Вечерами, когда стрелки настенных дешёвых китайских часов приближались к девяти вечера, он подходил к окну и, глядя на то, что называлось там пейзажем, говорил:
- Ну вот. Ещё одна жизнь прошла.
За окном был Лос-Анджелес.
Но не тот, который показывают.
Не пальмы.
Не кабриолеты.
Не улыбающиеся люди с идеальными зубами.
Из его окна смутно виднелась парковка, провода на деревянных столбах и вывеска круглосуточной прачечной, где буква "А" не горела уже лет пять.
Иногда возле мусорных баков дрались еноты.
Иногда орали мексиканские подростки.
Иногда ничего не происходило вообще.
И именно это было хуже всего.
Постояв у окна пару минут, он шлёпал тапками в спальню, откидывал махровую простыню, прикрывавшую смятую постель, ложился на бок, рядом с похрапывающей женой и начинал делать вид, что уснёт.
Но сон не приходил.
Вместо сна приходило другое.
Сначала у него закладывало уши.
Как в самолёте.
Наступала полная тишина.
Исчезал гул холодильника.
Пропадал далёкий шум машин.
Трубы внутри стен переставали потрескивать, будто сам дом прекращал существовать.
Тишина становилась такой, словно мир набили ватой.
Он лежал неподвижно и ждал этого.
Этого.... нового...
Постепенно исчезала тяжесть тела.
Его ощущение.
Очень медленно.
Будто кто-то отвинчивал его от кровати невидимыми руками.
Позвоночник словно переставал держать на себе всё, что держал раньше..
Живот холодел.
Во рту появлялся металлический привкус.
А кожа, наоборот, становилась слишком чувствительной - как после сильного солнечного ожога.
Иногда ему казалось, что если в этот момент кто-нибудь дотронется до него пальцем, он закричит.
Потом приходил страх.
Короткий, животный.
Сердце начинало биться неровно, и в голове каждый раз мелькала одна и та же мысль:
" Инсульт."
Но нет. Ничего такого не происходило.
Зато через несколько секунд спина переставала чувствовать под собой матрас.
И..
Он начинал подниматься вверх.
Сначала - едва заметно.
Потом выше.
На несколько дюймов над кроватью.
Он не махал руками.
Не парил красиво, как в кино.
Просто висел в воздухе.
Старый человек в растянутой майке, с выпирающим животом и дрожащими ступнями.
Первое время он пытался кричать.
Однажды разбил лампу.
Потом привык.
Человек вообще привыкает почти ко всему, если это происходит достаточно регулярно.
А это стало происходить ежедневно.
Привыкал...
Главное было - не смотреть вниз сразу.
Потому что там оставался он сам.
Не тело.
Не призрак.
А как будто его предыдущая версия.
Старик на кровати тяжело дышал, чесал во сне шею, иногда что-то бормотал.
А настоящий он медленно поднимался выше - к потолку, к люстре, к знакомой трещине в штукатурке.
И каждый раз перед самым потолком где-то внутри всё съеживалось, возникал страх, паника.
Инстинкт орал, что сейчас будет удар.
Но удара никогда не было.
Потолок просто соглашался его пропустить.
Вещество мира вдруг становилось условностью.
Наверху была темнота.
Не космос.
Не небо.
И не сон.
Там пахло странно.
Иногда - мокрой пылью после дождя.
Иногда - горячим металлом метро.
Иногда - лекарствами из советской поликлиники.
А иногда там пахло детством.
Не воспоминанием о детстве.
А именно самим детством как веществом.
Как будто у времени был собственный запах.
Медленно плыли дома.
Улицы.
Обрывки чужих разговоров.
Иногда он слышал смех.
Однажды мимо него проплыл мальчик на велосипеде.
Мальчик ехал прямо по воздуху и плакал.
Однажды - женщина с рыбьей головой читала газету под тусклым фонарём, висевшим неизвестно на чём.
А однажды он увидел самого себя.
Молодого.
Тот летел навстречу - крепкий, злой, лет тридцати пяти, ещё не сломанный жизнью.
Они разминулись в чёрном воздухе.
Молодой посмотрел на старого с ненавистью.
И тихо сказал:
- Значит, вот чем всё кончилось...
После этого старик несколько дней боялся засыпать.
Хотя слово "засыпать" давно уже не подходило к тому, что с ним происходило.
Поначалу он был уверен, что сходит с ума.
Он пытался лечиться.
Знаменитый невролог-армянин в Глендейле, в кабинете над пахнущей пиццей пекарней, который принимал страховку Medical, сказал:
- Возрастные нарушения сна плюс гипнагогические эпизоды.
- И что делать?
Врач пожал плечами:
- Привыкай, дорогой. Возраст не лечится.
Кардиолог выписал таблетки.
Психиатр - другие таблетки.
После кветиапина он на время перестал летать, но начал чувствовать себя ходячим мёртвецом.
Сидел на кухне и по десять минут смотрел на ложку, не понимая, зачем она вообще существует.
Таблетки он выбросил.
Потом был старый русский врач. Тот долго молчал, слушая его, а потом спросил:
- Когда вы летаете... вам страшно или стыдно?
Это был первый человек, задавший правильный вопрос.
Потому что страшно было только сначала.
Позже остался стыд.
Стариковский стыд человека, который больше не понимает, что реально, а что нет.
Он никому не рассказывал.
Как объяснить такое?
"Здравствуйте. Мне семьдесят один, и каждую ночь я просачиваюсь сквозь потолок."
Это звучало унизительно.
Иногда он пытался бороться с этим по-своему.
Ставил перед собой бутылку водки и пил пока пилось. Напивался. Тошнило. Рвал.
Не помогало.
После такого полёты становились особенно тяжёлыми - будто воздух наверху превращался в густую тёплую воду.
Однажды он порезал ладонь перед сном, чтобы проверить, останется ли рана после "выхода".
Наверху кровь тоже была.
Только чёрная.
И очень медленная.
Но хуже всего было возвращение.
Его всегда дёргало вниз резко и жестоко.
Словно кто-то хватал крюком за внутренности.
Он падал обратно в тело с коротким глухим ударом.
После этого несколько минут невозможно было пошевелиться.
Сердце колотилось.
Пальцы были ледяные.
А кожа на лице пылала, болела и ощущалась чужой.
Каждое утро он первым делом подходил к зеркалу.
Проверить - совпадает ли человек внутри с тем, кто вернулся обратно ночью.
Жена сначала думала, что у него любовница.
Это было даже приятно.
В 71 год обнаружить, что тебя подозревают в измене, - почти комплимент.
- И шо такое, шо ты такой слабый, как весь высосанный из себя? - спрашивала она с издёвкой, стоя на кухне в халате с лимонами.
- Так я ж не сплю. Летаю.
- Не умничай. Ты ночью лежишь рядом. Я вижу, когда писять встаю. Но я не понимаю, когда ты успеваешь это делать днём?!
- Я не умничаю. Я именно летаю.
После этого она плакала.
Потом кричала.
Поначалу ездила с ним по врачам.
Потом начала следить.
И оказалось, что несколько раз он действительно исчезал.
Не "казалось исчезал".
Физически.
Она просыпалась ночью - кровать пустая, окно закрыто, входная дверь заперта, а мужа нет.
- Вот сволочь, - думала она! Таки блядует!
А в пять тридцать утра он снова обнаруживался в постели.
Иногда храпящий.
Иногда мокрый.
Однажды - с листьями в волосах.
- Ты издеваешься надо мной? - спросила она тогда.
Он вытащил из головы один лист.
Он был какой-то очень странный лист.
Тёмный.
Серебристый по краям.
Через час все листья высохли и рассыпались чёрной пылью.
После этого жена начала привязывать его к кровати.
Сначала бельевой верёвкой.
Потом простынями.
Потом купила в хозяйственном магазине ремни для крепления мебели при переезде.
Он не сопротивлялся.
Потому что сам был напуган.
Вечером она затягивала узлы с выражением человека, который пакует психическое заболевание в коробку.
А утром всё повторялось.
Верёвки оставались на месте.
Узлы - затянуты.
Он - в кровати.
Только иногда лежал не так.
Иногда поперёк.
Иногда ногами на подушке.
Однажды проснулся вообще в чужой пижаме.
Женской.
С кружевами.
- Ну всё, - сказала жена. - Я ухожу.
Он промолчал.
Потому что у него под ногтями была золотая пыль.
А на внутренней стороне руки - свежая татуировка.
Маленькая синяя птица.
Он никогда не делал татуировок.
Это же боль какая!
И страховкой не покрывается..
Жена перестала с ним разговаривать. Видимо внутри себя, она уже ушла от него.
А потом случилась история с Шагалом.
Он никому о ней не рассказывал.
Потому что даже по его меркам это звучало слишком.
Той ночью наверху пахло краской и дождём.
Он долго летел сквозь какую-то тёмную синюю пустоту, пока не увидел светящиеся окна.
Париж.
Хотя он никогда раньше не был в Париже и узнал его исключительно потому, что "ну а что это ещё могло быть".
Он влетел в мастерскую через открытое окно.
Там стоял старик с кистью.
Маленький.
Лысый.
С грустными глазами.
Старик долго смотрел на Михаила.
Потом спокойно сказал по-русски:
- Не двигайтесь.
- Почему?
- Вы очень хорошая еврейская трагедия.
И начал рисовать.
Михаил висел под потолком в майке и тапках почти сорок минут.
У него затекла нога.
- Может, хватит?
- Нет.
- Почему?
- У вас правильное лицо.
- Какое?
- Лицо человека, который случайно пережил своё время.
Потом Шагал вдруг спросил:
- Вы тоже иногда не понимаете, живы ли вы?
- Постоянно.
Художник кивнул.
Как коллега.
Перед уходом Михаил заметил на столе варёное яйцо и машинально взял его с собой.
Почему - он не знал.
Утром яйцо лежало у него в кармане халата.
Вынес к столу. Положил. На завтрак.
Жена долго смотрела на яйцо.
Потом сказала:
- Всё. Я больше не могу. Совсем.
- Из-за яйца?
- Из-за всего.
Ну. да. Он понимал её. Ведь он теперь исчезал не только в пространстве, но и во времени.
С ним стало невозможно жить.
Он мог проснуться и спросить:
- А где Брежнев?
Или вдруг начать собираться на работу, которой у него не было уже двадцать лет.
Однажды ночью она нашла его на кухне.
Он сидел в темноте и плакал.
- Что случилось?
- Я только что видел маму.
- Во сне?
- Нет... в 1958 году.
После этого она долго молчала.
Потом села напротив.
И очень усталым голосом спросила:
- Миша... ты хотя бы понимаешь, насколько как это всё неудобно перед людьми?
Это была, пожалуй, самая честная фраза, которую он слышал за всю жизнь.
И ушла.
Куда она пойдёт? С этими ценами на рент?
Стало жалко её.
А через неделю раздался звонок в дверь.
Вернулась?
Но нет. Пришла полиция.
Двое.
Один молодой, второй толстый мексиканец с лицом человека, которого уже ничем нельзя удивить.