Аннотация: Не считая повешенного, довольно мирная глава.
Глава 13. Переломы: раскол
В поисках приключений главную роль, как правило, играет совсем не голова... Из откровений бывалого путешественника.
Пришлый.
Определенно, пришлый и явился издалека. Выделяется среди рыбаков и одеждой, и говором, и какой-то неестественной уверенностью в собственной правоте. Хотя должен был бы слышать, что происходит с теми, кто нарушает закон.
Но у этих всегда самоуверенности больше, чем здравого смысла. И каждый думает, что уж он-то умнее прочих. Не попадется. Не поддастся. Сумеет озарить светом истины этот темный край.
Пришлый забрался на стол и поглядывал на прочий люд свысока. Плащ расправил, колпак красный на голову водрузил и, будто бы мало этого, ленточку к кафтану прицепил.
Еще немного и заговорит.
Пока же ждет, когда все, кому в трактир заглянуть случилось - а таковых ныне было много - смолкнут и обратят внимание на чужака.
В трактире он появился еще вчера, и Урфин решил задержаться на денек-другой. Когда еще получится этакого героя живьем увидеть? В естественной, так сказать, среде обитания.
Библиотека Ласточкина гнезда способствовала расширению кругозора.
Пришлый откашлялся.
- Собратья!
Голос у него был приятный.
- Я здесь, стою перед вами, безоружный и беззащитный...
...ну да, а кинжал в сапоге? Сунут неумело, выделяется и, сколь Урфин предполагал, приносит больше неудобств, нежели пользы. А вот свинцовые гирьки, вплетенные в длинную бахрому пояса , куда более привычны борцу за всеобщее равенство.
- ...ибо пришел я к вам с миром и словом!
Рыбаки гомонили. Переглядывались. Купец, оказавшийся в трактире случайно - видать, решил, что лучше клопы, чем затяжной дождь, под которым он мок последние несколько дней - помрачнел.
Купец шел издалека. И слышал подобные речи, а также видел, чего эти говоруны со здравомыслящими в общем-то людьми творят.
- Словом о равенстве и свободе! - человек воздел руки к потолку, слишком низкому, не рассчитанному на пафосные жесты. И пальцы скребанули по несущей балке.
Но разве такая мелочь могла остановить оратора?
И все-таки скучно.
Эту речь Урфин уже читал. В листовках, в газетах, которые попадались куда реже листовок, в донесениях... скучно. Предсказуемо. Но рыбаки слушают, и по лицам не понять, одобряют ли они это выступление, либо же ждут повода прервать его.
- Милая, - Урфин остановил девушку, которая и вправду была мила. Дочь трактирщика, своя среди своих, она держалась свободно и с достоинством, не суетилась, не лезла в глаза, намекая на продолжение знакомства. - Будь добра, принеси чернильницу и перьев.
- Бумага? - девушка ничуть не удивилась.
- Есть своя. А вот еще от свечи не откажусь.
Речь затянется часа на полтора. Как раз хватит времени, чтобы письмо написать. Девочка, наверное, соскучилась. И переживает.
Приятно все-таки, когда кто-то за тебя переживает.
Серебряная монетка стала неплохим подкреплением просьбы. И чернила с перьями появились тотчас, а свечей целых три подали. И гладкую доску с резной рамкой, что было не лишним, поскольку стол трактирный, испещренный шрамами, царапинами, мало подходил для письма.
Человек же ярко, красочно рассказывал о том, что все люди рождаются равными, и нет разницы между лордом и рыбаком, точнее есть - рыбак приносит пользу. Он работает в поте лица с утра до ночи, а лорд эту работу присваивает.
То же самое они говорили пахарям, овцеводам, пастухам, бортникам, подмастерьям в городах и ученикам, у которых не хватало денег, чтобы стать подмастерьями... и следовало признать, что в словах этих была своя правда. Может, оттого и слушали люди?
Здравствуй, драгоценная моя. Целую твои руки, умоляя простить за долгое отсутствие. Хотел бы поцеловать не только руки, а скажем одну очаровательную родинку на твоей груди, ту, что на звездочку похожа, ты ее еще так мило стесняешься... и поцелую, как только вернусь. Моя поездка невыносимо скучна. И если бы не дожди, я бы взял тебя с собой, хотя бы затем, чтобы теперь не мучиться от одиночества. Сейчас сижу в трактире и слушаю пафосный бред залетного умника, которому вздумалось облагодетельствовать человечество. Если бы ты знала, как они мне надоели! Лезут и лезут... знают же, чем грозит им появление на наших землях, но все равно лезут. Чего ради? Идейные. И с ними даже разговаривать невозможно, потому что они не слышат ничего, что расходится с их собственными представлениями об устройстве мира. Я уже и не пытаюсь переубеждать - пустая трата сил. Рецепт от этой заразы один, как бы ни печально было это сознавать. В остальном, конечно, все хорошо. На Мальхольде дал разрешение корчевать лес. Часть оставят себе на общинный дом. С крестьянами тоже сложно. Довольно долго пришлось втолковывать, почему община вообще должна принимать пришлых. Порой меня поражает человеческая слепота. Сами шепчутся о войне, но ничего не делают, чтобы эту войну пережить. Мне приходится уговаривать их делать запасы! А про чужаков и вовсе речи нет. Вдруг да не придут, что потом с домом делать? Уверил, что придут. И пригрозил поркой. Помогает лучше аргументов. Оставшийся лес пойдет по реке, на Ташере его используют. А земли засеем рожью. В этих местах она растет лучше. Старосты, правда, пытались убедить меня, что лен - выгоднее, но потом нам удалось прийти к соглашению. Уверяю, никто сильно не пострадал. Нет, розги в определенных случаях - незаменимый довод. Проинспектировав Шевич, помнишь, я тебе показывал этот городок на карте? - вынужден признать, что большей дыры не видывал. Здешний градоправитель совершенно заворовался и обнаглел. Обозвал меня изменником и пригрозил, что выдаст Совету. Я его повесил, а имущество конфисковал в пользу казны. И упреждая твое негодование, скажу: эта смерть спасет многие жизни тем, что следующий градоправитель десять раз подумает, прежде чем воровать. Стены города разваливаются. Колодцы нуждаются в чистке. Амбары пусты. И если случится осада... хотя какая осада? Ворота от пинка развалятся, а стража разбежится. Вот я и засел на две недели, пытался хоть что-то исправить. Пообещал вернуться к лету. Быть может, ты захочешь поехать со мной? Я понимаю, что у тебя тысяча собственных забот, но я действительно очень по тебе скучаю. Да и людям полезно увидеть леди Дохерти... да, я знаю, что ты до сих пор не привыкла к этому титулу, впрочем, как и я сам, но сейчас именно мы представляем семью. И все равно скучаю. Получил весточку от дяди. Мюррей готов отдать нам излишки зерна по бросовым ценам. И на следующий год увеличит площади под посев. С северянами тоже получилось договориться, они, пожалуй, единственные понимают, чего ждать. Хуже всего с центральной частью. Дядина чистка на шаесских плавильнях еще жива в памяти, но Кишар всегда отличался вольнодумством. И по слухам литейщики открыли цех. Если остался хоть кто-то, кто знает, как лить пушки, нам придется туго...
-...восстановить справедливость! - пришлый перешел на крик. - Гнев народа, искалеченного, изломанного, будет страшен! И не найдется того, кто устоит перед этим гневом.
Проклятье, с мысли сбил.
А мысль была не то, чтобы важной, скорее интересной. Урфину хотелось ею поделиться.
- Народ уничтожит всех! И угнетателей. И приспешников... - пришлый медленно повернулся к купцу и уставился на него немигающим взором. - Тех, кто пользуясь безнаказанностью, тянул жилы из рабочих людей...
Купец поднялся, медленно и явно намереваясь ответить.
Рука пришлого скользнула под плащ.
Словом вооружен, значит...
...провокатор хренов.
- Милая, пригляди, будь добра, - Урфин решил, что драка этому месту на пользу не пойдет. И рыбаки - народ действительно полезный. Пусть ловят рыбу. Сушат. И везут в Шевич. Или в любой иной город. Там будет, где хранить до поры, до времени.
Чутье подсказывало, что когда это самое время наступит, то сушеная рыба придется весьма кстати.
- Посмотрите на него! - пришлый был рад появлению добровольной жертвы. - На руки, которые никогда не знали тяжкого труда... на его одежду, которая стоит больше, чем каждый из вас за год зарабатывает. На его сытую харю...
- Заткнись! - купец сжал кулаки, сдерживаясь из последних сил.
И ведь понимает, что нарочно его злят, а устоять не способен.
Знакомо.
Хорошо, что Урфин поумнел и научился себя сдерживать. Он и сейчас спокойно прошел мимо людей, которые сами расступались, пусть бы и по одежде, дорожной, запыленной, он не походил на лорда.
Так, бродяга, которыми полны дороги.
Это если не присматриваться.
- Я бы советовал прислушаться к просьбе, - мягко произнес Урфин, оказавшись перед столом. Пришлый смотрел сверху вниз, с явной издевкой. И почему люди так быстро наглеют?
- А еще слезть со стола. За ним едят, между прочим, а ты сапогами. Нехорошо.
Рыбаки не станут вмешиваться. Слышали, небось, что с такими вот говорливыми происходит, и теперь, почуяв, что это может произойти прямо здесь, в их присутствии, поспешили вернуться к прерванным занятиям. Оно безопасней.
Это разозлило чужака.
И пытаясь удержать за собой иллюзию победы, он спрыгнул на пол.
- Кто ты такой? - а в руке нож сверкает с небольшим, но аккуратным клинком, из тех, которые удобно носить тайно. Использовать тоже... воткнуть, к примеру, в бок случайному прохожему.
- Я - хозяин.
- Трактира?
- Этих земель, - Урфин перехватил руку и вывернул, не щадя, так, чтобы кости затрещали.
Чужака повесили на заднем дворе. Насколько Урфин мог судить, это огорчило лишь трактирщика, которому запрещено было снимать тело неделю: люди должны были видеть, что происходит с теми, кто подстрекает к бунту.
...и солнышко мое, я решил. В сентябре, когда жара спадет, а дожди еще не начнутся, мы отправляемся на выезд. Возьмем Долэг, Гавина... сама подумай, кто тебе еще нужен будет в дороге. Навестим несколько городов, в частности те, в которые я обещал вернуться... если выйдет, попадем на лошадиную ярмарку в Игрейне. Совершенно потрясающее мероприятие. ...целую твою замечательную родинку. Обещаю, что совсем скоро увидимся. Урфин.
Усадьба "Четыре дуба" пребывала в том состоянии, которое лучше всяких слов свидетельствовало о полном разорении владельцев. Разбитая дорога. Одичавший сад, норовивший выбраться из плена ржавой ограды. Проломленные, повисшие на одной петле ворота. И мертвый дом, к дверям которого была приколочена бумага. Из нее следовало, что усадьба, вкупе с прилежащим парком, где имеются три фонтана - Сержант сомневался, что хоть один из них работает - а также садом, пасекой и прочими землями изъята решением суда в пользу кредиторов.
Имена сих достопочтенных граждан ничего Сержанту не говорили.
Главное, человека, который прежде обитал в усадьбе, искать следовало в другом месте. Но где?
Сержант обошел дом, убеждаясь, что умирала усадьба долго, вероятно, на протяжении нескольких человеческих жизней. Эти трещины в фундаменте появились давно, и будь хозяева хоть сколько бы внимательны, они бы не позволили трещинам разрастись. И плесень со стены убрали бы, равно как плети плюща, который, впиваясь в камень, камень же разрушал. Заколоченные досками окна. Отсыревшие разбухшие подоконники. И куски обвалившейся черепицы... пожалуй, дом было жаль.
Если бы это место принадлежало Сержанту, он не позволил бы ему мучиться.
Мысль была странной. Нехарактерной. И Сержант от нее отмахнулся.
Забраться в окно - разбитые стекла, разломанные рамы - было просто. Внутри пахло все той же плесенью и сыростью. Свет почти не проникал сквозь оконный проем, и сумрак отчасти скрадывал следы болезни.
Светлые некогда обои потемнели и вздулись, пошли пятнами.
А пол скрипел, по-старчески жалуясь на человеческое равнодушие.
Мебель вывезли. Светлые пятна на стенах выдавали то, что некогда в этой комнате висели картины. А овальное, небось, от зеркала осталось.
Облицовку с камина тоже сняли. И решетку... ручки с дверей. Перила, верно, сделанные из дорогого дерева, а потому ценные. Вряд ли здесь осталось хоть что-то ценное.
Разве что тряпичная кукла в крохотной комнате, которая закрывалась только снаружи. И это было странно. В этой комнате сохранился шкаф, слишком массивный и встроенный в стену. Но дверцы все равно сняли. Кукла сидела в шкафу, в дальнем, темном углу его.
Пряталась?
Она была влажной. И нарисованное лицо почти стерлось, а волосы из пакли растрепались. Едва уловимый знакомый запах вызвал такую тоску, что Сержант куклу отшвырнул, но тут же поднял, вытер и убрал в карман.
Вернулся он тем же путем, которым вошел. И внимательно перечитал бумагу. Из всех имен его интересовало одно - имя поверенного.
Многоуважаемый мэтр Мэтсон жил там же, где и работал - на улице Коробейников, одной из трех улиц, которые имелись в городке. Контора его занимала первый этаж дома и отличалась той солидностью, что появляется сама собой в мероприятиях семейных, переходивших из рук в руки на протяжении десятка-другого поколений.
- Чем могу помочь? - мэтр Мэтсон был обыкновенен ровно настолько, насколько может быть обыкновенен сельский поверенный с правом оказания нотариальных услуг.
Костюм из серой шерсти, рукава которого защищены кожаными нарукавниками. Белая рубаха со съемным воротничком и манжетами. И позолоченная цепочка для часов.
Сержант выложил на стол бумажку.
- Торвуд Хейдервуд? - мэтр Мэтсон прочел имя по буквам. - Вас интересует Торвуд Хейдервуд?
Сержант кивнул.
- Могу ли я узнать причину вашего интереса?
Сержант вытащил из кармана монету.
- Вы тоже являетесь кредитором? И много он вам задолжал.
Пожатие плечами: Сержант не мог бы оценить долг в привычном для мэтра выражении. Тот же хмурился, морщился и вздыхал, словно пытаясь понять, сколь информация, требуемая Сержантом, повредит интересам клиентов мэтра Мэтсона.
Лучше бы он принял правильное решение.
Сержант не хотел бы причинять этому человеку боль. В конце концов, Юго не прав: Сержант не психопат. Он делает то, что считает правильным.
- Надеюсь, вы понимаете, что имущество Торвуда едва-едва покрывает затраты моих клиентов?
Сержант сделал жест рукой, который был истолкован верно.
- То есть, вы не претендуете на усадьбу? - повеселев, переспросил мэтр Мэтсон. - В таком случае... я, конечно, не могу считать информацию всецело достоверной, однако... Торвуд утверждал, что уехал в Саммершир. Он говорил о каком-то наследстве... вроде бы доставшемся от дочери... или от ее тетки? Но я сомневаюсь, что это правда. Слухи! Всем так и говорил, что слухи! Этому человеку нельзя доверять ни медяка!
Сержант изобразил знак вопроса.
- Поймите, я был рад, что он, наконец, убрался отсюда! Отвратительный характер! Он был должен буквально всем! А когда мои клиенты обратились в суд, пришел в ярость! Словно бы они были обязаны и дальше терпеть...
Мэтр говорил громко, наверное, тема была уж очень близка ему.
- Обещания, обещания... пустые обещания и только! А после суда, представляете, посмел заявиться сюда! Угрожать! Мне угрожать!
Подобное поведение никак не укладывалось в голове мэтра, зато вполне увязывалось с тем, что Сержант узнал о Торвуде Хейдервуде.
- Видите ли, я лишаю его семью крова! А что остается делать? Разве он думал о семье, когда садился за игральный стол? Или когда долговые расписки раздавал?
Сержант сочувственно кивнул: встречаются на свете нехорошие люди. Но Сержант работает над тем, чтобы их количество уменьшалось.
Мэтр же старательно перебирал бумаги, пытаясь отыскать в них что-то, известное лишь ему одному, наконец, поиски увенчались успехом. В толстом кулачке появился мятый листок.
- Саммершир... определенно, Саммершир. Имение Элизабет Блеквуд...
...Кленовый лист.
Меррон говорила, что в округе нет ни одного клена, а яблонь множество. Но имение не спешили переименовывать, верно потому что "Кленовый лист" всяко благородней яблоневого.
Сержант покинул контору мэтра Мэтсона, и сам городишко, сонный и ленивый, похожий на все провинциальные городишки разом. Война докатиться и до него. Пощадит? Изуродует, выжжет пожарами деревянные дома, прокоптит каменные стены, оставив стоять напоминанием о том, что некогда здесь жили люди. Украсит площадь виселицами, а полузасыпанный городской ров наполнит мертвецами...
Приступ накрыл уже в пещере, обнаруженной случайно, но весьма удобной для того, кто не желает находиться рядом с людьми. Сержант сполз с седла, ослабил подпругу - расседлать точно не успеет - и кинув поводья на ветку старого ясеня, вдохнул. Руки сводило судорогой. И в виски стучала красная волна.
Нужно было кого-то убить.
Вернуться.
Нельзя.
Надо. Не важно, кого... список - это ведь для совести, а не необходимости ради. Какая разница, кто умрет? Сержанту станет легче.
Содрав куртку и сапоги - во время приступа одежда мешала - он лег на камень, перевернулся на спину, привычно засунув сведенные судорогой руки под тело. Закрыл глаза.
...пелена перед глазами.
...кровь на песке...
...и меч, который кажется неподъемным. Но надо вставать. И Дар подымается. В который раз? Он не помнит. Снова не ощущает ни губ, ни языка, только песок неприятно хрустит на зубах. И то Дар скорее слышит, чем чувствует.
- Тебе мало? - в этом голосе нет насмешки, и удивления тоже, скорее Дохерти интересно. - Отпусти оружие, и мы на сегодня закончим.
Сержант, который держится в тени, кивает. И надо бы послушать... Дару и меч не поднять. Точнее поднять, но и только. Сделать неловкий замах, чудом удержавшись от падения. И пропустить удар.
Дохерти всегда бьет по лицу.
Опять песок. Пелена. И рукоять, скользкая от крови. Но надо подниматься, только тело не желает больше боли. Колени подтягиваются к груди, а меч все-таки выпадает.
- Поучил бы ты его, Сержант. А то ведь так и будет всю жизнь по зубам получать.
Дохерти присаживается рядом, и пальцы касаются затылка. Они вытягивают боль, но пустота страшнее. Дар цепляется за сознание столько, сколько может.
- А ты перестал бы его мучить.
- Ты не прав.
Пустота проникала глубже. Расползалась.
- Такому, чтобы выжить, нужен враг. Но ты все равно поднатаскай. На будущее пригодится.
Рука на затылке тяжелела, пока не сделалась совсем тяжелой, такой, что еще немного и череп сомнет, а потом вдруг тяжесть исчезла, и стало хорошо. Сержант лежал, боясь дышать, шевелиться, сделать хоть что-то, что нарушит этот покой.
Иллюзию чего-то близкого и до боли родного.
Рядом.
В пещере он остался на неделю, но ни приступ, закончившийся толь странно, ни то, что случилось после - Сержант не имел этому названия - не повторялись.
У Тиссы отрастали волосы. Нет, само по себе это было неплохо и даже замечательно, если отвлечься от того, что волосы эти росли как-то уж совсем быстро. Сначала Тисса не обратила внимания: у нее хватало забот и без того, она лишь удивилась тому, что отросшие прядки падают на глаза и стала подкалывать булавками.
А прядки росли-росли... дотянулись до плеч.
До лопаток... поясницы... Это же ненормально! И Ласточкино гнездо согласилось - совершенно ненормально, но ему нравится. И замок спешил меняться, подсовывая на пути Тиссы зеркала. В них она была почти прежней, но немного другой. Самую малость.
Или просто зеркала такие?
В Ласточкином гнезде много странных вещей, и еще больше - обыкновенных или таковыми притворяющихся. Замок надел личину, словно почувствовав, что следом за Урфином и Тиссой появятся другие люди, которые не должны знать о древней магии.
Для них он сделал мост каменным, стоящим на тонких столпах. И лестницу создал, что подымалась от пристани до самых ворот замка. Тиссе на эту лестницу и смотреть-то страшно было - узкие высокие ступени, вырубленные в скале. Разве что безумец решит по ней подняться. Мост, тот солидней - широкий и с перилами, на которых восседали уродливые крылатые твари с собачьими мордами. Твари были исполнены столь мастерски, что выглядели живыми.
И Тисса всякий вечер с опасением подходила к окну, убеждаясь, что твари сидят, а не улетели в поисках добычи... потом привыкла к ним.
Долэг они даже нравились.
Хотя ей нравилось буквально все. В Ласточкином гнезде осталось лишь одно место - Запертая Башня - куда Долэг не сунула свой любопытный нос. И то башня избежала общей участи исключительно в силу отсутствия дверей.
Остальные гости вели себя несколько более сдержанно.
Люди Деграса, возглавляемые вторым сыном барона, прибыли и остались, потому что Ласточкино гнездо - крепость знатная, но и ее кому-то надо защищать. Не тварям же с моста доверить это дело?
Потом людей стало больше... они приезжали, вручали Тиссе грамоты, порой - записку от Урфина, если повезет, то и письмо. Представлялись. Оставались. Не все, конечно, но многие.
И Тисса привыкла.
К людям. К бесконечным караванам - с зерном, солониной, сушеным мясом, рыбой, полотном, конским волосом, льном, конопляными веревками, маслом и прочими весьма важными вещами. К тому, что ее называют хозяйкой. К тому, что ей приходится быть хозяйкой, пусть бы и Седрик Деграс взял на себя командование гарнизоном.
Тисса надеялась, что Урфин не станет возражать...
...вернулся бы он поскорее.
А Седрик - очень ответственный. И его слушают, несмотря на то, что Седрик молод, может, потому, что внешностью он в отца пошел. Огромный, неповоротливый и уже на шрамах. Правда, шрамы эти не в бою получены, а в детстве при падении со стены на кучу щебня. Это Тиссе по секрету рассказала Шарлотта, жена Седрика, еще добавила, что лез он мед красть... и украл, потому и спешил назад - от пчел спасался, только падение спасению состояться не дало.
Шарлотта милая. Она высокая и много улыбается, а смеется громко, заливисто и не боится, что смех такой неприличен. Вот ее брат Тиссе не по вкусу пришелся. Тоже высокий, улыбчивый, но... не такая какая-то улыбка. И Ласточкино гнездо снова с ней соглашалось.
Оно тоже умело чувствовать людей. И помогало хозяйке избегать нежеланных встреч.
Хотя иногда и Замок оказывался бессилен.
Лотар поджидал во дворе, и нынешнего разговора было не избежать. Тисса должна выйти к людям. Передать груз кастеляну. Направить к Седрику солдат и тех, кто желал записаться в солдаты - Тисса заметила пятерых парней весьма деревенского вида, державшихся вместе. Одно копье, полтора меча и старый щит, верно, раскопанный на поле... таких в последние дни все больше.
Урфин писал, что воевать куда проще, чем год за годом на земле трудиться.
Еще были женщины... кого-то отрядить на кухню. И прачки нужны. Служанки. И птичницы. Работницы на скотный двор... мельник тоже помощника просил... ткачихи... Шарлотта говорила что-то о просьбах благородных дам, которых набралось уже полтора десятка.
Значит, горничные, белошвейки, портнихи, куафюр... проклятье. Тисса не приглашала этих женщин в свой дом. И если так, то пусть не плачут о том, что с ними дурно обращаются, а берутся помогать. Тиссе вот отчаянно нужен кто-то, умеющий читать, писать и считать.
Долэг пыталась помочь, но она же маленькая...
- Леди сердиты, - Лотар, не спрашивая дозволения, взял Тиссу под локоть. - Вашему супругу давно следовало бы вернуться. Нельзя оставлять молодую жену в одиночестве. Это преступление.
И как от него вежливо отвязаться?
Тисса обещала Сердрику решить вопрос с баней. Имевшаяся прежде стала слишком мала, а если позволить людям не мыться, как многие того хотят, то очень скоро появятся вши, блохи и прочая мерзость, которой в Тиссином доме не место. А еще на кухне жаловались, что главная печь дает чересчур сильный нагрев и хлеб, подгорая снаружи, внутри не пропекается. В прачечной не хватало щелока... Пожалуй, будь у нее меньше проблем, Тисса бы сдержалась. Но сейчас она вырвала руку и спросила прямо:
- Что вам от меня надо?
Насколько невежливо будет выставить его из дому? Шарлотта обидится...
- Неужели не ясно, - Лотар коснулся щеки, и воспоминание, которое Тисса от себя гнала, парализовало ее волю. - Вы прекрасны. Вы слишком прекрасны, леди, чтобы принадлежать одному человеку. Тем более что он не ценит вашей красоты...
Надо позвать на помощь.
Сейчас день... и люди вокруг... Тисса хозяйка. Нет больше запертой двери.
- Я вижу, как вы одиноки. Это разрывает мне сердце.
И ножа нет.
Конечно, Тисса не собирается никого убивать, но с ножом ей было бы спокойней.
- Верность - это, конечно, замечательное качество, но... неужели ты думаешь, что твой супруг дает себе труд ее хранить? Он слишком давно в отъезде... а у мужчин есть свои потребности. У женщин тоже. Это природа. И если так, то кому повредит маленький адюльтер?
Тисса убежала.
Она должна была осадить наглеца. Пожаловаться Седрику - пусть бы сам разбирался со своим родственником. А Тисса сбежала. И уже ночью, забираясь в пустую кровать, слишком большую для нее одной, плакала от обиды. Почему-то вспоминалась грудь той подавальщицы и то, как Урфин на нее смотрел.
Он же вернулся в конце лета.
Ласточкино гнездо, услышав о приближении, поспешило известить хозяйку. И конечно, Тисса была в самом неподходящем месте - на скотном дворе... она успела сбросить фартук и высокие сапоги - в иных по двору было не пройти, что и стало главной причиной визита - снять косынку, но не переменить платье... забыв о том, что леди не бегают, Тисса опрометью бросилась в замок.
Не успела.
Кавалькада всадников влилась во двор, добавив хаоса привычной уже суматохе. И Тиссу подхватили, подняли в седло, обняли так крепко, что она дышать перестала.
- Здравствуй, ребенок. Я уже и забыл, какая ты красивая...
- А ты колючий, - Тисса с нежностью провела по щеке.
Вот и надо было ей всякие глупости придумывать?
- И грязный, - Урфин поцеловал ее в нос.
- Я тоже... я по тебе скучала.
Леди не обнимают мужа прилюдно. И не вздыхают от счастья, уткнувшись носом в загорелую его шею... дуры какие.