Страсти прирожденных преступников -- любовь, страсть к игре, к лакомой еде отличаются необузданностью, непостоянством и насильственностью. Даже благородные чувства и влечения у многих из них принимают болезненный характер и отличаются неустойчивостью. Из изысканий мэтра Ломброзо о преступной сути человека.
За телом явились в полночь. Добрейший доктор, потребив сливовицы - сугубо для успокоения расшатавшихся нервов - задремал в ожидании и был разбужен настойчивым, если не сказать, наглым стуком. Сперва он разозлился: приличные люди в подобное время спят и не мешают снам других приличных людей, но тут же вспомнил, где находится и по какой причине.
Натянув парик, благоразумно повешенный на крюк - вещь дорогая, качественная, а ну как помялась бы ненароком? - доктор одернул жилет, взбил кружевное жабо и лишь после этого поспешил навстречу гостю. Старый раб, служивший привратником скорей из жалости, нежели из действительной на то необходимости, ворота открыл.
Гость был высок и обладал мезоморфной телесной конституцией, которая весьма свойственна людям, склонным к насилию. Большое туловище и широкая грудь его свидетельствовали об агрессивном типе личности. Выдающаяся вперед челюсть и высокий лоб, а также оттопыренные уши - доктор испытал огромнейшее желание ощупать череп гостя, не сомневаясь, что отыщет за левым ухом бугор разрушения - довершали портрет. Доктору случалось и прежде видеть этого человека, но не так близко. И страх сменился жаждой познания. В трактате, почти уже завершенном, остро не хватало изюминки.
- Добрый день, Ваше Сиятельство, - произнес доктор приветливо, ласково.
Всем известно, что личности с ограниченным мышлением более чувствительны к тону, нежели к словам, которые произносятся.
- Ночь на дворе.
Тан Акли проявил вполне ожидаемую неучтивость. И доктор поздравил себя с тем, что его изначальные выводы верны: предопределяющую роль в формировании личности играет происхождение. Раб обречен оставаться рабом, даже если ему дать свободу. А титул не способен скрыть недостатков духа, равно как нарядная одежда не скроет телесного уродства.
Фраза так понравилась доктору, что он повторил ее дважды, опасаясь забыть.
- Где тело? - весьма грубо поинтересовался Урфин. - Тамга? Вскрытие проводилось?
Двигался он резко, порывисто. И это вновь же являлось свидетельством скрытой агрессии.
Восхитительный экземпляр!
Уникальный в своем роде.
Доктор с умилением наблюдал за тем, сколь внимательно тан Акли осматривает тело. В действиях его не было аристократичной брезгливости, напротив, гость был дотошен и весьма умел. Он сам провел вскрытие, действуя быстро, профессионально, что говорило о выдающихся для раба умственных способностях. Вероятно, на развитии их благотворно сказалось общение с Их Светлостью и прочими истинно благородными людьми.
Да и размер черепа у тана весьма внушительный. Жаль, что не выйдет заглянуть внутрь. Доктор исследовал множество мозгов, выявляя те тончайшие отличия, которые позволили бы провести черту и разрешить давний спор о неравенстве людей; но этот мозг уникален...
Тан Акли, мысленно уже разложенный на соседнем столе - это был бы подарок науке! - разглядывал запястье мертвой шлюхи.
- Угля принесите, - велел он. - Черного.
Угольной пылью он покрыл кожу, а затем извлек из кармана сверток - кусок ягнячьей шкуры и некий флакон. Сбрызнув шкуру - до доктора донесся резкий запах нашатыря - Урфин прижал ее к запястью.
- Кто занимается расследованием?
Только теперь он обратил внимание на доктора. И под взглядом тана оказалось крайне неуютно. Согласно выкладкам мэтра Ламброзо, подобный взгляд был характерен для типа убийцы. Орлиный нос тоже имелся в наличии. И нервные зауженные ноздри.
- Расследованием чего? - доктор раскрыл ладони, обратив их внутренней стороной к гостю. Подобный жест вызывал у примитивных особей инстинктивное доверие.
- Ее смерти.
- Это несчастный случай.
Урфин повел шеей, вцепился пальцами в воротничок, словно тот был тесен. Наверняка, эта одежда ему непривычна и оттого раздражает.
- Мэтр, - в его устах звание звучало насмешливо. - Эту несчастную забили до смерти.
- Случается.
- Конечно. Но я хочу знать, как и почему это случилось. И кто за это ответит. Она заслуживает справедливости. И достойного погребения. Купите ей красивое платье. И хорошее место на кладбище.
Доктор отметил способность к сочувствию, хотя вряд ли осознанную. Животных тоже печалит смерть собратьев по стае.
Урфин выложил на стол кошель.
- Надеюсь, вас мне не придется контролировать? - вопрос был задан так, что мысль присвоить деньги умерла не рожденной.
- Будьте уверены, я обо всем позабочусь.
Их Сиятельство хмыкнули и вернулись к телу. Нет, нельзя упускать подобный случай... но как изложить просьбу, чтобы не задеть? Тонкие пальцы тана выдавали его исключительную чувствительность, что в совокупности с низким происхождением складывалось в натуру мнительную и мстительную.
Одним движением Урфин сорвал с запястья лоскут кожи и прикрыв вторым, аккуратно свернул. Сверток отправился во внутренний карман куртки. Затем столь же деловито он срезал полоску кожи с мертвой женщины, и снова отправил в карман.
- Ваша Светлость, - доктор все же осмелился обратиться. - Не будете ли вы столь любезны оказать мне помощь в моей... в моем исследовании.
- Как?
- О! От вас потребуется лишь уделить мне толику вашего драгоценного времени! Я не причиню вам боли, но лишь сделаю кое-какие замеры... головы.
- Зачем?
Подозрительность в высочайшей степени. Сказать правду? Правда отпугнет.
- Я пытаюсь найти общие черты в людях одаренных с тем, дабы использовать впоследствии для поиска одаренных людей. К примеру, размеры головы, расстояние между глазами...
Думал Урфин недолго.
- Хорошо. Измеряйте.
И все-таки раба, пусть даже бывшего, легко обмануть.
- Знаете, мэтр, - тан Акли закрыл глаза, верно, не желая видеть инструмент, - мы с вами весьма похожи в любви к... науке.
Это, конечно, вряд ли, ведь интерес доктора является естественным продолжением развития и самосовершенствования его разума, что свойственно лишь избранным людям.
- ...но к счастью, мне было кому совесть вправить. Надеюсь только, что не опоздали.
- Труд раба стоит ничтожно мало, - Кайя был до того серьезен, что меня подмывало поцеловать его. Кстати говоря, подмывало давно и упорно, совесть моя сдавала позиции, осыпаясь, как песчаная платина под напором воды. Удерживало исключительно понимание, что тонкая натура мужа этакой вольности не перенесет.
- Возьмем, к примеру, это платье... Представь, что ты шила его.
Представляю. Воображение у меня работает. Сижу я, значит, вечерком, шью себе платье, тыкаю иголкой в твердую ткань. Песенку напеваю... напеваю, напеваю и понимаю, что шить мне долго. Вручную если... да я скорее голой гулять пойду.
- Или заплатила тому, кто умеет шить, - улыбка Кайя подсказывает, что направление моих мыслей понято им верно. - Обменяла свои деньги на его труд. А теперь представь, что труд принадлежал не ему, но человеку, которому не надо платить. Достаточно предоставить кров и еду.
- Это нечестно.
Я понимаю, о чем он говорит и, пожалуй, лучше, чем Кайя предполагает. Бесплатная рабочая сила. Ну не бесплатная, а сверхдешевая. Такая, которую можно заставить работать не восемь часов, а десять, двенадцать, четырнадцать...
Сколько стоит раб?
О, в отчетах имеется полная информация. Но пока для меня эти цифры безлики. Полтора золотых - это больше или меньше стоимости платья? Наверняка, меньше, но насколько?
Продать платье? Купить раба и отпустить на волю?
Сто рабов?
Двести?
Да хоть бы тысячу, но проблему это не решит. Бумажные колонны - лучшее тому свидетельство.
- Когда ты печалишься, ты тускнеешь, - Кайя накрывает мою ладонь. - Не надо, сердце мое. Я тогда теряюсь.
- Тускнею?
- Сейчас ты яркая. Хотя вряд ли кто еще это видит.
А не переработали ли Их Светлость? Не похоже...
- Ты и раньше не прятала эмоции. Все прячут, а ты нет. Мне нравилось.
Вот значит в чем дело. Ну как я могла упустить из виду, что Кайя - эмпат? С другой стороны, упустила и упустила. Мне эмоций не жалко. Любопытно вот только.
- На что это похоже?
Если положить свою руку на его руку, то получится лестница рук.
- На темноту, в которой множество чудовищ и запертых дверей. За ними тоже встречаются чудовища. Точнее, двери открывают, чтобы чудовище выпустить. Кто будет хорошим делиться?
- Не знаю.
- Поэтому темно. Беременные вот светятся. Или еще дети. Только... я не могу к ним подойти.
- Почему?
- Иза, - он смотрит с укоризной, будто этот вопрос глуп. - Нельзя пугать беременных женщин и детей. А твоя дверь открыта. Даже не дверь... маяк? Звезда? Наверное, звезда. Очень яркая, особенно сейчас.
Мне хочется обнять его. Утешить, потому что я знаю - в темноте среди чудовищ страшно - но Кайя не из тех, кто поддается страху. Я просто беру и переворачиваю его руку - большая и неуклюжая, с грубоватой кожей и старыми мозолями. За темными линиями мураны прячутся все те же мелкие шрамы, как будто кожу терли на терке.
- Откуда это? И на голове? Позволишь?
Отпустив руку, я встаю. Кайя вздрагивает от прикосновения и замирает. Зайка моя десятипудовая. Шрамы, как я и предполагала, прятались в волосах.
А волосы жесткие, колючие, если провести против шерсти.
- И за ухом почеши, - Кайя склоняет голову. - Если обещала.
- Я не тебе, я коту.
- Я за него.
Ну да... конечно. Затылок весь на рубцах. И вмят с одной стороны, точно проломан.
- Меня заперли, - объяснение краткое, и Кайя застывает. Ему неприятны прикосновения к шрамам или воспоминания? - Мне надо было выбраться.
- И ты долбил головой стену?
- Да. Руки были связаны.
Твою ж мать... кто посмел сотворить такое с моим мужем?
- Просто был еще молодой. Вот шрамы и остались.
- Насколько молодой?
Молчит. Мне, наверное, не следует затрагивать эту тему. Здесь, как посмотрю, множество тем, которые затрагивать не следует. Но как я тогда пойму, кто есть кто?
- Пятнадцать. Исполнилось.
Ничего себе подарок на день рожденья!
- Все закончилось хорошо, сердце мое. Все закончилось просто замечательно.
Вижу. И отступаю. Пока. Я выясню все. И не позволю больше его обижать. Большой, а глупый. В приливе нежности целую его в щеку.
- Иза... - какой очаровательно рокочущий голос. Не шоколад и не кофе, зеленый чай с липовым медом. Обожаю липовый мед. - Ты меня провоцируешь.
- Лучше заняться делом?
Кайя радостно кивает. А уши-то розовеют... уши я не трогала. Хотя, может, зря не трогала? В следующий раз непременно уделю им самое пристальное внимание. Раз уж обещала.
- Я не могу запретить рабство, - Кайя упорно избегает смотреть в мою сторону.
Сам виноват. Дразнил? Дразнил. Вот пусть на собственной шкуре ощутит, каково это. У меня тоже привилегии имеются. И права.
- Выкупать всех с тем, чтобы отпустить на волю бессмысленно. Привезут новых. Остается одно: сделать рабский труд менее выгодным. Все начинается с того, что раб должен отработать деньги, затраченные на его покупку. Цены сейчас высокие. После введения запрета об обращении пленных в рабство остались лишь два источника - суды и фермы.
- Запрета? - а вот это что-то новенькое. Мне казалось, что тут наоборот вселенская несправедливость цветет пышным цветом и плодоносит.
- Военный кодекс не так давно был пересмотрен. Протекторы согласились, что рабство противоречит принципам благородной войны, - Кайя запускает пятерню в волосы, нащупывая старые раны, точно проверяя, остались ли они на месте. - Продажа по суду...
Он вовремя вспоминает, что я не знаю, что такое продажа по суду, и уточняет:
- Преступники. Воры. Мошенники. Грабители. Иногда - убийцы. У нас нет тюрем. В первый раз человек продается на год или два с четко оговоренными условиями владения. Если же совершает преступление повторно, то рабство для него необратимо. Это дешевые рабы. Многие опасаются с ними связываться, но спрос есть. А вот фермы - это само по себе дорогое удовольствие.
- Фермы, - уточняю я, еще не зная, хочется ли мне знать про эти фермы. - Как для скота?
- Именно. Держат женщин. Нескольких произ... мужчин, - он очень вовремя поправляется. - И детей. От рождения до первой нормальной цены проходит лет десять-двенадцать. Это долго. И соответственно, имеет смысл лишь если конечная цена покроет все расходы.
В таком разрезе я над проблемой не думала. Я вообще над ней, если разобраться, не думала. То есть, знала, конечно, что рабство - это плохо и надо отменять, но техническая сторона процесса оставалась за кадром. Суд. Фермы... меня мутит, когда я думаю о том, что людей можно целенаправленно разводить. Это мерзко! И недопустимо.
Но полагаю, законно.
- Чтобы цену повысить, раба обучают. К примеру, вышивке. Или игре на музыкальных инструментах. Врачебному делу. Да чему угодно. Некоторых девочек воспитывают почти как благородных.
Я вовремя прикусываю язык, с которого готов был сорваться глупый вопрос. Кайя хмурится, и челюсть выдвигается вперед. Ему не по вкусу то, что происходит, в том числе собственное бессилие. Как я это понимаю? Не знаю, понимаю и все.
Я слышу его, но не словами, а... просто слышу и все.
- Они... стоят дорого. Никто не будет вредить имуществу, которое стоит дорого, - мой муж словно оправдывается. Перед кем? Передо мной? Или перед собой? - И с каждым годом - дороже.
Так, встаем. Руки за спину. Вид целеустремленный. Ну хотя бы пространства для движения хватает.
- Первый закон я смог провести семь лет тому. В Протекторате оказалось много людей, которые не имеют работы, потому что ее имеют рабы. Этих людей я должен был содержать.
Шаг строевой. И мне приходится поворачиваться, чтобы не упустить Кайя из виду.
- Но лорд-казначей крайне не любит тратиться, что и неплохо для казначея. Он поддержал предложение ввести налог с рабовладельцев.
А не тот ли это казначей, который по совместительству отец Ингрид? Как по мне - редкого сволочизма человечище. Ну да я предвзята.
- Три года назад я налог повысил...
Система понятна. Теперь раб должен отрабатывать не только стоимость, но и содержание, включая этот самый налог.
- ...в том числе ввел пошлины на ввоз и регистрацию...
Бюрократией по бюрократии? Оригинальный выход. Кайя остановился за моей спиной и вздохнул.
- Я думал, что во второй раз они мне точно в доверии откажут.
- Это как? Вроде импичмента?
- Что такое импичмент?
Я объяснила. Вообще сложно объяснять что-то Их Светлости, когда она возвышается над Нашей Светлостью и ея обозревает с высот.
- Похоже, - выносит вердикт Кайя.
- А разве ты не главный здесь?
А как же тирания и беспринципное самодержавие? Тем более в божественном-то исполнении? Скипетром по лбу, короной - по зубам? И плаха финальным аргументом?
- Главный, но... они могут не согласиться исполнять мое решение. И мои законы. Неподчинение одного - это измена. Неподчинение всех - это война. Совет был против нашей с тобой свадьбы, но он подчинится, потому что воевать из-за этого - глупо. А вот закон о рабах - другое. Это деньги и очень большие. Откажись его исполнять, и мне бы пришлось захватить каждый замок и каждый город, вырезать старшие ветви семей. И наново принять присягу у выживших. Или убить их тоже, до тех пор, пока не найдутся желающие присягнуть.
Гм. Жестко у них здесь. Конечно, я предполагала, что нотой протеста и гордым выходом лордов из состава Совета дело не ограничится, но вот чтобы настолько.
Да уж, до сборов подписей под открытым письмом с целью выразить негодование политикой правящей партии им еще эволюционировать и эволюционировать.
- Конечно, я могу это сделать, - вполне спокойно продолжает Кайя. И я опять проглатываю очередной вопрос. Да, Их Светлость круты немеряно. Пора бы усвоить. - Но ценой большой крови. Это неприемлемо.
- Они тебя шантажируют.
- Поверь, это взаимно. Главное - не давать рычагов давления. Пока я действую по закону, повода отказать мне в доверии нет.
О да, похоже Нашей Светлости прозрачно намекают, что дорогу здесь лучше переходить в строго отведенных для этого местах. И вообще правила местные выучить, чтобы ненароком не подставить Кайя. В моем неторопливом мозгу постепенно складываются кусочки мозаики.
- Вы из-за этого с Урфином ссоритесь?
Какое у него стало выражение лица! Одновременно и виноватое, и сердитое. И снова рука к шрамам потянулась. Может, просто зудят? Ну какого лешего я их трогала? Разбередила душу.
- Он... не хочет понять, во что мне обходятся его выходки.
В частности последняя, с чудесным появлением Нашей Светлости, которое привело в незамутненный восторг всю местную элиту.
- В позапрошлом году мы собирались запустить...
- Вы?
Он кивает и признается:
- Мне сложно со всеми этими законами разбираться. Я их знаю и соблюдаю, а вот чтобы как-то использовать - этого нет. У Урфина лучше выходит. Он вообще умнее меня. И проекты эти составлял так, чтобы выглядели... пристойно.
Кайя не выдерживает и наклоняется, щекой касаясь моей щеки. Ну вот, а про дела как же? Не то, чтобы я против...
- Ты просто ну очень светишься, - шепотом признается он. - Тебе не жалко?
Знала бы чего жалеть, пожалела бы. А так - пусть, если ему хорошо. Мне хочется, чтобы Кайя было хорошо, потому как подозреваю, что это состояние ему слабо знакомо.
- Мне надо бы говорить о цветах и пронзенных любовью душах, а не про все это д... эту грязь, - поправляется, хотя с первым термином я тоже согласна.
- А ты умеешь о цветах? И этих... пронзенных?
- Нет.
Врет наверняка. Но меня и предыдущая тема вполне устраивала.
- Мы собирались провести закон о праве на откуп. Цену устанавливал бы сам хозяин... для начала. Еще через год-другой признали бы за специальной комиссией право цены регулировать. И ввели бы займовую систему, чтобы любой мог перейти из полного рабства в откупное. Понимаешь?
Мне сложно понимать, когда он настолько близко. Но кажется, суть в том, что государство дает деньги человеку выкупиться из частного рабства в государственное.
- Откупник - это уже не совсем раб, но человек, который попал в затруднительное положение.
- Я... понимаю, - кажется, голос изменился. И теперь уже надо разобраться, кто кого провоцирует, а то сейчас не выдержу и... нет, попытки изнасилования психика Их Светлости точно не выдержит.
Кайя, верно, догадываясь о коварном моем замысле отстраняется, причем с явной неохотой. Ну и надо ему себя мучить?
Целомудренный какой. Вообще-то блюдение чести - это женское занятие, сродни вышиванию.
- Урфин попал в одну историю...
- С той эпидемией?
- Да.
Кратко. Резко. И я слышу эхо боли. Явно так слышу. Четко. Еще одна рана? Сколько их у Кайя? И почему никто не видит? Или видят, но плевать?
Но в целом понятно. Урфин вляпался. Совет разозлился. Проект пришлось убрать, чтобы не развязать ненароком гражданскую войну. И Кайя мучится совестью сразу по нескольким причинам. Этак они мне мужа до суицида доведут. Но кое-что осталось не выясненным.
- Те шрамы у него - это последствия... приключения?
- Как вы их...
Опа. Снова на "вы"? И боль меня оглушает. Ненадолго, но хватает, чтобы прочувствовать. Я вцепляюсь в руку Кайя и дергаю, приказывая:
- Садись.
Послушный какой...
- Когда я в себя пришла, то увидела. Он пол мыл, - я глажу ладонь, пытаясь сказать, что все хорошо. Я ведь тоже Бэтмен и могу внушать. Пусть бы внушить ему немного спокойствия. - Все хорошо.
- Все плохо, Иза. Вы...
- Ты.
- Ты, - повторяет Кайя. - Все равно ведь узнаешь.
Постараюсь во всяком случае.
- Это я сделал.
Что? Мне показалось, что я ослышалась. Нет, не ослышалась. Во взгляде Кайя - смертная тоска, и руки мертвеют, он точно закрывается от меня.
- Погибли многие. Совет потребовал наказания. По закону. Он был виноват. Он сам признался, что виноват и... и не сожалеет ничуть. Отвечать хотел... они бы обрадовались поводу. Уже ничего нельзя было исправить. Только не сделать еще хуже.
Суки. Что тут еще сказать.
- Я и поступил. По закону. Выпорол его. Как раба, понимаешь?
Самолюбие пострадало, так сказала Ингрид? И спина тоже. Но голова ведь цела.
- А потом к рабам и отправил, - это признание делается уже почти шепотом. - Теперь, что бы я ни сделал, на него никто иначе, чем на раба, не взглянет. Никогда.
И я получаю замечательную возможность убедиться, что мои способности - это скорее минус, чем плюс. То, что творится в душе Кайя - это не описать словами. Там такой затяжной личный ад, который мне не закрыть. Света не хватит. И я делаю то, что кажется мне разумным: забираюсь на колени и обнимаю Кайя. Мы просто сидим, но его боль постепенно отползает.
- Все хорошо... - я не произношу вслух ни слова, но он слышит. И наверное, в этом все-таки что-то есть. Кому, в конце концов, нужны гнутые подковы?
Ну или булавки.