Ах, в иные тогда времена,
Колдовала земля с небесами.
И звенели тогда стремена,
Поедались сыры с колбасами.

Позабыты Герасим с Муму,
И сидят они в лодке Мазайской.
Змей живёт по своём по уму,
Он летит по стране, кажись райской.

Лишь девицы, увидеть Луну,
Выходили - и статной походкой,
Змей хватал из них тут же одну,
И дышал он на витязей водкой.

Как сверкал, как слепил и горел,
Его панцирь под полной луною,
И серебряный клёкот летел
Аки звон, и над Русью ночною.

"Я красавиц, таких лебедей,
С белой кожей такою молочной,
Не встречал," клялся этот халдей,
И на ставке, очередной-очной.

"Но ещё не одна не была,
Во дворце моём пышном в Лагоре.
Умирают они, а тела,
Хороню, с помощью дяди Бори.

Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им, безумным, дороже,
Чем в объятьях моих, столь лихих,
И в Лагоре, на княжеском ложе?

И порой мне завидна судьба
Пастуха со его белой дудкой.
У него есть и чум, иль изба,
И супруга с ребенком-малюткой!"

Услыхав эту песню, Яга,
На избушки крыльцо выходила.
Обнажала свои да рога,
Прогоняла сего крокодила.