Она давно не приходила, но было бы наивным считать, что Оден вовсе избавился от внимания Королевы. Правда, на сей раз обошлось без ямы и пыточной.
- Настроение не то, - меланхолично заметила Королева. - Зло тоже нуждается в отдыхе. Садись.
Оден огляделся.
Зеленый луг, расшитый травами, и мутноватое небо. Солнце просвечивает сквозь туман, словно бельмо на гигантском глазу, и его зыбкий свет меняет Королеву.
Она сидит на краю платка, из тех, черных, разрисованных алыми маками или же розами, что так милы крестьянским девкам. И Ее Величество ныне сменили облик. Ей к лицу простая белая блуза, и саржевая юбка, грубая, подчеркивающая девичью хрупкость Королевы. Вместо драгоценных камней на шее висят стеклянные бусы. И косы уложены короной, и цветные ленты, что спускаются по плечам - чем не лоза перевоплощенная.
- А у тебя приземленные вкусы, если такое нравится, - заметила Королева и повторила: - Садись, не испытывай терпение.
Оден присел на край платка. Бросил взгляд на руки, убеждаясь, что свободен. И Королева небрежно бросила:
- Мир Грез переменчив.
И не надо гадать, в чьей власти совершить перемену.
- Правда, маленькие девочки очаровательно наивны? И так похожи... все верят в любовь. И в то, что если уж суждено влюбиться, то это навсегда?
- Не трогай ее, пожалуйста.
- Почему? - она потянула за ленту, и косы упали на плечи, темные, тяжелые, Оден помнил, что на ощупь они похожи на змей.
- Это лишь твое больное воображение, дорогой, - заметила Королева. - Ты меня несколько... демонизируешь.
- Причины есть.
- Неужели?
Странный разговор и странный мир. И Оден не удивляется, когда в подставленный королевой кувшин льются небесные туманы, чтобы превратиться в молоко.
- Скажи, зачем ты пришел на Перевал? Точнее не ты, вы... - она разлила молоко по глиняным кубкам. - Будешь?
Отказываться было бы неблагоразумно.
Да и пожелай она отравить Одена, не важно, во сне ли, наяву ли, давно бы сделала.
- Именно, - согласилась Королева, передавая некрасивую, кривовато обожженную посудину. Оден постарался взять так, чтобы не прикоснуться к белым пальцам Мэб. - Десять лет тому граница проходила по ту сторону гор... двадцать - за рекой... тридцать... да и мне ли рассказывать, ты же не глуп, ты сам все понимаешь.
Война началась давно, тихая, подспудная, состоящая из пограничных стычек, которые чаще всего заканчивались поражением альвов. И постепенно, год за годом, граница подползала к горам. А потом и Перевал, узкая расщелина в каменной плоти скал, соединяющая обе стороны мира, перешел под власть Стального Короля.
- Тебе поручили Гримхольд. Тебе, Оден, второму по силе после Короля, и крохотнуюю приграничную крепостицу?
- Мне нужен был отдых.
- И как отдохнулось? - лукавая улыбка и по-прежнему мертвые глаза. - Отдыхают дома, Оден. Ты же хотел вернуться... но тебя попросили. Всего-то год... или полтора... больше никаких войн, раз уж ты устал от схваток. Просто навести порядок. И молодняк поучить.
- Что в этом плохого?
- Ничего, - согласилась Королева. - Признай, вы ведь готовились нанести удар.
- Если и так, то я был не в курсе. В Гримхольде только гарнизон и стоял.
Из тех самых мальчишек, которых Оден учил. И должен был сберечь, но вместо этого заставил держаться, пока пробивалась к поверхности лютая дикая жила.
- Конечно, только гарнизон, - Королева склонилась над плошкой. Молоко она лакала. Мелькал длинный язык, и белые капли оседали на алых губах королевы. - Пока только гарнизон... но вы тянули жилу. И Стальной Король лично явился ее закрепить. Сколько лет ей нужно, чтобы набрать силу? А там и отростки пустить под горами... за горы... я лишь ударила первой.
И проиграла.
- У нас был шанс. Пей.
Молоко не имеет вкуса, наверное, Оден просто забыл, каким оно должно быть.
- Если бы у нас получилось пройти Перевал, мы бы победили. Ты дал Королю время, а мой венценосный брат был достаточно умен, чтобы воспользоваться и временем, и предлогом. Перевал открыли с вашей стороны... спустя месяц. Всего-то месяц, Оден. Хочешь сказать, он не готовился к войне?
- Я не могу обсуждать действия моего короля.
Даже в безумном сне. И Королева Мэб фыркает, отчего молоко разлетается клочками тумана.
- В этом ты весь, верный пес, готовый служить всегда и во всем... тебе и награды не нужно. С тебя хватит осознания, что ты исполняешь свой долг. Меня это в вас всегда поражало. Но не волнуйся, он тебя наградит. Объявит героем. Вручит медаль... или даже две... пожертвует земли за Перевалом, там на многих хватит. И закроет глаза на твою маленькую слабость, противоестественную по мнению многих. Что хмуришься? Это ведь ты сказал, не я, я лишь повторяю.
От молока мутит. И не молоко это вовсе - яд, пусть и не смертельный.
Нельзя глотать отравленные туманы.
- Это не яд, Оден. Это совесть, - Королева выливает последние капли в ладонь, позволяя катиться по синей ниточке вены. - Ты ведь сам все прекрасно понимаешь. Ей позволят существовать... где-нибудь на краю твоей замечательной жизни, так, чтобы твой героический образ не портила.
- Я не позволю ее обидеть.
- Неужели? Ну да... ты постараешься ее приручить. И у тебя получится, мы оба это знаем. Создашь сказку для двоих... будешь поддерживать, пока не надоест. А когда надоест, Оден? Что с нею тогда станется? Для нее ведь все всерьез будет. Она не умеет отличать иллюзии от реальности.
Совесть ли, молоко ли, но тугой вязкий ком подступил к горлу.
- Зачем ты это говоришь?
- Хочу, чтобы ты задумался.
И отступил. Королева не стала разубеждать, но вытащила ленту из волос и подарила ветру. Тот подхватил, атласную, легкую, змеей скользящую над травяными покровам.
- Помнишь сказку о живой и мертвой воде? Вся вода рождается живой, но в мертвой больше силы.
- Поэтому ты убивала источники? Таких вот девочек, как она?
- А ты - мальчиков, - у нее всегда были ответы. - Когда отправлял на прорыв во имя Короля. Жалел пехоту? Жалел... но жалость плохо уживается с долгом. И не было девочек, не было мальчиков, но были ресурсы, а еще цель, которая казалась достаточно великой, чтобы оправдать любые средства. Кстати, Оден... ты ведь и сам в какой-то мере ресурс. Главное, ведь не задумываться над этим, верно? Не задавать ненужных вопросов. Излишнее любопытство не простят даже герою... да и вообще, мертвые герои куда как удобней живых. Там, куда ты идешь, понадобится сила... много силы.
- Я знаю, чего ты хочешь, но я не причиню Эйо вреда.
Еще несколько лент теряются в травах. И волосы, темные тяжелые волосы Королевы, рассыпаются, укрывая узкие плечи. Даже руки скрываются в этих волосах. Она становится похожа на большую мерзкого вида птицу, и белые ладони - те же птичьи лапы.
- У вас могут оказаться разные представления о том, что есть вред.
Она взмахнула руками, уже не руками - крыльями, с которых осыпались обсидиановые перья. Они полетели в лицо, целя в глаза, и Оден едва успел прикрыть глаза руками.
Проснулся.
На рассвете, который научился ощущать так же, как ощущал закат или полдень. Эйо спала. Забралась под руку, прижалась к груди и еще вцепилась, точно боясь, что он вдруг встанет и уйдет.
Вереск. Мед.
И капля серебра.
Оден провел пальцем по тыльной стороне ее ладошки. Шершавая занозистая кожа, наверняка смуглая, потому что Эйо некогда думать о том, как уберечься от загара и от царапин, мелких ежедневных ран. И она уже отвыкла от той, прежней жизни, какой бы она ни была.
Ей нужен дом, надежный и каменный.
И сад - альва не сможет долго прожить взаперти.
Безопасность. Спокойствие. Защита.
В деревню она уедет, как же...
И Оден, коснувшись теплого носа, сказал:
- Доброе утро, радость моя.
Ему хотелось бы увидеть, как она просыпается. Потягивается - это да, не понимая, насколько дразнит его. Зевает. Морщит этот самый нос, обгоревший на солнце и шелушащийся. Ресницы слипшиеся... темные? Светлые? Какого цвета ее глаза?
Сама она, какова?
- Доброе утро, - ворчит... сонный вереск, пьяный мед. - Туман...
Прощальный подарок королевы?
- Не люблю туманы.
Оден знает. И еще ей не по вкусу ранние пробуждения. И лес после дождя, когда любое прикосновение вызывает водопад. И открытые пространства - она чувствует себя незащищенной.
Наверняка, есть множество других вещей, которые она не любит.
Или любит, как сливки.
Придется ли ей по вкусу мороженое? Оден надеялся, что та лавка, в которой уже три сотни лет делали королевский пломбир, пережила войну. И рецепт, передававшийся из поколения в поколение, сохранен. А шоколад? Какой ей нравится? Исконный, горький, который принято пить, добавляя каплю коньяка... или новомодный, вареный с молоком и орехами?
В городе сотня мест, которые Оден хотел бы ей показать, но... какие из тех дверей он действительно сумеет для нее открыть?
- Какой-то на редкость мерзостный туман, - Эйо зевнула.
Именно. От него и мысли дурные, путаные.
И тошнит по-прежнему.
Лосиную гриву он почуял издали: ветер донес аромат цветущего вереска. И сосновой живицы, что плавилась на солнце. Песка. Камней. Воды, пробиравшейся сквозь толщу гранита.
Звенел в поднебесье жаворонок.
И Оден понял, что теряет разум. От тягучего, густого воздуха, от жара, запахов, самого этого места, которого он даже не видел.
Родник плеснул в лицо ледяными брызгами и спрятался под камни, чтобы выбраться чуть дальше. И снова, подарив один-единственный глоток воды, уйти.
Он играл, дразнил, но сдавшись, напоил-таки допьяна, и зубы заломило от холода.
- Догоняй, - за волосы дернули и отпустили.
Вода смеялась.
Вился след, вереска по вереску. Рядом. И чуть дальше.
Всегда на расстоянии вытянутой руки.
- Не поймаешь...
Она сама хохочет, Эйо, радость... его радость.
Не спрячется. Не уйдет.
И дикий хмель бродит в крови, как когда-то очень давно, когда Оден был свободен от долга, Короля, войны... этот хмель заставляет забыть обо всем.
Оден, оставив погоню, падает на спину. Земля мягкая, и стебли вереска касаются щек, шеи, рук... царапают и ласкают, делятся своим ароматом.
- Что ты делаешь, собака дурная? - Эйо подходит слишком близко и тоже оказывается на земле. Теперь не уйдет. Она и не хочет, тянется сама, ловит губами губы. Смеется.
- Что ты со мной сотворила?
- Это не я, - шепчет, трется щекой о щеку, - это место такое... живое... Ты слышишь?
Нельзя не услышать.
И место, и ее саму. Сердце колотится быстро, нервно. И замирает на долю мгновенья, стоит коснуться горячей оголенной кожи. Отпустить.
Поймать.
И удержать в руках. Больше нет места - только Эйо.
- Радость моя...
Она не ускользает, тянется навстречу. Неловкие прикосновения, через робость и страх. Нежность, которая только подхлестывает. И запах, изменяющийся, тяжелый, выдающий ее возбуждение.
И не спешить не выходит: иначе Оден сойдет с ума.
Он уже... но какая разница?
Все же Эйо в последний момент попыталась его оттолкнуть, уперлась ладошками в плечо, вытянулась струной... поздно.
И от обиды, неловкости, боли впилась в шею.
- Все уже, все... сейчас пройдет.
Она судорожно выдохнула и разжала зубы. На поцелуй ответила, но вряд ли услышала хоть слово.
Эйо перестала существовать, но появился источник чистой первозданной силы. Она вливалась бурлящим живым потоком, и Оден пил, глотал, захлебываясь почти, и в то же время страшась упустить хоть каплю.
Сладкая.
Горькая.
Ледяная, как родниковая вода. И обжигающая до того, что он сам того и гляди вспыхнет. Подобная сила жила в открытых ранах Каменного лога, в его огне, что рождался под самым сердцем земли, в мучительном жаре, переплавлявшем каждого. Она оставалась в теле клеймом и даром.
А нынешняя, накрыв первой волной, схлынула.
- Эйо...
Она дышала. Во всяком случае, дышала.
- Эйо, очнись...
Дыхание было глубоким и спокойным. Сердце билось ровно. Только вот тело ее было легким, тряпичным, и отзываться Эйо не желала.
Оден звал. Тормошил.
И добился только того, что Эйо вздохнула, обняла его и пробормотала сонно:
- Отстань. Я больше не хочу. Я устала.
Королева Мэб явилась ночью. Она шла, касаясь вереска, и лиловые цветы осыпались под ноги.
- Ты все-таки решился, - сказала она. - И убивать не стал... добрый?
- Что с ней?
- Спит. Устала. Думаешь, легко удержать в себе целый мир? - Королева собрала сухой вереск и протянула. - Возьми.
- Зачем?
- На память.
Вереск падал на ладонь и рассыпался прахом.
- Видишь, какая ненадежная у тебя память...
- Пока не жаловался.
- Пока, - спокойно согласилась Королева. - Отпусти ее. Не прикасайся больше. Не привязывай. Ей будет больно, но эту боль можно вынести. Более того, она забудется очень и очень быстро.
- А если нет?
Мертвый вереск ничего не весил, и ветер сдувал его с ладони, высевая по пустым склонам гор. На вопрос Королева не ответила.
- Я пришла попрощаться.
- Насовсем?
- Теперь это зависит только от тебя. Но если вдруг понадобится моя помощь, то цену ты знаешь. Позови, откликнусь и... Оден, не думай, что Стальной Король чем-то лучше меня.
Оден не думал.
В этом его сне больше не было место ни для Королевы, ни для Короля. Но сон рассыпался. Он был непрочным, зыбким и ненастоящим, и очнувшись, Оден четко ощутил запах сухого вереска. Впрочем, это солнце выжаривало склоны докрасна. Туманы не при чем.
Я была небом. И жаворонком.
Ястребом на гнезде.
И старой гадюкой, что грелась на камне.
Семейством мышей. Пауком. Паутиной. Мухой, прилипшей к ловчим нитям. И пчелой, что собирала вересковый нектар. Я была самим вереском, каждым стеблем его. И тонкими корнями, и землей, в которую они уходили. Водой...
Сотней родников и звонкими жилами, запертыми в камне. Камнем тоже, но совсем немного.
Я была.
Всем и сразу.
А еще собой, сложенной из разноцветных кусочков места и мира. Им было тесно во мне, а мне хотелось поделиться. С кем?
Не знаю.
Не помню. Разве это имеет значение?
Я отдавала силу, а ее не становилось меньше. И я устала быть всем миром сразу, поэтому уснула. А потом проснулась и поняла, что я - это снова я.
У меня имя есть.
Эйо. Радость.
Память возвращалась как-то странно, отрывками... я помнила Лосиную гриву, которая показалась издали, узкий хребет, словно и вправду принадлежавший огромному окаменевшему зверю. И седину рассвета, облака, что сползали по гранитным бокам его. Лиловую дымку.
Солнце, которое медленно двигалось, вычерчивая время.
Страх еще помню. И желание отступить, которому я почти поддалась, уговорила, что свернуть можно прямо в Долину, а там уже как-нибудь...
Помню первый родник, подвернувшийся под ноги, точно он сам искал встречи, и горьковатую ледяную воду. Перезвон ключей, который становился громче и громче. Зов, не тот, что в грозу, иной, более мягкий, обволакивающий.
Земля меня слышала.
А я слышала ее... и не только я.
Но что дальше? Кажется, я бежала... или не только я? Вереск цвел и запах был настолько сильным, словно не вереск это - дурман. И Оден ошалело крутился на месте, пока не упал. Смеялся... и я смеялась. А потом я стала небом. И жаворонком.
Странно как...
Мне представлялось, что запомнить я должна была бы немного другое.
Открыв глаза, я убедилась, что небо существует само по себе, безотносительно меня. И земля. И вереск. И весь остальной мир.
- Эйо? - Оден был рядом.
Теплый какой... уютный. Это хорошо, а то вдруг ночь наступила и пятки мерзнут. А рукам наоборот горячо.
- Я, - я зевнула и потерлась о него носом. - Уже ночь?
- Ты заснула.
Да? Этого я тоже не помню. И обидно как-то...
- Я испугался, - он подтянул меня ближе.
И все-таки горячо не только рукам. Жар рождался внутри, не под сердцем, а в животе, словно я проглотила уголь... или нет, не уголь, по ощущениям похоже на клубок солнечных змей. Жег. И растекался по крови, только пяткам не доставалось тепла.
- Звал, а ты просыпаться не хотела.
- Долго?
Я выдыхаю пламя, но Одена оно не обжигает. Кажется, Оден вовсе не замечает огня. И если прижаться к нему, то становится легче.
- Сутки. Больше. Так должно быть?
- Не знаю, - но знаю, что вот-вот, кажется, полыхну. - Я вообще мало что помню...
И белые змейки силы переползают с ладони на Одена. Они рассыпаются искрами, а те уходят под кожу. Так не должно быть... сутки прошли, а я все еще слышу землю, и она щедро делится силой, которой слишком много для меня одной.
- А... - мне почему-то неудобно спрашивать. - У тебя получилось?
- Кажется.
- Можно посмотреть?
Голова немного кружится, как бывает на взгорье, где сам воздух пьянит. Оден поворачивается спиной, и я касаюсь осторожно, сдерживая силу.
Это больно.
Кожа под пальцами гладкая, ни ран, ни даже шрамов, ничего не осталось. И я, не способная удержаться, целую спину. Выпирают крупные позвонки. И массивные треугольники лопаток. Мышцы твердые. Тяжелое плечо с резко обрисованным суставом, который я изучаю как-то очень уж пристально.
Завтра мне будет стыдно.
Наверное.
- Эйо, ты что творишь?
Самой бы понять, но мне во всяком случае нравится. И я позволяю себя поймать.
- Девочка, слишком рано. Тебе будет больно.
- Мне уже больно.
Я не справлюсь одна. А если вдвоем... и это не я, это место виновато. В нем слишком много жизни, которую мне не удержать. Щедрое.
- Родничок, - шепчет Оден.
Источник.
Но какая разница? Никакой.
Почему-то очень страшно все снова забыть, и я заставляю себя запоминать. Его прикосновения, и мягкие, и требовательные. Пальцы, которые медленно скользят по шее, по груди, задерживаясь на животе, и жар внутри, поддавшись ласке, стихает. Капли пота на коже.
И вкус ее.
Действительно вкус камней, которые остались на берегу моря, где-то очень далеко, в моем детстве. Губы сухие. А от прикосновения к ногам щекотно.
Самую малость.
Боли нет. И у меня получается остаться собой. Но потом я все равно засыпаю, странно-счастливая. Оден рядом. Теперь я слышу его во сне, и так правильно. Почему? Не знаю. Просто правильно.
Счастье не исчезает за ночь.
Только пить охота, и я собираю капли росы, оседлавшие сухие стебли вереска. А Оден приносит флягу, но с вереска вода вкуснее.
- Мне казалось, что я сразу видеть начну, - Оден садится и протягивает сухарь, черствый, но вкусный до безумия. Оказывается, я зверски голодна.
- Ты не видишь?
- Солнце. Оно яркое, только размытое очень. И светлое вокруг - это небо?
Светлое, прозрачное и последняя звезда еще висит над горизонтом, грозясь истаять.
- Забыл, как небо выглядит.
Если зрение начинает восстанавливаться, то это хорошо... наверное.
- Вчера было совсем тускло. Сегодня ярче.
А завтра?
Или послезавтра? Когда он настолько восстановится, чтобы видеть не только размытые цветные пятна? И что станет со мной.
- Оден, ты помнишь, что я...
- Альва? Помню, - он стягивает плащ и ложится рядом. Сорвав травинку, он начинает рисовать на коже узоры. И мне щекотно.
Поначалу.
- Как помню твой запах... и вкус тоже... и то, что у тебя здесь ямочки.
На ягодицах? Я пытаюсь вывернуться и рассмотреть, только не получается. Оден все выдумал.
- И под коленкой, - он не собирается оставлять меня в покое. - Здесь кожа очень чувствительная...
Сухой стебелек касается нежно.
- Как на запястьях... или вот здесь...
Клубок солнечных змей в моем животе рассыпается, и сила тянется навстречу тому, кто готов ее принять. И я уже не боюсь сгореть, просто... мне нужно поделиться.
Сами по себе родники умирают.
Мы остались на Лосиной гриве еще на восемь дней, совершенно безумных, когда каждый похож и не похож на другие. И я почти разучилась видеть время. Почти поверила, что так будет всегда. Ну или еще очень и очень долго...
Все-таки наивность неискоренима.
Я проснулась от взгляда, внимательного и весьма недоброго. Оден был рядом. Он сидел, упираясь кулаками в землю, выгнув плечи и голову опустив. И выражение лица такое, словно раздумывает, сейчас меня убить или немного попозже.
- Оден, я...
Он зарычал.
А потом его вырвало.
И да, больно быть наивной дурой.