-8477. Факс: (515) 472-7379

НАТУРОПАТИЯ (NATUROPATHY)

" American Association of Naturopathic Physicians: 2366 Eastlake Avenue East, Suite 322, Seattle, WA 98102, USA. (206) 323-7610. Сайт: http://infinity.dorsai.org/Naturopathic.Physician

" Homeopathic Academy of Naturopathic Physicians: PO Box 12488, Portland, OR 97042, USA. (503) 795-0579

ТРАДИЦИОННЫЕ СИСТЕМЫ ИСЦЕЛЕНИЯ

" Foundation for Shamanic Studies: PO Box 1939, Mill Valley, CA 94942, USA. (415) 380-8282

" Institute for Traditional Medicine (ITM): 2017 SE Hawthorne Boulevard, Portland, OR 97214, USA. (Пишите, приложив конверт с обратным адресом). Сайт: http://www.europa.com/~itm/index.html

" Professional Association of Traditional Healers (PATH): 190 E. 9th Avenue, Suite 290, Denver, CO 80206, USA. (800) 735-PATH. Факс: (303) 830-2346. Email: path@holistic.com. Сайт: http://www.holistic.com/path

ДИЕТА, ПИТАНИЕ И ПРОФИЛАКТИЧЕСКАЯ МЕДИЦИНА

" American College for Advancement in Medicine (ACAM): PO Box 3427, Laguna Hills, CA 92654, USA. (714) 583-7666

" The Council for Nutrition Education and Therapy (CNEAT): 1 The Close, Halton, Aylesbury, Buckinghamshire HP22 5NJ (Великобритания)

" Health Education Authority: Hamilton House, Mabledon Place, London WC1H 9TX

" Society for the Promotion of Nutritional Therapy: PO Box 47, Heathfield, East Sussex TN21 8ZX. Горячая линия: 01435 867007 (Отправьте конверт с обратным адресом + 1)

" Dietary Therapy Society: 33 Priory Gardens, London N6 5QU. Тел: 0181 341 7260

" Institute of Optimum Nutrition: 5 Jordan Place, Fulham, London SW6 1BE

" Women's Nutritional Advisory Service: PO Box 268, Lewes, East Sussex BN7 2QN

МАКРОБИОТИКА

" Jon Sandifer: Freshlands, 194 Old Street, London EC1V 9FR

" Worldwide: The Kushi Institute: PO Box 7, Beckett, MA 01233, USA

ЗДОРОВОЕ СТАРЕНИЕ (WELL ELDERLY)

" Counsel and Care for the Elderly: 131 Middlesex Street, London E1 7JF

" Age Concern England: Astral House, 1268 London Road, London SW16 4ER

ЭКОЛОГИЧНАЯ МЕДИЦИНА (ENVIRONMENTAL MEDICINE)

" British Ecological Society: Burlington House, Piccadilly, London W1V 0LQ

" Society for Environmental Therapy: 521 Foxhill Road, Ipswich IP3 8LW

" National Society for Research into Allergies: PO Box 45, Hinckley, Leics LE10 1JY

" British Society for Allergy and Environmental Medicine: The Burghwood Clinic, 34 Brighton Road, Banstead, Surrey SM17 1BS

ХОЛИСТИЧЕСКОЕ ОЗДОРОВЛЕНИЕ (ОБЩЕЕ)

" British Holistic Medical Association: Trust House, Royal Shrewsbury Hospital South, Shrewsbury, Shropshire SY3 8XF. Горячая линия: 01743 261155

" Holistic and Creative Therapy Association: 2A Burston Drive, St Albans, Herts AL2 2HR. Тел: 01727 674567

" Holistic Health Foundation: 2 De La Hay Avenue, Plymouth, Devon PL3 4HH. Горячая линия: 01752 671485

" British Association for Holistic Health: 179 Gloucester Place, London NW1 6DX

" British Complementary Medicine Association: 39 Presbury Road, Cheltenham, Glos GL52 2PT. Горячая линия: 01242 226770

" Council for Complementary and Alternative Medicine: 206-8 Latimer Road, London W10 6RE

" Association of Physical and Natural Therapists: 68A The Avenue, Worcester Park, Surrey KT4 7HJ

МАНИПУЛЯТИВНЫЕ И ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ ТЕРАПИИ

АКУПРЕССУРА (ACUPRESSURE)

" British Acupuncture Council (BAC): Park House, 206-208 Latimer Road, London W10 6RE

" The Hale Clinic: 7 Park Crescent, London W1N 3HE

БИОЭНЕРГЕТИКА (BIOENERGETICS)

" Gerda Boyesen Centre: Acacia House, Centre Avenue, London W3 7JX

МАССАЖ (BODY WORK/MASSAGE)

" The British Massage Therapy Council: Greenbank House, 65A Adelphi Street, Preston PR1 7BH

" Academy of Aromatherapy and Massage: 50 Cow Wynd, Falkirk, Stirlingshire FK1 1PU

" London College of Massage: 5 Newman Passage, London W1P 3PF

" Massage Training Institute: 24 Highbury Road, London N5 2DQ

МЕТОД АЛЕКСАНДРА (ALEXANDER TECHNIQUE)

" Society of Teachers of the Alexander Technique: 20 London House, 266 Fulham Road, London SW10 9EL

" Alexander Teaching Network: PO Box 53, Kendal, Cumbria LA9 4UP

ПРИКЛАДНАЯ КИНЕЗИОЛОГИЯ (APPLIED KINESIOLOGY)

" Association of Systematic Kinesiology: 39 Browns Road, Surbiton, Surrey KT5 8ST

МЕТОД ФЕЛЬДЕНКРАЙЗА (FELDENKRAIS)

" Feldenkrais Guild UK: PO Box 370, London N10 3XA

ХЕЛЛЕРВОРК (HELLERWORK)

" European Hellerwork Association: c/o Roger Colten, The MacIntyre Gallery, 29 Crawford Street, London W1H 1PL

ПОЛЯРНАЯ ТЕРАПИЯ (POLARITY THERAPY)

" UK Polarity Therapy Association: Monomark House, 27 Old Gloucester Street, London WC1N 3XX

" Zero Balancing Association UK: 36 Richmond Road, Cambridge CB4 3PU

" International Society of Polarity Therapists: Shelaymah National Healing Centre, 42 Braydon Road, London N16 6QB

" Polarity Therapy Educational Trust: Ashburton Hotel, 79 East Street, Ashburton, Devon TQ13 7AL

РЕФЛЕКСОТЕРАПИЯ (REFLEXOLOGY)

" Irish Reflexologists Institute: 4 Ruskin Park, Lisburn, Co. Antrim, Northern Ireland

" The International Federation of Reflexologists: 78 Edridge Road, Croydon, Surrey CR0 1EF

" The British Reflexology Association: Monks Orchard, Whitbourne, Worcester WR6 5RB

" The Reflexologists Society: 39 Prestbury Road, Cheltenham, Gloucester GL52 2PT

" The Association of Reflexologists: Flat 6, Sillwood Mansions, Sillwood Place, Brighton BN1 2LH

" The Holistic Association of Reflexologists: The Holistic Healing Centre, 92 Sheering Road, Old Harlow, Essex CM17 0JW

" International Institute of Reflexology UK: 15 Hartfield Close, Tonbridge, Kent TN10 4JP

" The Scottish Institute of Reflexology: 17 Cairnwell Avenue, Mastrick, Aberdeen AB2 5SH

РЭЙКИ (REIKI)

" The Raphael Clinic: 211 Sumatra Road, West Hampstead, London NW6

" Council for Complementary and Alternative Medicine: 206-8 Latimer Road, London W10 6RE

РОЛЬФИНГ (ROLFING)

" Loan Tran: Neals Yard Therapy Rooms, Neals Yard, Covent Garden, London WC2

ТРЕЙГЕРВОРК (TRAGERWORK)

" Independent Professional Therapists International: 8 Oldsall Road, Retford, Notts DN22 7PL

" Independent Register of Manipulative Therapists Ltd: 32 Lodge Drive, London N13 5JZ

ХИРОПРАКТИКА (CHIROPRACTIC)

" The British Chiropractic Association: Equity House, 29 Whitley Street, Reading RG2 0EG

" British Association for Applied Chiropractic: The Old Post Office, Stratton Audley, Nr Bichester, Oxon OX6 9BA

" McTimoney Chiropractic Association: PO Box 126, Oxford OX2 8RH

КРАНИОСАКРАЛЬНАЯ ТЕРАПИЯ (CRANIOSACRAL THERAPY)

" Craniosacral Association: Monomark House, 27 Old Gloucester Street, London WC1N 3XX

" Craniosacral Therapy Educational Trust: 19 Carternowle Road, Sheffield S7 2DW

" Craniosacral Therapy Association of Great Britain: 8 Warren Road, Colliers Wood, London SW19 2HX

ОСТЕОПАТИЯ (OSTEOPATHY)

" General Council and Register of Osteopaths: 56 London Street, Reading, Berks RG1 4SQ

" British Osteopathic Association: 8-10 Boston Place, London NW1 6ER

" British School of Osteopathy: 1-4 Suffolk Street, London SW1Y 4HG

ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ ПРИКОСНОВЕНИЕ (THERAPEUTIC TOUCH)

" Association for Therapeutic Healers: Flat 5, 54-56 Neal Street, Covent Garden, London WC2

" Confederation of Healing Organizations: 113 High Street, Berkhamsted, Herts HP4 2DJ

" The National Federation of Spiritual Healers (NFSH): Old Manor Farm Studio, Church Street, Sunbury-on-Thames, Middlesex TW16 6RG

МЕДИТАЦИЯ, ЙОГА

" TM Training/Stress Management Courses: Transcendental Meditation, Roydon Hall, East Beckham, Near Tonbridge, Kent TN12 5HN

" Transcendental Meditation: Freepost, London SW1P 4YY

" Ayurvedic Medical Association UK: The Hale Clinic, 7 Park Crescent, London W1N 3HE

" Ayurvedic Company of Great Britain: 50 Penywern Road, London SW5 9XS

" Yoga Therapy Centre: Royal London Homeopathic Hospital, Great Ormond Street, London WC1N 3HR

" The Yoga for Health Foundation: Ickwell Bury, Biggleswade, Bedfordshire SG18 9EF

" British Wheel of Yoga: 1 Hamilton Place, Boston Road, Sleaford, Lincolnshire NG34 7ES

" The Iyengar Yoga Institute: 233A Randolph Avenue, London W9 1NL

" Yoga Biomedical Trust: PO Box 140, Cambridge CB1 1PU

" Life Foundation School of Therapeutics: Maristowe House, Dover Street, Bilston, West Midlands WU14 6AL

ОБЩИЕ РЕСУРСЫ И КОНТАКТЫ

" Institute for Complementary Medicine (ICM): PO Box 194, London SE16 1QZ

" British Holistic Medical Association: 23 Harley House, Marylebone Road, London NW1 5HE

" Alternative Health Information Bureau: 12 Upper Station Road, Radlett, Herts WD7 3BX

" The Centre for the Study of Alternative Therapies: 51 Bedford Place, Southampton, Hants SO1 2DG

" Council for Complementary and Alternative Medicine: Park House, 106-208 Latimer Road, London W10 6RE

" Green Library: 9 Rickett Street, London SW6 1RU

" Research Council for Complementary Medicine: 60 Great Ormond Street, London WC1N 3JF

" Natural Health Network: 2-4 Hardwicke Road, Reigate, Surrey RH12 9HJ

ОСНОВНОЙ КОНТАКТ ДЛЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ

Jackie Wootton, M.Ed.

Alternative Medicine Information

Факс: (001) 301 340-1936

Email: jackiew@clark.net

Сайт: http://www.clark.net/pub/AltMedInfo/

ГЛОССАРИЙ

Агонист/Антагонист - Термины из фармакологии, относящиеся к двум противоположным действиям, связанным со связыванием лиганда с его рецептором. В случае лиганда, который является агонистом, соответствие между лигандом и рецептором идеально, и за связыванием следует передача сигнала клетке. В случае антагонистов возникает иная ситуация, которая, хотя и значительно реже, представляет огромный интерес с точки зрения разработки лекарств и терапии. В этом случае лиганд достаточно хорошо подходит к рецептору, чтобы связываться с ним и блокировать другой лиганд (например, агонист), но недостаточно хорошо, чтобы активировать рецептор и тем самым передать сигнал клетке. Как правило, антагонист это экзогенный лиганд, синтезированный в лаборатории, хотя существуют примеры того, как природа создала антагонисты для своих собственных агонистных препаратов. Занимая рецептор и предотвращая это с агонистом, антагонист потенциально способен блокировать определённые вредные эффекты. Примером является антагонист налоксон, который при введении людям с передозировкой опиатов способен почти мгновенно обратить вспять эффекты передозировки. Многие современные фармацевтические исследования направлены на создание антагонистов для блокирования действия гормонов. Тамоксифен является одним из таких гормональных антагонистов, который был разработан для блокирования действия эстрогена в организме у женщин с раком молочной железы.

Аминокислоты Аминокислоты это органические соединения, которые являются строительными блоками белков и более мелких пептидов. Название кислот происходит от корня амин, что означает производный от аммиака. С точки зрения структуры, каждая аминокислота имеет по крайней мере одну карбоксильную (COOH) группу. Аминокислоты соединяются в длинные цепи, аминогруппа одной аминокислоты соединяется с карбоксильной группой другой. Связь известна как пептидная связь, а цепь аминокислот известна как полипептид. Белки это крупные, естественно встречающиеся полипептиды.

Аналог - Структурный производный препарата, который часто отличается от него одним элементом и который из-за этого различия может иметь желательные свойства, отсутствующие в исходном соединении, такие как сила действия, стабильность или антагонистическая активность.

Антитело - Крупная белковая молекула, выделяемая B-лимфоцитом. Каждое антитело от данной клетки уникально и специфично для одного антигена. В совокупности миллионы различных антитело-продуцирующих клеток организма обеспечивают широкую способность распознавать и уничтожать почти безграничное разнообразие антигенов. То, как это происходит и как это нарушается при некоторых заболеваниях, было одним из главных вопросов молекулярной иммунологии и теперь хорошо изучено.

Антиген - Вещество, которое при попадании в организм распознаётся либо B-клетками, что приводит к стимуляции выработки антител, либо T-клетками, что приводит к клеточному иммунитету. Антигены включают токсины, бактерии, чужеродные клетки крови и клетки трансплантированных органов.

Артефакт - Ошибка в исследовательском эксперименте. Как правило, артефакт выявляется, когда по-разному разработанные проверки гипотезы дают противоречивые результаты, что говорит о том, что одна из них включила в себя какую-то ошибку.

Анализ - Каждое экспериментальное достижение требует обнаружения и количественной оценки изменений в изучаемой системе. Следовательно, необходимо часто впервые создать средства для проведения этих определений. Эта исследовательская методология называется анализом, и, поскольку цель состоит в том, чтобы он был одновременно точным и воспроизводимым (это означает, что информация верна и что другие смогут его выполнить), анализ можно уподобить рецепту.

Атом - Единица материи, наименьшая единица элемента, обладающая всеми характеристиками этого элемента и состоящая из плотного центрального положительно заряженного ядра, окружённого системой электронов. Молекулы состоят из атомов.

Аксон - Обычно длинное отросток нервного волокна, который обычно проводит импульсы от тела нервной клетки.

Белок - Сложная органическая макромолекула, состоящая из одной или нескольких цепочек аминокислот. Белки являются фундаментальными компонентами всех живых клеток и включают многие вещества, такие как ферменты, гормоны и антитела, необходимые для правильного функционирования организма.

Вазоактивный интестинальный пептид (VIP) 28-аминокислотный пептид, впервые идентифицированный из экстрактов кишечника. Он выполняет множество функций, включая действие в качестве гормона роста для T4-лимфоцитов и для определённых нейронов мозга. Он также играет роль в пищеварении, эрекции полового члена и регуляции кровяного давления.

Вегетативная нервная система - Две основные ветви вегетативной нервной системы, исходящие из спинного мозга, контролируют непроизвольные, бессознательные действия гладких и сердечных мышц и желёз, и они действуют противоположно друг другу. Одна ветвь известна как симпатическая система, и нервы, контролирующие её, находятся в грудном и поясничном отделах спинного мозга. Симпатическая система в основном использует нейромедиаторы адреналин и норадреналин для мобилизации организма в реакции бей или беги в чрезвычайных ситуациях. Парасимпатическая система, расположенная в черепном и крестцовом отделах спинного мозга, использует передатчик ацетилхолин для расслабления тела.

ХЦК Холецистокинин пептидный секрет поджелудочной железы, регулирующий выделение пищеварительных ферментов и ощущение насыщения.

Глиальная клетка - Любая из не-нейрональных составляющих клеток мозга или периферической нервной системы. Считается, что глия в целом поддерживает функции нейронов. Специализированная иммунная клетка, происходящая из моноцита, это микроглиальная клетка, которая функционирует как часть иммунной системы мозга. Подавляющее большинство (около 90 процентов) клеток мозга составляют глия, а не нейроны.

Гомеостаз - Способность или тенденция организма или клетки поддерживать внутреннее равновесие путём регулирования своих физиологических процессов.

Гормон - Вещество, обычно пептид или стероид, вырабатываемое одной тканью и переносимое кровотоком к другой для осуществления изменения физиологической активности, такой как рост или метаболизм. Те же проблемы номенклатуры, которые ограничивают применимость таких терминов, как нейропептид или цитокин, применимы и здесь.

Дендрит - Ветвящееся протоплазматическое отросток нервной клетки, который проводит импульсы от соседних клеток внутрь, к телу клетки. Один нерв может иметь много дендритов.

Инсулин - Крупный пептидный секрет поджелудочной железы, который действует гормонально, то есть связываясь со специфическими рецепторами на других клетках, основная функция которых контроль уровня глюкозы в крови. Инсулин и связанные с ним пептиды также хорошо известны своим действием как факторов роста, то есть они индуцируют и поддерживают деление многих типов клеток.

Клетка - Наименьшая структурная единица организма, способная к независимому функционированию, состоящая из одного или нескольких ядер, цитоплазмы и различных органелл, окружённых полупроницаемой клеточной мембраной. Клеточные рецепторы расположены в этой мембране, где они доступны для связывания с различными лигандами, находящимися во взвешенном состоянии во внеклеточной жидкости, которая омывает все клетки и служит для транспорта различных питательных веществ, продуктов жизнедеятельности и информационных веществ.

Лейкоцит Белая кровяная клетка, общий термин для лимфоцитов, моноцитов и других клеток иммунной системы и системы защиты хозяина.

ЛГРГ - Один из общего класса гонадотропных гормонов, этот лютеинизирующий гормон-рилизинг-гормон способствует овуляции и созреванию яйцеклеток. При высвобождении в мозге ЛГРГ вызывает поведение, связанное со спариванием (лордоз), у мелких животных и, вероятно, у людей тоже. Он родственен альфа-фактору спаривания, который способствует половому размножению у примитивных организмов, известных как дрожжи. Это намекает на эволюционное сохранение функции (поведения), объединяющее самых простых и самых сложных организмов.

Лиганд - От лат. ligare то, что связывает (тот же корень, что и у слова религия). Любая из множества мелких молекул, которые специфически связываются с клеточным рецептором и тем самым передают информационное сообщение клетке.

Лимбическая система - Лимбическая система включает несколько структур мозга, связанных с памятью и эмоциями. Эта связь была впервые замечена нейрохирургом Уайлдером Пенфилдом (1891-1976) во время операций на людях, страдающих необычным типом припадков, во время которых у них были яркие слуховые и зрительные галлюцинации ранее пережитых событий. Их опытные галлюцинации можно было воспроизвести, стимулируя поверхность височной доли мозга. За последние несколько десятилетий было выдвинуто несколько теорий о том, какая часть мозга контролирует эмоции. Гипоталамус, лимбическая система и миндалевидное тело все они предлагались как центры эмоционального выражения. Такие традиционные формулировки рассматривают только мозг как важный для эмоциональной экспрессивности и как таковые являются, с точки зрения моих собственных исследований, слишком ограниченными. С моей точки зрения, эмоции это то, что связывает тело и разум в тело-разум.

Лимфоцит - Клетки, образующиеся в лимфоидной ткани (лимфатических узлах, селезёнке, тимусе и костном мозге), составляют от 22 до 28 процентов всех белых кровяных клеток в крови нормального взрослого человека. Они функционируют в развитии иммунитета и включают два специфических типа: B-клетки и T-клетки. B-лимфоциты являются источником антител, а T-лимфоциты отвечают за иммунитет к опухолям, вирусно-инфицированным клеткам, различные реакции гиперчувствительности (аллергии, ядовитый плющ) или отторжение трансплантированных органов. Подмножество T-клеток, известное как T4 или CD4, уязвимо для заражения вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ) причиной СПИДа. Группа лимфоцитов отвечает за способность иммунной системы отличать своё от чужого. Фактически, теперь известно, что иммунная система программируется вскоре после рождения, чтобы узнать, что является своим, а всё остальное затем определяется как не-своё (чужеродное).

Лобная кора/передний мозг - Кора это внешний слой серого вещества, покрывающий поверхность полушарий головного мозга. Лобная часть коры, наиболее недавно эволюционировавшая из структур мозга, расположена наиболее спереди (за лбом) и присутствует только у приматов, таких как мы. Она содержит нейронные центры, необходимые для понимания и производства речи, для концептуализации и абстракции, для суждения и для способности человека размышлять и осуществлять контроль над своей жизнью.

Молекула Мельчайшая частица, на которую элемент или соединение может быть разделено без изменения его химических и физических свойств. Молекула состоит из нескольких, возможно, многих атомов.

Моноцит/макрофаг Клетка иммунной системы, образующаяся из предшественника в костном мозге, циркулирует в крови в течение нескольких дней, прежде чем мигрировать в ткани по всему телу, включая мозг, где она созревает и дифференцируется (то есть приобретает дополнительные функции и способности к обеспечению иммунитета) в макрофаг или микроглиальную клетку. Контролируемые хемотаксическими пептидными информационными молекулами, макрофаги относятся к клеткам, которые быстро реагируют (в течение нескольких часов или дней, а не недель) на травмы, повреждения и инфекции. Они играют важную роль в восстановлении и заживлении ран, поглощая и переваривая мусор (мёртвые клетки). Но сами по себе они не обладают способностью распознавать специфические патогены. Это ключевая особенность, которая отличает их от лимфоцитов.

Нейрон - Любая из импульсопроводящих клеток, составляющих головной мозг, спинной мозг и нервы, состоящая из ядросодержащего тела клетки с одним или несколькими дендритами и одним аксоном. Также называется нервной клеткой. Нейроны обычно связывали с функционированием мозга, но их присутствие в тесной связи с иммунными клетками тканей является явным доказательством того, что они опосредуют взаимодействия мозга и иммунной системы.

Нейропептид - Любое из почти 100 малых пептидных информационных веществ, первоначально описанных как нейрональные секреты. Более поздние наблюдения, что лимфоциты и моноциты как выделяют, так и реагируют на нейропептиды, сделали этот термин несколько неточным, и иммунологи предпочитают такие термины, как цитокин или хемокин, но нейроучёные до сих пор обычно используют термин нейропептид.

Нейромедиатор - Химическое вещество, такое как ацетилхолин или дофамин, которое передаёт нервные импульсы через синапс.

Околоводопроводное серое вещество/ PAG - Область ствола мозга, состоящая из нейронов и волокон, окружающая водопровод (заполненное жидкостью пространство) в верхней части спинного мозга в стволе мозга. Функционально она служит узловой точкой, обогащённой пептидными рецепторами, и обрабатывает восходящую сенсорную информацию, поступающую в мозг от конечностей. Как таковая она является ранней станцией, через которую могут регулироваться болевые и другие перцептивные пороги.

Пептид - Любое из различных природных или синтетических соединений, содержащих две или более аминокислот, связанных карбоксильной группой одной аминокислоты и аминогруппой другой. По определению, полипептиды это более крупные пептиды, обычно содержащие более 100 аминокислот. Но они меньше белков, которые могут иметь 200 или более аминокислот, а также другие присоединённые молекулы, такие как сахара или липиды.

Периферическая нервная система это система нервов, которая связывает головной и спинной мозг (то есть центральную нервную систему) с остальным телом человека. Периферические нервы состоят из черепных нервов (12 пар), спинномозговых нервов (31 пара) и вегетативных нервов (симпатических и парасимпатических), которые распределены по гладким мышцам, сердечной мышце и железам. Черепные нервы и спинномозговые нервы, иногда вместе называемые черепно-спинномозговыми нервами, бывают трёх типов: сенсорные (или афферентные), моторные (или эфферентные) и смешанные (содержащие как сенсорные, так и моторные волокна). Сенсорные нервные волокна несут импульсы от сенсорных рецепторов к центральной нервной системе. Моторные нервные волокна несут импульсы от центральной нервной системы к мышцам и железам. Все спинномозговые нервы и большинство черепных нервов являются смешанными нервами, содержащими как моторные, так и сенсорные волокна. Симпатические и парасимпатические нервы контролируют непроизвольные функции например, дыхание и сердцебиение.

Питоцин - Синтетическая версия пептидного гормона окситоцина. Используется в фармакологии для стимуляции родов.

(ПНИ) Психонейроиммунология - Термин, введённый в начале восьмидесятых для подчёркивания и поощрения исследований, междисциплинарных по своей направленности, которые пытаются понять, как психическая (психологическая) функция влияет на иммунологическую активность, опосредованную через традиционные нейронные связи. Нейроиммуномодуляция ещё один вариант термина, в котором психика (psycho) включена (подразумевается) в нейро.

Рецептор - Молекула, обычно белок или группа белков, закреплённая во внешней клеточной мембране с участком, доступным для внешней среды, который связывается с лигандами, такими как гормоны, антигены, лекарства, пептиды или нейромедиаторы всеми теми лигандами, которые я называю информационными веществами. Рецептор является ключевым игроком в коммуникационной сети тела-разума, поскольку только когда рецептор занят лигандом, информация, закодированная в информационных веществах, может быть получена. Именно на рецепторе происходит самая ранняя обработка информации, поскольку фактический сигнал, который рецептор передаёт клетке, может модулироваться действием других рецепторов и их лигандов, физиологией клетки и даже прошлыми событиями и воспоминаниями о них.

Синапс - Соединение, через которое нервный импульс проходит от окончания аксона к нейрону, мышечной клетке или железистой клетке.

Средний мозг - Мезэнцефалон. Префикс мезо, означающий средний, описывает положение поверх ствола мозга, под корой (внешним покровом). Ствол мозга (продолговатый мозг, варолиев мост и средний мозг) содержит ретикулярную формацию сложную структуру, которая объединяет многие отдельные сенсорные и моторные функции. Ретикулярная формация также влияет на общие уровни сознания, включая циклы сна и бодрствования. Мезэнцефалон связан с более сложными функциями сенсомоторной обработки.

Ствол мозга - Самый низший и самый ранний из эволюционировавших центров мозга, также известный как рептильный мозг. Он находится в основании черепа, глубоко под корой, наверху спинного мозга. Он отвечает за такие вегетативные действия, как дыхание, выделение и регуляция температуры тела.

T4-рецептор (CD4) Молекула на поверхности клетки, которая характерна для определённых T-лимфоцитов, имеющих хелперные (помогающие) функции. Когда молекула T4 активируется, она сигнализирует клетке о необходимости выполнить свою программу, которая заключается в секреции различных молекул, которые затем действуют на другие клетки, чтобы помочь им выполнить фактические задачи иммунитета, такие как уничтожение вирусно-инфицированных клеток или опухолей.

Стероиды - Жирорастворимые (липидные) органические соединения, которые естественным образом встречаются в растительном и животном мире и играют многие важные функциональные роли. Стероиды весьма разнообразны и включают такие молекулы, как холестерин, все половые гормоны и гормоны коры надпочечников (кортикостероиды). Половые гормоны необходимы для многих аспектов репродукции и половой функции, в то время как адренокортикальные гормоны в первую очередь влияют на метаболизм углеводов и белков. Гормональные стероиды действуют через рецепторы, расположенные не на поверхности клетки, а глубоко внутри, в ядре, где они регулируют транскрипцию различных генов. В этом отношении они отличаются от нейромедиаторов и пептидных информационных веществ, которые действуют быстро на рецепторы на поверхности клетки.

Фермент - Крупный пептид, следовательно, белок, функция которого катализировать химические реакции в биологических системах со скоростями во много сотен и тысяч раз быстрее, чем это было бы возможно без него. Ферменты могут как создавать более крупные молекулы, так и разрушать их на более мелкие части, тем самым перестраивая ткань тела. Но наиболее интересны ферменты, которые контролируют/регулируют действия клеточных механизмов.

Хемокин - Термин, представляющий собой гибрид хемотактический и цитокин, для описания ключевого биологического эффекта этих пептидов, который заключается в вызывании хемотаксиса специфических иммунных клеток. Нейропептиды, такие как VIP, энкефалин или вещество P (чтобы назвать несколько примеров), также являются специфическими хемоаттрактантами для некоторых иммунных клеток, но не считаются хемокинами, поскольку термин применяется только к более крупным пептидам, содержащим около 70-80 аминокислот. Это приводит к несколько неточной номенклатуре, так как термин слишком ограничителен, что не редкость в быстро расширяющейся области исследований. В 1996 году хемокиновые рецепторы были широко признаны за их функцию рецепторов ВИЧ, и было показано, что хемокиновые пептиды блокируют репликацию ВИЧ. Примерно десятью годами ранее нейропептиды, связанные с VIP (см. Пептид Т), были первыми пептидами, описанными как лиганды для рецепторов ВИЧ. Эти результаты открыли новые возможности для лечения, направленного на блокирование вирусных рецепторов.

Хемотаксис - Способность клеток, включая бактерии и другие одноклеточные организмы, двигаться к химическому стимулу. Поскольку клетки будут двигаться (хемотаксировать) к более высоким концентрациям стимула, его контролируемое высвобождение позволяет ему служить хемотаксическим медиатором, рекрутируя клетки в специфические участки тела, где они нужны, когда они нужны.

Центральная нервная система - Нервная система высших организмов, состоящая из головного и спинного мозга.

Цитокин/хемокин - (интерлейкин, лимфокин) Всего десять лет назад было идентифицировано множество небольших молекул, которые опосредовали межклеточную связь между иммунными клетками и другими клетками и системами организма. Каждая лаборатория давала название молекуле, которую она исследовала, обычно основываясь на той функции или активности, которую исследователи могли ей приписать. В конце концов, после того как факторы были очищены, было признано, что многие лаборатории изучают одни и те же молекулы. Были предприняты попытки систематизировать номенклатуру, и, поскольку идентификация этих мощных биологических медиаторов остаётся предметом интенсивных исследований, этот процесс продолжается. Например, некоторое время название интерлейкин использовалось, чтобы подчеркнуть межлейкоцитарную природу информационного потока, а лимфокин был гормональным секретом лимфоцита. Однако, как только эти концепции были установлены и изложены, стало ясно, что такая коммуникация не исходит исключительно из лимфоцитов и не ограничивается лимфоцитами. Был введён более общий термин цитокин, а хемокин подчёркивает, что некоторые цитокины вызывают хемотаксис. См. также лейкоцит.

Эндогенный - Происходящий или произведённый внутри организма, ткани или клетки. Противоположность экзогенному.

Энкефалин - Собственный морфин мозга (от греческого в голове), пятиаминокислотный пептид, который связывается с опиатным рецептором, вызывая, среди прочего, аналгезию или эйфорию, связанную с физическими упражнениями (кайф бегуна).

Экзогенный - Происходящий или развитый вне организма; имеющий внешнюю причину.

Поддержать автора перевода при желании можно по тел. +7-916-467-77-00