НОВАЯ ДРЯНЬ

Слева от меня, в грязном, ободранном кресле древнего уазика, сгорбившись, сидел немолодой водитель; худые руки шофера, оплетенные густой сетью голубых вен и мутных наколок, покоились на руле. Водитель рассеяно смотрел сквозь пыльное лобовое стекло на Людмилу Анатольевну. На заднем сидении притихла Светка - моя сотрудница, женщина, тридцати четырех лет отроду; в руках Светка держала мобильный телефон и беспорядочно тыкала бледными пальцами по матовой поверхности экрана; мобильник глухо отвечал ей: биип-буууп-бааап. Место рядом со Светкой пустовало. Следует отметить: минут сорок назад там находилась Людмила Анатольевна. Сейчас Людмила Анатольевна там не сидела, сейчас она стояла подле бородатого.
 

Бородатый держал в руках метлу, а Людмила Анатольевна прижимала к груди прозрачную папку с какими-то бумагами; свободной рукой она то и дело указывала в сторону Города. Бородатый туда не смотрел; он без особого удовольствия разглядывал собеседницу; то и дело бросал тоскливые взгляды на перекошенное здание администрации поселка; без интереса смотрел на опавшую листву и пытался метлой собрать в кучу сухие листья и хвою. Людмила Анатольевна казалась совершенно равнодушной и к листве, и к местной архитектуре. Вполне очевидно, её занимали другие дела. Сейчас женщина подняла вверх прозрачную папку, видимо, таким образом пытаясь привлечь внимание собеседника, и сделала шаг вперед. Бородатый кивнул, прекратил мести, достал телефон и поднес его к уху.

Вокруг них неторопливо бродили грустные граждане - вероятно, штатные сотрудники администрации, стихийно привлеченные к уборке территории. Граждане были вооружены непривычным для их профессии инструментом: грабли и метла, сжатые в их умелых руках, поднимали в воздух серую пыль. Цель мероприятия не оставляла сомнений у случайных наблюдателей и редких прохожих: грустные сотрудники пытались очистить небольшой, прилегающий к зданию администрации парк, от всякой дряни и опавшей листвы. Это мероприятие называлось Осенний субботник, призванный внести ясность.

Водитель уазика коротко, но вполне культурно выругался и опустил голову на руль. Светка молчала, лишь её телефон тихонько гудел: бииип-буууууп-бап! Я совсем было уже собрался выйти из машины, как вдруг бородатый положил телефон в карман и начал махать рукой, указывая направление. Людмила Анатольевна напряженно следила за его движениями; наконец, женщина кивнула и направилась к нам. Не оборачиваясь, я предположил:

- Судя по всему, нам предстоит еще одна поездка.

- Это почему же? обиделся водитель, - мне после обеда было велено в другое место для вас машина заказана до полудня.

- Успеем, успеем - успокаиваю его.

- Не успеем! - вмешивается Светка, - сейчас уже одиннадцать, а до города больше часа добираться. Никак не успеем!

- Успеем, успеем

- Эх - сокрушается водитель, - и чего ваша Людмила Анатольевна такая медленная? на станции целый час простояли, теперь тут...

- Работа у неё такая: быстро - не получается, - говорю, а сам смотрю на приближающуюся Людмилу Анатольевну, и думаю, - зачем мы тебя с собой взяли? не надо было тебя с собой брать; надо было без тебя в следующий раз так и поступим.

Тем временем, Людмила Анатольевна подходит к машине, открывает дверь, садится, громко хлопает облезшим металлом по старому корпусу и сообщает печальным голосом:

- Инспектора нет на месте; он сейчас в Новой Дряни. Придется туда

- Может быть, в Новой Бряни? уточняю.

- Что такое? Я и говорю: в Новой Дряни - устало возражает Людмила Анатольевна, если сегодня документы не отвезу, будет очень плохо. Очень, очень плохо. Очень-ооооочень, очень. Ооооочень, очень, оченнна. Но, таков путь, пусть будет плохо, пусть всем, оооочень, не только мне. Очень!

- Хватит! А я знаю, где эта ваша Новая Дрянь находится, - прерывает ее водитель, - в пятнадцати минутах отсюда кстати, удивительно но это нам по пути домой. Или, нет.

- Только, не Новая Дрянь, - вновь пытаюсь уточнить, - а Новая Бря...

- Да какая разница? перебивает Светка, - давайте уже, едем. Связь здесь вообще ужасная, ноль полосок или вообще минус одна.

- Ладно, поехали, - разрешает противная Людмила Анатольевна.

Водитель поворачивает ключ зажигания. Болезненный визг стартующего мотора быстро переходит в неуверенное дребезжание. Машина мелко трясется на холостых оборотах; обреченно хрустит рычаг переключения скоростей. Наконец, уазик судорожными рывками, подвывая, двигается с места. Разворачиваемся и выезжаем на старую бетонную дорогу, обильно покрытую мелкими трещинами, сквозь которые пробивается желтая трава; машина медленно набирает скорость.

Справа и слева мелькают унылые сельские дома, большинство из которых, судя по всему, давно заброшены. Через пару километров село заканчивается и нас встречает разбитый асфальт. Жесткая подвеска уазика реагирует на каждую неровность дорожного полотна; мимо проносятся полуобнаженные деревья и кусты, скупо укрытые сухой листвой: бежевые тона поздней осени давно властвуют в этих краях. Минут через пятнадцать из леса показывается действующая воинская часть: потянулись, замелькали десятки метров ограждений и колючей проволоки, а за ними застыла укрытая брезентом боевая техника. После очередного поворота, совершенно внезапно, на нас буквально выскочил указатель, на котором всё же "Старая Брянь".

- Старая Дрянь рядом с Новой вернее, Новая возле Старой - без энтузиазма поясняет водитель, тыча пальцем в открытую форточку, - минут через десять будем на месте.

Я уже молчу: пусть будет Дрянь.

Спустя полчаса останавливаемся возле ветхого здания; вывеска на фасаде предупреждает: Клуб. Впрочем, судя по всему, ошибки нет - нам так и объяснил случайный прохожий:

- Будет написано Клуб, но учтите, там не только клуб там еще администрация сидит и люди стригутся. Парикмахерская, значит, осталась в доме. И еще кое-что: езжайте по главной, справа, метров через тыщу, будет вам Исполком. А лучше всего поворачивайте назад: про те места много нехороших историй рассказывают

Позади уазика, вдоль дороги, стоят деревенские избы. А напротив нас, вокруг клуба, высятся пятиэтажки и смотрят на сельский ландшафт черными провалами окон. Из машины видно два заброшенных здания; дома совсем новые, правда, без стекол и дверей; окна первых этажей забиты досками. Декоративные панели невеселых тонов кое-где облупились, но видно, что жилье далеко не старое. Водитель тут же поясняет:

- В конце восьмидесятых здесь завод работал трактора ремонтировали и все такое. Кстати, мы как раз проезжали мимо полуразрушенного корпуса, вы не могли не заметить: громадное здание! Слышал, что в начале девяностых местную контору прикрыли и народ потихоньку разбежался, ушел из Новой Дряни, а пятиэтажки куда им деваться? - они остались Такой вот жуткий памятник получился дааа - водитель закурил, - печальная картина. Вот бы эти дома в Город хорошие ведь; пусть мрачновато выглядят но, я вот что думаю: рекламных щитов на них навесить, вполне прилично будет эх

Предвидя мучительно-долгий визит Людмилы Анатольевны к инспектору, я решил проветриться; вылез из машины и с размаху хлопнул дверкой для ясности, но упрямая дверца скрипнув, отошла. Ударил еще раз; машина нервно качнулась на жесткой подвеске, задребезжали стекла. Я повернулся, не желая далее бороться с дверью; тихонько сделал шаг, другой, направляясь к ближайшему заброшенному дому. Ноги от долгого пребывания в машине затекли, и по началу, совсем не хотели слушаться. Водитель тоже выскочил из машины и неуклюже двинулся за мной.

- Вы куда это собрались? тревожно спрашивает Светка из мшины.

- Недалеко нам, к примеру, интересно, что внутри этих домов делается, - отвечаю, неуверенно шагая по растрескавшемуся асфальту.

- И я с вами! чего мне тут одной делать, - нервно сообщает Светка. Шагов через десять оглядываюсь: застыла коллега возле машины; стоит, не отрывая близорукого взгляда от телефона.

- Давай, - отвечаю, а сам гляжу по сторонам и думаю: жутковато здесь, ни людей, ни собак, только дома печально глядят черными окнами, да редкие голые деревья, да ветер да туман ползет. Зачем здесь туман?

- Иду, бегу! кричит Светка, а сама все с телефоном возится, но уже не слышно его унылого бииип-буууп-бап.

- Я, конечно, очень люблю вашу Людмилу Анатольевну, - доверительно сообщает водитель, тяжело топая позади меня, - только вот, жаль, что на инженера в свое время не выучился. Был бы инженером, сделал бы тогда огромный экскаватор чтоб кабина до самого неба, и тем экскаватором вырыл бы глубокую яму. Зачем? А вот зачем: положил бы аккуратно на дно той ямы вашу Людмилу Анатольевну да и всех остальных женщин в придачу, и засыпал бы землёю. А потом проехался бы на том экскаваторе туда-сюда, чтобы ровно стало. Нет, я, конечно, женщин люблю, особенно вашу Людмилу Анатольевну, потому что. Потому что хорошие они; но экскаватор надо, ой как надо эх, жаль на инженера не выучился, а то бы - сокрушается водитель.

В этот момент поворачиваю за угол пустого здания и слова шофера становятся совсем неразличимы: отстал водитель. Помедлив секунду, решаю не дожидаться и направляюсь в пустой двор. Звуки шагов глухо отскакивают от стен, возвращаясь многократным эхом; звонко хрустят под каблуками мелкие камешки. И тут внезапно понимаю, где нахожусь: прямо во дворе, окруженным четырьмя заброшенными зданиями. Отчего-то жутко мне стало, прямо ледяная волна по спине. Хотел было повернуть обратно, но подъезд совсем рядом шагах в двадцати, чего тут отступать? Направляюсь к подъезду, подхожу; двери выбиты и лежат на бетонной лестнице; из гнилых досок торчат здоровенные ржавые гвозди, а сверху мелкий мусор и серые листья.

Иду дальше - к следующему подъезду. Здесь вроде можно пройти; осторожно ступаю по бетону и разбитому кафелю, выхожу на площадку. Темно. Слишком сильно толкаю рукой дверь первой квартиры, ожидая сопротивления; но она вдруг срывается с петель, падает внутрь, со страшным грохотом обрушиваясь в темный проем. Эхо удара бьется бешеной птицей по стенам подъезда, тяжело грохочет на верхних этажах здания. Поднятая пыль медленно оседает; в квартире сумрачно, но глаза вскоре привыкают, и я начинаю различать ободранные обои на стенах. Делаю шаг вперед и останавливаюсь, заметив краем глаза движение справа. Собака? Пытаюсь увернуться, но меня опережают: острые зубы впиваются в ногу; кричу от боли, разворачиваюсь и левой - пинаю животное; раздается сухой треск ломающихся костей. Сильный удар швыряет существо на лестницу, оно катится по ступенькам, махая худыми руками. С ужасом замечаю, что у него нет ног, а верхняя часть туловища - явно человеческая. Прихрамывая, осторожно направляюсь к выходу; прокушенная нога пылает огнем; икроножную мышцу свело судорогой; под коленкой, на светлой ткани песочных джинсов ужасающе быстро расплывается темно-красное пятно.

Человек, которого я ударил, лежит внизу, у самой двери. Он неуклюже переворачивается на спину; движения его угловаты и сам он похож на огромного черного паука; вижу его лицо, обезображенное ударом и последующим падением: из-под тяжело нависших надбровных валиков лихорадочным огнем, блестят глаза; вместо носа черный провал. Чудовище открывает безобразный рот и выбитые зубы падают, сыплются на бетонный пол; бурая дрянь тягуче капает с мертвых губ. Существо шипит и упрямо ползет ко мне, опираясь на тонкие сухие руки; размахиваюсь и вновь бью ногой, целясь в лоб. Голова монстра неестественно откидывается назад, и его отбрасывает на спину. Через мгновение существо снова пытается подняться на локтях. Сквозь боль отмечаю, что шея у него сломана: голова беспомощно болтается на дряблых мышцах.

Ковыляю мимо; нога начинает неметь, и немота эта холодной волной ползет по бедру, потом выше, охватывает низ живота, перетекает на другую ногу, проникает в грудь; я поднимаю вверх руки, пытаюсь кричать, но лишь глухое шипенье срывается с моих губ. Теряю равновесие и падаю лицом вниз; из последних сил пытаюсь выставить ладони, отворачиваюсь, но не успеваю: боль от сильного удара растворяется в глубокой тьме.

Сколько времени я пролежал на холодном бетоне? минуту или год? Вечность! Переворачиваюсь на спину; сквозь полуоткрытые веки вижу серую стену - нависает надо мной; тяжелая, непреодолимая. Небо? Вытягиваю руку, пытаясь дотронуться, и тут же сгибаюсь от боли. Голод. Боль от голода или голод от боли - не могу сообразить; а в затылке тяжело стучит густая кровь, все тело пульсирует, дрожит от предвкушения. Да, я чувствую, чувствую: рядом, совсем рядом! надо вставать. Тяжело поднимаюсь с шершавого бетона и бросаюсь вперед, на поиски пищи, ориентируясь по запаху, словно свирепый хищник. Мелкие камешки хрустят под ногами, эхо тяжелых шагов гулко отскакивает от серых стен пустых домов. Цель недалеко: там, за углом

Не ошибся: еда, еда, возле машины; вот она заметила меня, завизжала, забегала, засуетилась - сейчас ускользнет. Нет, не успеет, не успеет! Я успею! Отрываю дверцу и вытаскиваю первую за волосы, легко разрываю зубами горло; теплая кровь толчками выходит из рваной раны. Лезу в машину; они отбиваются от меня, толкают в лицо руками, ногами; пытаются выбросить наружу ничего у них не получится, меня так просто не одолеешь; хватаю их, выкручиваю суставы; слышу, как сочно трещат кости и вгрызаюсь в плоть, вырывая куски мяса, а они кричат, кричат

Наконец все стихло, успокоилось: лишь ветер тихонько шелестит сухими листьями, да густой белый туман медленно ползет по пустой улице, да запах свежей крови сливается с ароматами поздней осени.

Стою и смотрю в едва знакомое лицо, забрызганное черной тушью Что-то есть в этих чертах, но не могу вспомнить, не могу. Последние события полностью спутали и разрушили воспоминания. Что-то знакомое Светка вот как её звали тогда, Светка! Она открывает глаза; сквозь густые ресницы пылает холодный огонь. Светка смотрит на меня несколько долгих секунд, затем легко вскакивает и устремляется мимо, к жилым домам. Я знаю, что очень скоро найду её, найду по запаху крови. Но не сейчас, не сейчас Поворачиваюсь и направляюсь домой, в холодную берлогу, полную сухих осенних листьев

***

Окружающий мир я видел практически бесцветным: белое солнце, пылающее в серых небесах, дарило скудный свет жестокому миру, ставшему колыбелью новой жизни. Но воспоминания о ярких красках еще не полностью угасли в моем сумеречном сознании, измененном какой-то безжалостной силой.

Каждое мгновение боль острой лентой впивается в мое измученное тело, она проникает раскаленной спиралью в каждую мышцу, в каждую клетку, в каждый раскаленный нерв; подобно безжалостному пламени яростно полыхает в районе диафрагмы, сжигая все эмоции и чувства. После насыщения боль на какое-то время отступает, но затем вновь возвращается, заставляя убивать. На поиски жертвы я трачу все свое время, впрочем, как и другие, подобные мне.

Вот и сейчас, измученный голодом, тяжело поднимаюсь на третий этаж серого здания. Силы тают, я чувствую дикую слабость, ожидая некоего подобия сна. Хотя, разве можно назвать это сном? ты блуждаешь в поисках пищи, едва ковыляешь, испытывая жуткую боль, и тут внезапно тебя просто вырубает, словно молотом, и ты падаешь, чтобы очнуться, лишь когда рядом появится жертва.

Теряю равновесие, но делаю усилие и вхожу в открытую дверь, наблюдая повсюду унылые серые тени. Вдруг почудилось движение на стене, и тут же вспомнил Светка. Она меня тоже заметила и судорожно вздрогнула, бессильно ударила ногами в стену, пытаясь спрыгнуть с металлического прута, которым её кто-то прибил к деревянной опорной балке. А прут толстый, крученый, загнутый плоским концом вверх; его острие глубоко вонзилось в древесину, проходя через Светкину грудь

Безвольно стою, прислонившись к холодной стене и пытаюсь отдышаться. Устал; очень хочется лечь, хочется отдохнуть, но точно знаю, что после уже не встану. Тяжело разворачиваюсь руки, словно плети беспомощно повторяют неуклюжее движение, болтаются, бьют меня по бедрам. Светка начинает тихонько рычать, злобно сверкая исподлобья мутными глазами её, как и меня, сейчас тоже мучает голод. Что может быть хуже бессилия? Существование на грани смерти, или смерть на грани реальности, или бессмысленная жизнь в холодном мире, обделенным теплом, и наполненным невыносимой безысходностью...

Я слишком слаб, слишком беспомощен; не могу ей помочь: сил не хватает даже на то, чтобы поднять руки. Неуверенно двигаюсь по коридору, ощущая во всем теле дикую боль, слабость, чувствую, что сейчас меня вырубит; закрываю глаза, откидываю голову назад и в то же мгновение гигантский молот тяжело обрушивается на меня, швыряет на пол - и всё, ничего не остается, даже тьмы.

***

Длинная пулеметная очередь взрывает тишину спящего города, с оглушительным треском отражаясь от стен дремлющих домов. Открываю глаза, вскакиваю и устремляюсь к выходу. Светка злобно шипит, махая конечностями сейчас она очень похожа на чудовищного паука, пришпиленного стальной иглой к столу. Её черты лица обострились, она громко щелкает пастью и хищно сверкает глазищами.

Кидаюсь к ней, рывком сдираю с прута загнутый конец железяки распарывает её грудь; черная кровь фонтаном брызжет из страшной сквозной раны; густые, вязкие капли падают на грязный пол. И откуда только силы берутся - не знаю, но так всегда всегда есть некий резерв, который мое изможденное тело оставляет для охоты.

Оба падаем на пол и катимся в серой пыли. Светка вскакивает первой, наступает на меня и бросается к выходу очень уж ей не терпится оказаться снаружи, наскучалась на своей железяке; кидаюсь за ней. Только выбежал на лестничную площадку и тут же слышу шум падения это снова Светка с неукротимой яростью выпрыгнула из окна.

На улице мы оказались первыми, но нас быстро догнали еще с десяток наших. Светка несется впереди, несется на тяжелый приземистый танк, грохочущий навстречу по мостовой. Внезапно ударил крупнокалиберный пулемет, и я тут же чувствую ущерб слева. Поднимаю руку к глазам и вижу обрубок предплечье вместе с кистью полностью оторвало, будто бритвой срезало; видна зазубренная белая кость, едва прикрытая мышцами и лоскутами кожи; из раны хлещет черная тушь. Боли не чувствую совсем - её поглощает зверь, пожирающий меня изнутри.

Еще одна пуля взвизгнула возле уха, обдавая щеку током горячего воздуха, и я вижу, как Светкина голова взрывается от прямого попадания череп брызжет тканями и осколками кости. Обезглавленный труп моей бывшей подружки падает навзничь, обильно поливая мостовую черным лаком.

Страха перед боевой машиной, изрыгающей металл, не чувствую: намного страшнее голод, бушующий внутри меня и толкающий вперед, к добыче. Пулемет замолкает, и тут ухает тяжелое орудие. Через мгновение жаркая, высоконапорная ударная волна швыряет меня вверх, выкручивая суставы.

Очнувшись в куче щебня и досок, разбитых взрывом, пытаюсь встать, но не могу. Ущерб ощущаю всем телом - правый бок разорван, вижу множество глубоких ран, ноги вероятно, тоже сломаны.

Смотрю в сторону, откуда доносится отдаляющийся лязг гусениц - танк развернулся и отступает, повернув башню назад, непрерывно стреляя по многочисленным целям это наши повылезали из подъездов и идут, подчиняясь инстинкту, идут за добычей. Там, где взорвался снаряд здоровенная воронка, вокруг которой разбросаны фрагменты тел.

Наши плетутся за танком очень медленно - ободранная, измученная армия нежити. И я тоже, я вместе с ними ползу за танком, внутри которого сидит еда не вижу её, но чувствую её запах. Ползу за добычей, сам нашпигованный осколками, без руки, с переломанными ногами, жестоко изувеченный. Какого дьявола я вообще тут делаю? Что со мной творится? Все сошли сума!

Внезапно, воздух сотрясает рев реактивных дюз двух штурмовиков они двигаются прямо на нас, низко скользя над землей. Вижу хищные очертания стремительных боевых машин и ослепительные блики на белой броне; все ближе и ближе, с воем, с невыносимым грохотом, совсем рядом, почти надо мной! Успеваю заметить, как подвесные контейнеры отделяются от серебристых корпусов, устремляются вниз и с оглушительным треском лопаются, обрушивая на нас огненную стену напалма. Хочу сказать им спасибо, но

***

Улица, заполненная пылающими мертвецами, освещала пустой город еще несколько минут; затем, все погрузилось во мрак.

13.09.2011 до рождества Христова