У крупного поэта - большой аккредитив читательской снисходительности. Ему могут простить то, что за что других подняли бы на смех. Главное, чтобы написано было хорошо. Вот как эта мысль сформулирована Аристотелем в его "Поэтике": "Ведь незначительнее [ошибка], если поэт не знал, что оленья самка не имеет рогов, чем если он не живо описал ее."
А вот и подходящая иллюстрация.
У Лермонтова в "Демоне" читаем:
"...И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал:
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял,
И, глубоко внизу чернея,
Как трещина, жилище змея,
Вился излучистый Дарьял,
И Терек, прыгая, как львица
С косматой гривой на хребте,
Ревел, - и горный зверь и птица,
Кружась в лазурной высоте,
Глаголу вод его внимали..."
Терек у Лермонтова - львица с косматой гривой на хребте... Почти самка оленя. У оленихи нет рогов, а у львицы гривы. Такая погрешность может смущать, и Пастернак в повести "Детство Люверс", цитируя эти строки, ставит после слова "львица" запятую:
...И Терек, прыгая как львица,
С косматой гривой на хребте"...
В таком варианте от львицы остаётся лишь прыжок, а косматая грива на хребте достаётся Тереку. Но в целом это плохо спасает ситуацию. Грива, как ни крути, - зооморфный признак, а зверь у нас тут - львица.
Образ понятен, но биологически нерелевантен.
Впрочем, Лермонтов хорошо понимал принцип, озвученный Аристотелем: главное, чтобы трогало читателя за живое. Это иллюстрирует история с другим его произведением.
Редактор журнала "Отечественные записки" А. А. Краевский вспоминал, как Лермонтов принёс ему стихотворение, теперь считающееся хрестоматийным. Вот это:
Есть речи - значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.
Как полны их звуки
Безумством желанья!
В них слезы разлуки,
В них трепет свиданья.
Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово;
Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.
Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.
Слово Кравескому: "..."А кстати вот тебе новое стихотворение", - Лермонтов вынул листок и подал мне. Это было "Есть речи - значенье...". Я смотрю и говорю: "Да здесь и грамматики нет - ты ее не знаешь. Как же можно сказать "из пламя и света"? Из пламени!" Лермонтов схватил листок, отошел к окну, посмотрел. "Значит, не годится?" - сказал он и хотел разорвать листок. "Нет, постой, оно хоть и не грамматично, но я все-таки напечатаю". - "Как, с ошибкой?" - "Когда ничего придумать не можешь. Уж очень хорошее стихотворение". - "Ну черт с тобой, делай, как хочешь", - сказал Лермонтов".
Кое-что в этом описании опущено. Свидетелем этой сцены Был Панаев. В его воспоминаниях возникают весьма характерные детали.
Лермонов спрашивает Краевского:
"- Ну что, годится?..
- Еще бы! дивная вещь! - отвечал г. Краевский, - превосходно; но тут есть в одном стихе маленький грамматический промах, неправильность...
- Что такое? - спросил с беспокойством Лермонтов.
- Из пламя и света
Рожденное слово...
Это неправильно, не так, - возразил г. Краевский, - по-настоящему, по грамматике надо сказать из пламени и света...
- Да если этот пламень не укладывается в стих? Это вздор, ничего, - ведь поэты позволяют себе разные поэтические вольности - и у Пушкина их много... Однако... (Лермонтов на минуту задумался)... дай-ка я попробую переделать этот стих.
Он взял листок со стихами, подошел к высокому фантастическому столу с выемкой, обмакнул перо и задумался... Так прошло минут пять. Мы молчали. Наконец Лермонтов бросил с досадой перо и сказал:
- Нет, ничего нейдет в голову. Печатай так, как есть. Сойдет с рук..."
И сошло. Текст порой оказывается очень упрям и плохо подлежит переделке. Не всякую ошибку можно исправить. Главное, чтобы в целом он был хорош.
