Катарсин Валентин
Белые ночи

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:


 
 
  В метро залетел воробей. Он метался под сводами, садился на люстры, а внизу текла от эскалаторов к платформам людская масса, с воем тормозили и набирали скорость поезда. В их ожидании плотно сбитая утренним пиковым часом толпа смотрела на бедного воробья.
  Запрокинув голову, Костров тоже наблюдал за мечущейся птахой, удивляясь, как её занесло в каменное подземелье. На табло мелькали зелёные секунды, народ прибывал и прибывал, но вот с гулом и ветром набежал состав, разъехались двери, тела вдавили Кострова в душный вагон.
  Двое молодых людей в спортивных шапочках, с утра пораньше навеселе, довольно громко врубили портативный магнитофон. Аркадий Райкин распевно повторял: "У - греческом зале..."
  Вагон улыбался.
  Уткнув лицо в сложенную полоской газету, Костров не читал газету и не улыбался. Его последнее время одолевало какое-то сонное, мрачное настроение. Ни на работе, ни дома причин омрачаться не было. Это белые ночи. Он давно подметил, что в белые ночи будто заболевал, даже придумал название болезни - "белоночница". Странная болезнь: плохой сон, вялость, какая-то непонятная тревога...
  С утра его вызвал директор. Костров, в ожидании, когда тот кончит телефонный разговор, сидел, словно спал.
  - Слушай, Андрей Алексеевич, чего у тебя такой сонный вид? Не выспался?
  - Не знаю. План мы выполнили, - зачем-то сказал Костров.
  - А в Австралии прыгают кенгуру. Что с тобой?
  - Не знаю.
  - Дома всё в порядке?
  - В порядке.
  - Ладно. Вызвал я тебя вот зачем. Суслов собирается на пенсию. Сам собирается, мы не гоним. Так вот, хотим тебя рекомендовать на его место.
  - Надо подумать.
  - Подумай. Но не долго думай...
  Костров шёл по ковровой дорожке заводского управления и думал не о повышении, а о воробье под сводами метро. "Выбрался он или всё мечется? Ничего, выберется. Как влетел, так и вылетит..."
  За широкими окнами блестела синяя Нева. В солнечном воздухе плавал тополиный пух.
  - Андрей Алексеевич, видал вчера игру? - остановил его главный технолог.
  - Нет.
  - Ах как наши надрали! Много потерял. Классная игрушка... Тебя, говорят, двигают на место Суслова?
  - Не знаю.
  Его ещё поймал начальник конструкторского отдела. Тоже полюбопытствовал о предстоящем повышении. Костров и ему сказал: "Не знаю".
 
  Перед обедом, когда Костров и его заместитель Чусов вникали в новые чертежи, в кабинет без стука вошла женщина лет сорока - в светлом плаще, в лице что-то татарское.
  - Мне нужен начальник цеха. Товарищ Костров.
  - Слушаю, - сказал Костров.
  - Я, видите ли, по поводу, - она поглядела на Чусова: можно ли при нём. Решила: можно, - по поводу вашего работника Глушкова. Юрия Глушкова.
  - А в чём дело?
  - Я мать девочки, которую этот тип... как бы выразиться послабее... охмуряет.
  - Садитесь, пожалуйста, - предложил Костров.
  - Ничего. Я ненадолго. Не знаю, каким образом он запачкал мозги девочке, но она потеряла голову, пропускает занятия, страдает.
  - Простите, но при чём здесь я?
  - Как - "при чём"? Женатый человек, имеет ребёнка и портит жизнь восемнадцатилетней девчонке. Вы понимаете?
  - Стараюсь понять. И всё же не совсем возьму в толк, что мы можем сделать для вас.
  - Порицать. Возбудить против него общественное мнение. Это же проходимец и мерзавец.
  - Он у нас отличный специалист, передовик производства, - вставил Чусов.
  - Для вас - передовик. А для меня - аморальный тип и мерзавец... Я прошу вас, учтите, пока прошу. Я мать и этого так не оставлю...
  Она достала из сумочки платочек, приложила его к глазам и будто прослезилась. Чусов подал ей стакан воды. Костров пообещал разобраться, записал её домашний и рабочий телефоны. Когда расстроенная мать вышла, в кабинете остался запах духов.
  - Грозная дамочка, - сказал Чусов.
  - Её можно понять.
  В открытую форточку влетело воробьиное чириканье, и Костров опять вспомнил о воробье в метро. Наверно, выбрался на волю. Конечно, выбрался...
  Прозвенел трамвай. Где-то внизу включили вентилятор. Тополиный пух забелил ржавую жесть карниза.
  Костров попытался вспомнить Глушкова. Смутно увидел: лет тридцати, высок ростом, аккуратен в одежде и в работе, на собраниях не молчит.
  - Слушай, что из себя представляет этот Глушков? - спросил Костров Чусова.
  Тот помедлил, потёр пальцем хитрый нос.
  - Как вам сказать... Я в прошлом году в новый дом переехал...
  - При чём здесь новый дом, - перебил Костров.
  - Так вот, одни первым делом врубили в дверь глазок для подглядывания, другие - скворечник поставили. Глушков из первых.
  - У меня тоже нет скворечника. Поговори с ним. Только без свидетелей. Поделикатней...
 Как выяснилось из разговора, Глушков потерял интерес к девушке, выходит из завода другой проходной, избегает её. А она караулит, ждёт, звонит домой и, по его выражению, 'прилипла, как смола'.
  - Да я её видел как-то у завода, - сказал Чусов. - Очень недурна...
  Костров в тот день задержался в отделе комплектации. Выйдя на улицу, направился к киоску купить газету и увидел за телефонной будкой тонкую девичью фигурку. Почему-то определил: она. Подошёл.
  - Вы ждёте Юрия?
  - Да.
  - Он сегодня... ушёл пораньше, - приврал Костров.
  - А вы откуда меня знаете?
  - Пройдёмте остановочку...
  Они двигались молча по набережной вдоль тополиного ряда. Разговор не выходил, да и о чём говорить. Давать советы типа "учитесь властвовать собой" Кострову было несвойственно. Она сама начала:
  - Он избегает меня?
  - Не знаю.
  - А я знаю. Через другую проходную исчезает.
  - Может, бог с ним?
  - Может. Только надо честно, по-хорошему надо расстаться.
  Костров глянул на её профиль: голова повязана яркой вишнёвой косынкой, наплыв волос на виске как чёрное крыло. Смутная ревность охватила его: такая красивая любит невзрачного рыжего Глушкова...
 Костров, если не считать школьной влюблённости в одноклассницу, любви не знал. Со своей женой Тамарой познакомился заочно: он служил тогда на флоте. Там многие писали заочницам. Увидят в газетке или журнале снимок - и за перо. Не она, так подруга ответит.
  Костров ради шутки тоже настрочил одной ленинградской ткачихе. Она шутя ответила, что морячок попал не по адресу: у неё ребёнок. Костров не успокоился. Почему он тогда не успокоился? Обменялись фотокарточками. Вышло серьёзно - поженились. К её сыну прибавился ещё один костровский, потом - другой. Костров работал на заводе, заочно окончил институт, стал мастером, затем начальником цеха.
  Он рано начал седеть - в тридцать два. А теперь, в тридцать семь, совсем побелел. Это выглядело необычно, особенно летом: смуглое моложавое лицо и снежная шапка густых волос.
  - Вас как звать? - спросил он.
  - Равеля. По-русски - Рая.
  - В жизни, Рая, всякое бывает. Не горюйте. У вас впереди длинная жизнь, - взял всё же Костров эдакий умудрённый нравоучительный тон.
  - А зачем жить?
  Тут он не ответил. Только посмотрел на чёрное подбитое крыло и длинные ресницы. И опять заревновал...
  На синей Неве сверкали масляные блики солнца. Буксирик, дымя и плюхая, тащил баржу-земснаряд. Чайки кричали у испачканных мазутом камней.
  - Вы в каком институте?
  - В Первом медицинском. А вы что окончили?
  - Политехнический. Заочно. - Костров подумал: "У меня всё заочно: жена, старший сын, учёба..."
  В воздухе, как летний снегопад, кружился и медленно падал тополиный пух.
 
 Дома ужинали. Кроме жены и тестя Семёна Лукича, за кухонным столом ещё сидела подруга Тамары, полная и задорная Шура. Она работала парикмахером и могла всё достать.
  Костров помыл руки, сел. Толковали о паркете. Шура обещала прислать знакомого мастера, который сделает хорошо и недорого.
  - А что лучше - дуб или бук? - спросила Тамара, подавая мужу тарелку с пюре и двумя котлетами из домовой кухни.
  - Ясно, дуб. Сто лет простоит, а может, и двести.
  - Двести дом не простоит, - вставил Костров.
  - Лаком крой и горя не знай, - продолжала Шура. - У меня видала?
  - У тебя и пола не видать за коврами и паласами... Андрей, ты чего такой кислый? На работе что?
  - Нет. Всё нормально.
  - Андрей, держи нос бодрей! - воскликнула Шура. - Жениха мне нашёл?
  - Нет.
  - У тебя ж муж, Шурка, - засмеялась Тамара.
  - А, какой это муж. Храп в брюках - и всё.
  - А я скажу - лучше всего избяной байдачный пол, - словно проснувшись, начал тесть. - Помыл его да ещё поскоблил, босиком ступать хочется.
  - Не те времена, чтоб скоблить, - возразила Шура. - Сейчас и в деревнях паркетом кроют. И пианино заводят.
  - Времена, конечно, играют роль. - Тесть хлебной корочкой счистил с тарелки соус. - Раньше было хуже, а лучше. Жили победней, а побогаче...
  - Ну, папа, пошёл заковырками шпарить.
  - Никакой заковырки. У нас в деревне, помню, изба сгорела у Федьки Щапова. Так без подсказа - кто денег несёт, кто картошку или одёжку. А нынче? Всякий сам по-себейному. Сберкнижку не тронет. Погорелец бумагу составляет в сельский совет - подмогите, мол... Нет, в людях людского было больше...
  - Вот вы снимите с книжки и мне дайте. Не откажусь, - засмеялась Шура.
  - Он и так блаженный. С пенсии всех угощает, чужим детям конфет накупит, как дурачок себя ведёт.
  - Вовсе это не худо, дочка.
  - Во-во. Прохиндею на втором этаже червонец дал, до сих пор отдаёт.
  - Вернёт. Значит, не имеет. Я хоть рупь, хоть сто - верну в точное время.
  - По себе, папа, других не меряй.
  - Иной меры нет. Конечно, чужую душу разгадать сразу невозможно. Тогда относись ко всякому как к хорошему человеку. В разный срок он сам себя проявит: кто дрянь, кто - ничего, а кто и чудный человек.
  - Андрей, да что это с тобой? - Жена положила ему руку на плечо.
  - Думаю.
  - И чего надумал? Хужей народ стал? - поинтересовался тесть.
  - Наверно, всё же лучше. Только требуем больше от человека. Нетерпимей стали к недоброму.
  - Ещё понять надо, что такое доброта, - сказала жена.
  - Это просто, - Костров вздохнул.
  - Бросьте-ка мудрить, мудрецы. Живи - и всё. Верно, Мишаня? - обратилась Шура к входящему на кухню двухгодовалому третьему сыну Кострова. Малыш держал в руке лист с нарисованным зелёным человечком. Костров взял рисунок.
  - Вот этот зелёный человечек - добрый. Пойдём, Мишаня, пририсуем ему ещё зелёного друга. Или подругу.
  Они рисовали в толстой тетрадке. Когда-то (странно, но тогда тоже стояли белые ночи) на Кострова нашло желание вести дневник. Была куплена вот эта толстая тетрадь, и поздно вечером он уселся точить карандаш, размышляя: о чём, собственно, писать в дневнике? О сокровенном? О чём ни с кем не поделиться? Но почему сокровенное чаще всего стыдное, так что боязно - не дай бог прочтёт посторонний.
  Костров тогда бросил тетрадь в тумбу, и теперь в ней рисовал Мишаня цветы, самолёты и смешных добрых человечков...
  Вечер прошёл, как проходило много вечеров. Досмотрев телевизор, лёг поздно, когда все уснули. Он лежал на диване напротив Семёна Лукича. Тесть коротко посапывал, а Костров смотрел в сумерки белой ночи, слушал кашель старшего сына, шум пробежавшей машины, стук каблуков...
  Вспоминались воробей в метро, женщина в кабинете, разговор с девушкой-татарочкой. Её вопрос: "Зачем жить?"
  Зачем - он и сам не знал. Жить, чтобы жить - вот и всё. Кто задаётся подобным вопросом? Живут, как дышат: пока не болят лёгкие, о дыхании не думают. Он знал только, что живёт не так.
 Костров бесшумно направился на кухню, достал с полки сигареты и, прочитав на пачке: "Курение вредит вашему здоровью", чиркнул спичкой. Прикурив, смотрел на гаснущее крылышко огня и, пока не обжёг пальцы, успел подумать, что вот прошли миллионы лет, а такой же огонь - живой, горячий, освещавший пещеры древних, - горит и нынче на кухнях и сейчас обжёг ему пальцы...
  Светлая улица совсем затихла, дома; спали с открытыми глазами, но, присмотревшись, Костров различил в одном окне тоже бессонно стоящую фигуру мужчины. Тот тоже курил. И, наверное, испытывал странное влияние белой ночи.
  Сон взял почти под утро, и он проспал время идти за бочковым молоком для Мишани. Всё же взял бидон, пошёл на всякий случай.
  В лифте пахло папиросным дымом. На стене свежо нацарапано: "Юрий - дурак". Костров вспомнил Юрия Глушкова, девочку с чёрным крылом. "Расстаться надо по-человечески" - верно. А как? Сказать правду? Так ли уж это человечно...
  Молоко кончилось перед носом. Последние три литра взяла стоявшая перед ним женщина в белом пыльнике. Очередь разошлась: кто молча, кто ворча разное.
  - Может, нацедите чуть-чуть. Мне для ребёнка, - сделал жалкую попытку Костров.
  Животастая молочница в белой куртке не обернулась, выговорив:
  - Бочка не резиновая.
  - Я понимаю...
  Позвякивая пустым бидоном, Костров возвращался назад ни с чем. Часы показывали без десяти восемь.
  Завернув за угол, он увидел ждущую его женщину в белом пыльнике.
  - Вам очень надо молока? - спросила.
  - Не мне - ребёнку.
  - Давайте половинку отолью. Нам всё равно много. Открывайте.
  Она сняла крышку, и он снял крышку. Бидон склонился к бидону, они коснулись краями.
  Костров протянул мелочь, поблагодарил. На плече у женщины лежала белая тополиная пушинка.
  - Вы в этом доме живете? - зачем-то спросил Костров.
  - Да. На третьем этаже. А вы?
  - А я в том, девятиэтажном.
  И разошлись...
  На кухне жарились макароны с печёнкой. По радио звучала музыка физзарядки.
  Он пил кофе, взвешивал: давать согласие на новую должность или нет? Конечно, давать. Какой дурак по собственной воле откажется от повышения?
  - Чего так мало? - заглянув в бидон, недовольно спросила Тамара.
  - Не хватило больше...
  Тополиная пушинка влетела в форточку, легла на подставку для сковороды. "Вы-ы-ше но-гу, выше, дышите глубже", - энергично, бодро указывал голос ведущего зарядку.
  Костров стал собираться на работу.
 
 
 
 
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"