Аннотация: Сатирический фанфик по роману "Идиот" Достоевского. Юмористическая пародия о приключениях наивной княжны Леи Мышкиной, Рогожина и братьев Епанчиных в Санкт-Петербурге.
Княжна Лея Николаевна Мышкина возвращалась в Санкт-Петербург из Швейцарии. Там она несколько лет лечилась, как деликатно формулировал сам доктор, от "нервического расстройства с легкими припадочными симптомами". Впрочем, лечил он ее, видимо, только прогулками по альпийским лугам и полным отгораживанием от "современного" общества.
Мышкиной было немногим больше двадцати. Удивительно наивная девушка, с чистой душой, имела обезоруживающую улыбку и совершенно ничего не понимала в корсетах.
Ее багаж состоял из маленького, видавшего виды чемоданчика и большой коллекции салфеток, связанных ею самой. В поезде княжна столкнулась с парой мужчин, чьи взоры, казалось, пытались пробиться сквозь ее скромненькое шерстяное платьице.
Один, по имени Парфен Рогожин, походил на медведя в шикарном костюме - смуглый, со сверкающими глазами и таким неистовым напором, что у княжны Леи закружилась голова.
Что касается второго, Гани Иволгина, то он был амбициозным, нервным молодым человеком с неуемным желанием казаться более значительным лицом, чем он был в действительности.
- Ох, огонь - это замечательно! Он дарит свет и согревает.
- А Вы, сударыня, видимо, святая? - хриплым голосом спросил Парфен, глядя на нее как волк на овечку.
Княжна испуганно взглянула на него своими огромными, голубыми глазами. Она не знала, что сказать на такой прямой вопрос.
- Я... я всего лишь Мышкина, - прошептала девушка, комкая свой платок.
- А я говорю, святая! - настаивал Парфен Рогожин. - Ведь только святую и простосердечную душу можно так красиво... сломать.
- Расскажите нам о Швейцарии, - вмешался вдруг Гаврила Иволгин, видя, что положение надо срочно спасать.
Впрочем, Рогожин успокоился так же быстро, как и завелся. А княжна Мышкина начала рассказывать про свои впечатления от альпийской страны, про чудесную природу и про свои банальные радости. Но беседа быстро перекинулась на некую Настасью Филипповну, роковую красотку, чье прошлое окутывали мрачные, пикантные слухи. Многие в Петербурге обсуждали ее "тяжелую ситуацию" и фантастическую красоту, которая, видимо, приносила несчастья.
Парфен Рогожин был маниакально одержим этой особой, а Ганя намеревался на ней жениться из-за денег, несмотря на то что презирал ее.
Лея слушала их с распахнутым сердцем и невинным удивлением. Ее христианское сочувствие к "падшей, но чистой" Настасье Филипповне было глубоким и искренним. Но в ее словах, чему удивлялись ее попутчики, проскальзывал намек на такое наивное, непреднамеренное сладострастие, что оба мужчины краснели и усиленно принимались рассматривать свою обувь.
- Ах, вообразите, Парфен Семеныч, - произнесла княжна, ее огромные глаза блестели неподдельным интересом, - как, наверное, трудно ей жить с таким страшным опытом! Ее душа, вероятно, так истерзана и измята, что ей просто жизненно необходима нежность... много чистой нежности. И тогда она распрямится!
Рогожин лишь крякнул и вытер пот, выступивший на лбу. Ганя нервно теребил галстук.
По прибытии в Санкт-Петербург княжна Лея немедленно очутилась в круговороте светских интриг и интрижек. Ее "идиотизм" (это состояние приписало ей общество, поскольку она не умела скрывать свои чувства и мысли) стал причиной многих неловких, но весьма пикантных ситуаций.
Но первой целью княжны был особняк генерала Епанчина, где жила ее дальняя родственница. Мышкина, одетая в невероятно простое, практически крестьянское платье, мгновенно произвела переполох среди горничных и лакеев, принявших ее за просительницу милостыни.
- Вы к кому, матушка? - высокомерно спросил главный лакей.
- Ох, Вы, наверное, швейцар, - улыбнулась Лея Николаевна. - Это же почти швейцарец.
- Вы к кому изволите? - с еще большим достоинством спросил лакей.
- К Епанчиной! Я - княжна Мышкина, - кротко ответила Лея, протягивая лакею руку для пожатия.
Генеральская супруга, Лизавета Прокофьевна, славилась крутым нравом. Завидев свою молодую родственницу, этакое "чудо в перьях", женщина едва не лишилась чувств.
- Это что за бал-маскарад?! - воскликнула она, презрительно оглядывая гостью с головы до пят.
Мышкина, абсолютно не смутившись, подошла поближе:
- Ах, Лизавета Прокофьевна! Я вижу, что Вы устали от всей этой суеты! Я чувствую, Ваша душа жаждет покоя.
В то время как хозяйка жилища пыталась прийти в себя от подобной дерзости, Мышкина нечаянно задела локтем ценную китайскую вазу времен династии Инь-Ян. Ваза с оглушающим звоном разлетелась на десятки осколков. В гостиной повисла гробовая тишина.
Лея Николаевна в испуге схватилась за грудь. Девушка зарделась от стыда, ее тонкая, практически прозрачная кожа покрылась нежным румянцем.
- Ох, как неловко вышло! Это все я, я растяпа неуклюжая! - воскликнула девушка, бросаясь на колени подбирать черепки. - Простите меня, Лизавета Прокофьевна! Я возмещу Вам потерю... своей коллекцией салфеток.
Зато сам генерал Епанчин сразу проникся к ней отцовским чувством, увидев ее простое платье и кроткое лицо.
- Вы, княжна, видимо, росли сиротинушкой? - спросил он участливо.
Лея Николаевна, немного смутившись, сказала:
- Ох, Ваше Превосходительство, сиротинушка я или не сиротинушка - это вопрос трудный. Душа моя, она ведь словно белая салфетка, только вот судьба на ней такие узоры вышивает, что сама порой не разберешь.
Узнав про большое наследство, княжну стали прочить в невесты одному из трех сыновей генерала, но пока не решили, кому именно. Через несколько дней, когда Епанчин устроил вечер, Лея Николаевна выступила с пламенной речью о духовной любви. При этом она абсолютно не заметила, как у нее расстегнулся на платье верхний крючок, открыв взорам собравшихся немного больше, чем полагалось благовоспитанной аристократке. Присутствовавший здесь Парфен Рогожин так и впился в нее глазами.
Слова княжны о том, что "подлинная близость проявляется в том, что два сердца сливаются без остатка в едином порыве!", произвели фурор и привели к нескольким обморокам среди дам.
Потом, в полутемном коридоре, ее перехватил Парфен Рогожин. Его глаза сверкали еще ярче обычного, мужчина схватил ее за руку.
- Княжна, - прохрипел он, - Лея Николаевна. Вот здесь, в этом доме, все благородно и чисто, а у меня там, в собственном моем доме, страсть и темнота! И Настасья Филипповна, и я, Парфен Рогожин... мы погибаем! Пойдемте ко мне, умоляю. Вы единственная сможете нас спасти своей чистой душой!
Княжна Мышкина взглянула на него с сочувствием, наполненным скрытой, совершенно неосознаваемой силой.
- Ох, Парфен Семенович, - вздохнула девушка, - Ваша страсть... она так огромна, так всеобъемлюща! Она, вероятно, сжигает Вас изнутри! Я ощущаю ее жар! Но я сомневаюсь, что сумею ее потушить. Я думаю, для этого понадобится что-то большее, чем простое сострадание... Может быть, Вам надо выпустить этот... пар?!
Мышкина похлопала его по могучей руке так сердечно, с такой материнской заботой, что мужчина, обескураженный, на миг застыл, а затем разрыдался как маленький ребенок. Княжна успокаивала Рогожина, как любящая мать успокаивает свое дитя, сидя подле него на пыльном полу в коридоре, абсолютно не обращая внимания на взгляды любопытной прислуги.
Ее наивность и чистота были такими сильными, что вся столица империи, привыкшая к распутству и цинизму, была сбита с толку. Дамы пытались повторить ее манеру говорить об интимном с невинным видом. А господа начали сомневаться в своих желаниях, ощущая себя грязными и развратными рядом с таким "положительно прекрасным существом" в юбке.
Но это мы забежали вперед. Княжна Мышкина, проводив Парфена Рогожина из генеральского дома, оправила свое скромненькое платьице и засеменила назад в гостиную, где ее дожидались все три брата Епанчина.
Агласий, младший из братьев - парень с острым языком и огненным темпераментом, был заинтригован непосредственностью Мышкиной и при этом удивлен тем, как этой "святой простушке" удавалось притягивать к себе внимание всех мужчин. В том числе и его самого.
- Княжна, - процедил Агласий, отозвав гостью в сторону, - Ваш стиль общения с мужчинами очень... эффективен. Вы говорите с нами о душе, а мы краснеем, словно гимназисты, воображая Вас в неглиже.
Лея искренне удивилась:
- Ах, Агласий Иванович, что Вы! Я говорю исключительно о чистоте помыслов и намерений. Если у людей и возникают такие чувства, пусть уж лучше выразят их открыто, и тогда всем станет легче. Ведь душе требуется освобождение, а не удержание!
Агласий только закатил глаза, но еще больше заинтересовался "идиоткой". В его глазах читались сладострастие, отчаяние и желание тут же захапать все, что плохо лежит, в том числе княжну. Молодой человек уже думал о том, как бы его не опередили в этом деле старшие братья.
Вскоре Санкт-Петербург узнал о непонятных отношениях между Леей Николаевной и Настасьей Филипповной. Мышкина, движимая одним лишь христианским состраданием, с завидной регулярностью навещала "падшую" красотку, стараясь убедить ее, что она "достойна уважения и любви, а не постыдного торга". Беседы их, наполненные невинными фразами Мышкиной и горьким цинизмом хозяйки, звучали для подслушивающей прислуги как самые прямолинейные признания.
- Моя драгоценная Настасья Филипповна, - убежденно говорила Лея, сидя на краешке софы, - не позволяйте им пользоваться Вами! Ваша внутренняя красота обязана сиять, а не быть поруганной! Вы так великолепны, так желанны, но Вам необходимо выбрать человека, который сможет понять Вас, который будет беречь такое сокровище!
Настасья Филипповна, вглядываясь в это вдохновенное, чистое лицо, первый раз за долгий срок чувствовала не злость или жалость, а удивительное умиротворение. Она даже отказала Парфену в очередной встрече, сказав:
- Нынче вечером я буду занята куда более высокими материями...
На ее дне рождения весь этот странный любовный семиугольник - Мышкина, Настасья Филипповна, Рогожин, Ганя и трое братьев Епанчиных - достиг своей кульминации. В доме было много гостей, напряжение витало в воздухе. Парфен Рогожин пришел с целой пачкой денег. Ганя был весь на нервах. Гости шептались.
Когда "идиотка" зашла в комнату, все взоры устремились на нее. Княжна была в простеньком белом платье, будто светившемся изнутри. Лея Николаевна подошла к виновнице торжества и, вместо того чтобы примкнуть к общему фарсу, сказала негромкую, но пламенную речь о любви, прощении и бесценности человеческой души.
- Люди, - обратилась к гостям Мышкина, голос которой звенел от искренности, - вы все видите в ней только предмет торга, только тело, только прошлое. А я вижу жаждущую света душу! Она словно нежный цветок, боящийся раскрыться из-за ваших низких прикосновений!
Рогожин, который стоял с огромной пачкой денег, ощутил себя самым низким человеком на свете. Ганя, весь вечер не отводивший от этих денег взгляд, застыл от стыда.
Потрясенная до самых глубин души, Настасья Филипповна вдруг схватила пачку денег, бросила их в горящий камин и, под всеобщие аханья, повернулась к Лее.
- Ты права, княжна! - воскликнула она, ее очи горели. - Я никакая не вещь!
Тут в толпе гостей образовалось движение. В зал вошла графиня Кошкина, троюродная сестра княжны Мышкиной. Графиня приехала в российскую столицу, чтобы забрать сестру обратно в Швейцарию. Кошкина была почти ее полной копией: такой же наивной, чистой и абсолютно не от мира сего.
- Сестра! Лея Николаевна! - воскликнула графиня Кошкина, ее глаза были переполнены тревогой. - Я получила твои письма! Здешняя атмосфера... она губительна для твоих нервов! Ты должна без промедлений вернуться!
При виде сразу двух "идиоток", одинаково наивных, чистых и "положительно прекрасных", великая столица великой империи содрогнулась. Общество, которое привыкло к определенным правилам и ролям, окончательно сбилось с толку. Ганя и Рогожин, полностью потерянные, стояли в стороне, не понимая, как реагировать на двойную дозу невинности.
Княжна Мышкина посмотрела на собравшихся - мужчин, которые терзались страстями, женщин, которые терзались завистью, и свою троюродную сестру, которая, видимо, была единственной, кто ее понимал. Лея Николаевна видела, что окружающий мир не готов принять ее чистоту.
Мышкина обнялась с сестрой, потом вышла в центр зала. Она обвела всех взглядом, полным глубокой, кроткой, всепрощающей печали.
- Очень жаль, - тихо сказала она, но ее слова все слышали в наступившей тишине, - очень жаль, что в этом городе так мало естественности и простоты. Все люди боятся отдаться собственным чувствам полностью, боятся раскрыться другому. Вы все идете по сложным путям, жаждете денег, интриг... А счастье - оно в нежности, в открытости, в готовности подарить себя близкому человеку без остатка, без оглядки.
Эти слова звучали как приговор нынешнему обществу. Мужчины ощущали себя еще более развратными и грязными, женщины - ханжами и лицемерками. Настасья Филипповна глядела на огонь, пожирающий банкноты, и улыбалась горько, но облегченно.
В конце концов, княжна Мышкина так и не смогла отыскать свое место в мире, где правят деньги и интриги. Ее избыточная эмпатия и флюиды сладострастия, которые она неосознанно проецировала на всех мужчин вокруг, привели к небывалому скандалу. Братья Епанчины, все трое, поочередно дрались друг с другом на дуэли (все трое промахнулись).
Рогожин и Ганя тоже стрелялись на дуэли (у обоих были осечки), но уже из-за Настасьи Филипповны. Роковая женщина после этого ушла в монастырь.
Сама же княжна и графиня Кошкина вернулись в Швейцарию, где продолжили свое лечение. Они оставили Петербург в состоянии сладкого, интригующего шока.
Первое письмо княжны Мышкиной, которое она прислала Агласию Епанчину, начиналось уже знакомыми словами: "Очень жаль, что в Петербурге не осталось естественности и простоты. Всех страшит одна только мысль отдаться своим чувствам без остатка..."
*
Также читайте рассказ на Дзене: https://dzen.ru/a/aSsHlZ8jByxf-KVI?sid=21474831032361350