НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ 1.0

1.	
Муха не давала ему покоя.
Большая.
Зелёная.
Тяжёлая.
Из тех,
которые живут где-то возле мусора,
гнилых ящиков,
испорченных арбузов
и чужой усталости.
Она кружила под потолком стойла,
то исчезая,
то внезапно вспыхивая перед самым глазом.
Кадик замер.
Прислушался.
Шевельнул хвостом.
Муха сделала круг
и мягко,
почти нежно,
села ему на морду.
Он скосил глаз.
Тихо выдохнул.
Не двигаться.
Главное -
не двигаться.
Потому что если начать нервничать,
она почувствует.
Все чувствуют.
Муха потёрла лапки.
Кадик представил,
как вместе по его коже сейчас бегут миллионы микробов,
маленьких,
злых,
голодных,
и стало противно.
Он дёрнул кожей.
Не помогло.
Тогда резко мотнул головой.
Муха взлетела,
обиженно прожужжав возле самого уха.
- Ну и стерва, -
подумал Кадик.
И почти сразу устыдился.
Потому что в последнее время он всё чаще разговаривал мысленно с мухами,
лифтом,
кофеваркой,
бутылками,
собственным желудком
и телевизором.
С людьми -
реже.
Муха снова пошла на посадку.
Кадик дождался.
Хлёстко ударил хвостом.
С-с-шлёп.
Тишина.
Он осторожно покосился назад.
Есть.
Попал.
- Finita la мухита, -
тихо сказал Кадик
и неожиданно для себя улыбнулся.
Во рту оставался вкус дешёвого комбикорма.
В желудке -
изжога.
В пояснице -
тяжесть.
Да.
Всё в мире было связано.

2.	
По Манхэттену Кадик ходил уже много лет.
Медленно.
С достоинством.
С лёгкой профессиональной усталостью,
когда давно понял:
торопиться особенно некуда.
Летом от него пахло пылью и горячей кожей.
Зимой -
мокрой попоной.
Туристы любили фотографироваться рядом с ним.
Особенно японцы.
Почему именно японцы -
Кадик не знал.
Но подозревал:
дело в глазах.
У ослов глаза всегда немного печальные.
Даже когда им хорошо.
Кадик тянул повозку вдоль Центрального парка,
мимо хот-догов,
велосипедов,
индусов в такси,
бегунов,
собачников,
и людей,
которые всю жизнь куда-то опаздывали.
Сам он давно уже никуда не опаздывал.
За двадцать лет в Америке это прошло.
Сначала казалось:
ещё немного -
и начнётся настоящая жизнь.
Потом:
ещё немного -
и станет легче.
Потом:
надо просто потерпеть.
А потом вдруг оказалось,
что жизнь уже идёт.
И терпение -
это и есть жизнь.
Раньше Кадику казалось,
что он постепенно действительно превращается в осла.
Не метафорически.
Физически.
Утром болела поясница.
Ноги тяжело сгибались.
Есть хотелось всё чаще,
а разговаривать -
всё меньше.
И главное -
он начал привыкать к одиночеству.
Вот это было уже опасно.
Потому что к плохому человек привыкает быстрее всего.
Кучер лениво щёлкнул кнутом в воздухе.
Не зло.
Скорее по привычке.
Кадик даже не обиделся.
Он вообще в последнее время редко обижался на людей.
У людей обычно своих проблем хватало.
Возле светофора какая-то старуха в белой куртке выгуливала крошечную собаку.
Собака долго крутилась,
примеривалась,
наконец присела.
Старуха терпеливо ждала,
глядя куда-то мимо жизни.
Потом аккуратно собрала собачье дерьмо в пакетик.
Кадик проводил её взглядом.
И вдруг подумал,
что почти вся человеческая цивилизация держится на том,
что кто-то за кем-то убирает.
Эта мысль сначала показалась ему очень глубокой.
Потом -
не очень.
3.	
На Брайтон он возвращался вечером.
Усталый,
голодный
и злой без причины.
Хотя причина,
конечно,
была.
Просто слишком старая и въевшаяся.
В метро пахло железом,
чужими куртками
и человеческой жизнью,
которую давно уже невозможно было проветрить.
Кадик дремал стоя,
держась за поручень.
Он умел спать почти в любом положении.
Эмиграция вообще многому учит.
Наверху грохотало.
Где-то ругались.
Где-то смеялись.
Кто-то ел курицу из пластмассовой коробки.
Кадик почувствовал запах жареного лука
и сразу помрачнел.
Он ненавидел запах жареного лука.
Особенно в лифтах.
Особенно вечером.
Особенно после работы.
Потому что тогда ему казалось,
что вся жизнь уже кем-то пережарена на дешёвом масле.
Возле дома он вспомнил,
что опять забыл разменять квотеры для стирки.
Кадик стоял возле двери с пакетом грязного белья.
И банкой квотеров для стирки.
Точнее,
без квотеров.
Именно поэтому он иногда заходил к Соне с первого этажа.
Соня иногда разменивала.
У неё всегда somehow находились эти чёртовы квотеры.
Он постоял немного.
Потом нажал кнопку звонка.
За дверью послышались шаги.
Мужской голос спросил:
- Соня, кто там?
Пауза.
Кадик даже успел зачем-то выпрямиться.
Соня открыла дверь, коротко взглянула на Кадика и спокойно ответила:
- Никто, Семик. Так. Доедай.
Что-то тихо щёлкнуло.
В нём? В замке?
Кадик ещё несколько секунд стоял перед дверью
с пакетом грязного белья.
- Вот же ж блядь, -
устало подумал он. - Никто...
И медленно пошёл  к лифту.
Меньше всего на свете ему сейчас хочелось стирать.

Лифт,
как всегда,
полз медленно.
Словно заранее извинялся за своё существование.
Двери открылись.
Кадик вошёл внутрь -
и чуть не задохнулся.
Котлеты.
Борщ.
Тот самый подгоревший лук.
Перец.
Старое масло.
Чужая кухня.
Чужая жизнь.
Чужое счастье.
Он нажал кнопку пятого этажа
и замер,
стараясь дышать реже.
Лифт пополз вверх.
Медленно.
Очень медленно.
Как будто специально.
Кадик закрыл глаза.
Представил океан.
Холодный воздух.
Воду.
Ничего не помогало.
На третьем этаже двери открылись.
Вошла соседка.
- Ой, Аркадий, это вы? А я вас вспоминала.
Кадик молчал.
- Вы себя совсем запустили. Надо что-то делать. Нельзя так жить.
Вот тут он и сорвался.
Очень тихо.
Почти спокойно.
- Идите вы к чёрту.
Соседка замолчала.
Лифт продолжал ползти вверх.
Потом она вдруг сказала:
- А я ведь вам плохого не желаю.
И Кадику стало стыдно.
Сразу.
Сильно.
Как в детстве.
Когда уже поздно.
4.	
Дома было тихо.
Не уютно.
Именно тихо.
Так тихо бывает только в квартирах,
где давно никто никого не ждёт.
Кадик закрыл дверь,
снял попону,
бросил её на стул
и некоторое время стоял посреди комнаты,
не понимая,
что делать дальше.
Хотя делать,
в общем,
было нечего.
Можно было включить телевизор.
Можно -
поесть.
Можно -
лечь.
Можно -
выпить.
В последнее время все варианты почему-то вели к одинаковому ощущению.
Как будто жизнь уже закончилась,
но продолжает происходить по инерции.
Он подошёл к бару.
Нашёл бутылку дешёвой водки.
Кто-то подарил её на Новый год.
Или на день рождения.
Кадик уже не помнил.
Он вообще стал плохо помнить,
когда что происходило.
Память теперь работала странно:
какие-то важные вещи исчезали,
а ерунда оставалась навсегда.
Например,
он прекрасно помнил запах мокрого шарфа одной женщины в 1987 году.
Но не помнил,
сколько ему сейчас лет.
Водка оказалась тёплой.
Кадик пил прямо из горлышка,
стоя посреди кухни.
Потом сел.
Потом опять встал.
Потом зачем-то открыл холодильник.
Долго смотрел внутрь.
Будто там могло находиться что-то,
кроме света,
горчицы
и старого лимона.
В какой-то момент ему вдруг стало ужасно жалко себя.
До слёз.
До детского,
стыдного всхлипывания.
- Ну и что ты сделал со своей жизнью? -
спросил он вслух.
Никто не ответил.
Тогда Кадик выпил ещё.
И ещё.
Потом его стошнило.
Он посмотрел вниз.
На собственные копыта,
испачканные рвотой.
И неожиданно рассмеялся.
Тихо.
Почти счастливо.
- Вот тебе и метаморфоза, -
сказал Кадик.
И лёг на пол.
5.	
Ночью у него выросли крылья.
Сначала зачесалось под лопатками.
Кадик сквозь сон попытался почесаться,
но не достал.
Тогда проснулся.
Сел.
И почувствовал за спиной что-то тяжёлое.
Белое.
Мохнатое.
Он медленно повернул голову.
Крылья.
Настоящие.
Большие.
Пыльные по краям.
- Ну охуеть теперь, -
сказал Кадик.
Некоторое время он просто сидел на полу
и смотрел на них.
Потом осторожно потрогал.
Тёплые.
Живые.
Крылья слегка дёрнулись.
Поезд гремел над Брайтоном.
За окном выла сирена.
Где-то ругались.
Мир продолжал вести себя так,
будто ничего особенного не произошло.
Это почему-то особенно обидело Кадика.
Он подошёл к окну.
Открыл.
Ночной воздух пах океаном,
асфальтом
и мусором.
Где-то далеко мигали огни.
Крылья беспокойно шевелились за спиной.
- И что теперь? -
спросил Кадик.
Никто не ответил.
Тогда он осторожно залез на подоконник.
Постоял.
Подумал,
что в его возрасте нормальные люди обычно покупают тонометр,
а не пытаются летать среди ночи.
Потом всё-таки прыгнул.
Первую секунду он действительно падал.
Во вторую -
крылья раскрылись сами.
И Кадик вдруг понял,
что летит.
Над Брайтоном.
Над поездами.
Над парковками.
Над чужими кухнями.
Над своей жизнью.
И ему стало легко.
Впервые за много лет -
по-настоящему легко.
Он сделал круг над бордвоком
и засмеялся.
Громко.
Почти молодо.
Потом подумал:
"А завтра ведь на работу".
И сразу начал снижаться.

6.	
Утром ничего не изменилось.
Это разочаровало Кадика больше всего.
Он почему-то ожидал,
что после ночного полёта жизнь станет другой.
Но жизнь,
как опытный эмиграционный чиновник,
сделала вид,
что никакого полёта не было.
За окном гремел поезд.
В ванной капала вода.
В холодильнике урчало.
И только крылья,
сложенные за спиной,
мешали нормально надеть попону.
Кадик долго возился перед зеркалом.
Пытался засунуть их внутрь.
Не помещались.
- Отлично, -
сказал он своему отражению.
- Прикхали.
Отражение выглядело плохо.
Помятое лицо.
Красные глаза.
Седая щетина.
И осёл с ангельскими крыльями.
Кадик вдруг подумал,
что если бы показал себя сейчас матери,
она бы всё равно сказала:
"Ты просто мало спишь".
На работу он пошёл пешком.
Очень медленно.
Потому что крылья болели.
Даже чудо,
как выяснилось,
требует мышц.
В метро никто ничего не заметил.
Люди смотрели в телефоны,
дремали,
ели,
ругались.
Одному толстому человеку крыло даже попало по лицу.
Тот машинально отмахнулся,
не поднимая глаз.
Кадик стоял,
держась за поручень,
и чувствовал странную смесь облегчения и обиды.
То есть,
получается,
человек может стать летающим ослом -
и миру всё равно?
На 42-й улице он купил кофе.
Очень плохой.
Горячий.
Кислый.
С картонным привкусом.
Кадик выпил половину
и неожиданно подумал,
что, возможно,
вся взрослая жизнь -
это умение допивать плохой кофе.
Эта мысль показалась ему настолько точной,
что он даже остановился посреди тротуара.
Сзади сразу кто-то толкнул его плечом.
- Watch it!
Кадик машинально извинился.
Хотя виноват,
как ему казалось,
был всё-таки мир.
7.	
В обед кучер ел хот-дог.
Кетчуп капал ему на куртку,
но он не замечал.
- Ты сегодня какой-то тихий, -
сказал он.
Кадик посмотрел на него внимательно.
Вот ведь странно:
человек сидит рядом с ослом уже десять лет.
Каждый день.
По восемь часов.
Но ни разу не спросил,
о чём тот думает.
Наверное,
люди вообще редко интересуются внутренней жизнью друг друга.
- Устал, -
сказал Кадик.
Кучер кивнул.
Так кивают люди,
которые сами устали давно и безнадёжно.
Некоторое время они молчали.
Потом кучер вдруг сказал:
- А знаешь... Иногда мне кажется, что всё уже поздно.
Кадик чуть не поперхнулся.
Потому что именно это он сам думал почти каждый день.
Но вслух.
Чужим голосом.
Это прозвучало страшнее.
- Поздно для чего? -
спросил он.
Кучер пожал плечами.
- Для всего.
И доел хот-дог.
Как будто этим всё объяснил.
Вечером Кадик опять полетел.
Теперь уже дальше.
Над Бруклином.
Над рекой.
Над Манхэттеном.
Сверху город выглядел почти красивым.
Как чужая жизнь.
Кадик летел между огнями,
окнами,
рекламой,
самолётами,
и чувствовал,
что постепенно начинает понимать одну неприятную вещь.
От себя нельзя улететь даже с крыльями.
Эта мысль испортила ему настроение настолько,
что он чуть не врезался в стеклянную стену какого-то небоскрёба.
В последний момент увернулся.
Завис в воздухе.
Посмотрел вниз.
И вдруг увидел в одном окне женщину.
Она стояла на кухне босиком
и резала дыню.
Жёлтый свет.
Белая майка.
Тихая музыка.
Обычная жизнь.
Кадик долго смотрел в окно.
Потом отвернулся
и полетел обратно на Брайтон.
8.	
Через несколько дней Кадик привык к крыльям.
Человек ко всему привыкает.
Даже к чуду.
Особенно если чудо приходится совмещать с работой.
Главная проблема оказалась не в полётах.
Главная проблема была -
спать.
Крылья мешали.
Ныли.
Лезли куда не надо.
Однажды ночью Кадик так неудачно повернулся,
что во сне ударил себя крылом по лицу.
Проснулся,
сел на кровати
и долго матерился шёпотом,
чтобы не услышали соседи.
Потом пошёл на кухню.
Открыл холодильник.
Постоял перед светом.
Съел кусок сыра.
Хотя есть не хотел.
Это тоже была старая эмигрантская привычка:
ночью человеку кажется,
что если что-нибудь съесть,
станет легче.
Не становится.
Но ритуал успокаивает.
Кадик пил воду прямо из бутылки,
стоя босыми копытами на холодном полу,
и вдруг подумал,
что за последние двадцать лет с ним почти не происходило ничего настоящего.
Работа -
да.
Усталость -
да.
Счета,
метро,
стирка,
супермаркет,
налоги,
зубной врач,
страховка.
Но настоящего -
почти не было.
И вот теперь,
когда у него выросли крылья,
он всё равно стоит ночью у холодильника
и ест сыр в трусах.
Это было настолько смешно,
что Кадик опять рассмеялся.
Тихо.
Чтобы не спугнуть одиночество.
9.	
Иногда ему начинало казаться,
что крылья появились не случайно.
Будто кто-то наверху наконец не выдержал
и решил:
ладно,
попробуем ещё раз.
Но что именно попробовать -
Кадик не понимал.
Летать быстро надоело.
Париж сверху выглядел как открытка.
Рим -
как туристическая реклама.
Токио -
как микросхема.
Даже океан через какое-то время становился просто большим количеством воды.
Всё повторялось.
Везде были:
люди,
еда,
одиночество,
музыка из кафе,
чужие разговоры,
и ощущение,
что все немного недовольны своей жизнью.
Кадик сидел ночью на крыше дома в Бруклине,
свесив ноги вниз,
и думал,
что мир,
в общем,
гораздо однообразнее,
чем обещали в молодости.
Рядом кто-то курил.
- Красиво, да? -
сказал голос.
Кадик повернул голову.
На крыше сидел старик в майке
и курил сигарету.
Обычный старый брайтонский еврей.
Таких там были тысячи.
Только у этого,
кажется,
тоже были крылья.
Небольшие.
Серые.
Плохо расчёсанные.
Некоторое время они молчали.
Потом старик сказал:
- Первые месяцы всегда самые тяжёлые.
- Вы тоже?..
- А что ты думал? -
старик усмехнулся.
- На Брайтоне половина людей с крыльями. Просто никто не смотрит наверх.
Кадик хотел спросить что-то ещё,
но старик уже встал.
Подошёл к краю крыши.
И тяжело,
почти неуклюже,
прыгнул вниз.
Через секунду снизу донеслось:
- И не жри на ночь сыр! От него депрессия!
Кадик долго сидел молча.
Потом всё-таки пошёл домой
и выбросил сыр.
10.	
Старик оказался прав.
Сыр Кадик есть перестал,
но легче не стало.
Наоборот.
Теперь по вечерам ему всё чаще хотелось разговаривать.
А разговаривать было не с кем.
Иногда он звонил старым знакомым.
Разговоры длились минуты три.
- Ну как ты?
- Нормально.
- Работаешь?
- Работаю.
- Спина?
- Ноет.
- Ну держись.
- И ты.
Пауза.
- Ладно, давай.
- Давай.
И тишина снова возвращалась на своё место.
Как мебель.
Однажды ночью Кадик полетел в Монголию.
Сам не знал почему.
Может быть,
из-за названия.
Некоторые слова человек носит в себе всю жизнь,
так ни разу их и не потрогав.
Монголия.
Степь.
Ветер.
Кумыс.
Что-то бесконечное.
Кадик летел долго.
Под ним постепенно исчезли города,
дороги,
заправки,
парковки,
реклама,
склады,
супермаркеты,
и началась земля,
которой было всё равно,
есть человек или нет.
Это понравилось ему сразу.
Он опустился где-то возле одинокой дороги.
Сел.
Сложил крылья.
Ночь пахла травой,
лошадьми
и холодом.
Где-то далеко горел слабый свет.
Кадик пошёл туда.
Возле маленького дома сидел старик
и пил чай из пиалы.
Он даже не удивился ослу с крыльями.
Просто подвинул вторую пиалу.
Кадик сел рядом.
Некоторое время молчали.
Потом старик сказал:
- Человек всегда думает, что ему надо куда-то ехать.
Кадик кивнул.
- А потом?
Старик пожал плечами.
- Потом понимает, что себя он взял с собой.
Кадик вздохнул.
- Это все знают, да?
- Все.
Но почему-то всё равно едут.
Они сидели молча,
глядя в темноту.
Потом старик вдруг спросил:
- Ты счастливый?
Кадик хотел ответить сразу.
Не получилось.
11.	
Вернувшись в Нью-Йорк,
Кадик несколько дней ходил задумчивый.
Даже кучер заметил.
- Влюбился, что ли?
- Нет.
- Тогда точно проблемы с простатой.
Кадик усмехнулся.
Иногда ему казалось,
что весь мужской юмор после сорока строится вокруг усталости, давления и предстательной жедезы.
В тот день было особенно жарко.
Асфальт плавился.
Лошади возле парка нервничали.
Туристы потели.
Манхэттен пах мусором,
сахаром,
горячими орехами
и человеческим раздражением.
Кадик медленно тянул повозку
и вдруг увидел женщину.
Ничего особенного.
Лет пятьдесят.
Светлое платье.
Пакет с продуктами.
Она стояла возле перехода
и ела персик.
Очень аккуратно.
Как будто боялась испачкать жизнь.
Кадик почему-то не мог отвести взгляд.
Женщина заметила это.
Улыбнулась.
И вдруг протянула ему второй персик.
- Возьмите.
Кадик растерялся.
- Это мне?
- Вам же, наверное, тоже жарко.
Он осторожно взял персик губами.
Холодный.
Сладкий.
Настоящий.
Женщина погладила его по морде
и пошла дальше.
Кадик долго смотрел ей вслед.
Потом понял,
что улыбается.
Вечером,
уже дома,
он вдруг подумал,
что за последние годы это был,
возможно,
самый нежный человеческий жест,
который он получил.
И от этой мысли ему стало одновременно тепло
и очень грустно.
12.	
После женщины с персиком Кадик несколько дней был почти счастлив.
То есть не по-настоящему счастлив,
нет.
Но так,
будто внутри стало немного тише.
Он даже начал бриться по утрам.
Это был плохой признак.
Все большие человеческие катастрофы начинаются с надежды.
Кадик ловил себя на том,
что ждёт её возле перехода.
Хотя сам прекрасно понимал:
в Нью-Йорке невозможно встретить одного и того же человека дважды.
Город специально устроен так,
чтобы люди проходили мимо друг друга навсегда.
Но на четвёртый день она всё-таки появилась.
Опять с пакетом.
Опять в светлом платье.
Только теперь без персика.
- Здравствуйте, -
сказала она.
- Здравствуйте, -
ответил Кадик.
Некоторое время они молчали.
Потом женщина вдруг спросила:
- А вам никогда не хочется всё бросить?
Кадик чуть не рассмеялся.
- Постоянно.
Она кивнула так,
будто услышала правильный пароль.
- Мне тоже.
Светофор переключился.
Люди пошли через улицу.
Женщина тоже пошла.
Потом обернулась:
- Я Лена.
- Аркадий.
Она улыбнулась.
- Красивое имя.
Кадик чуть не сказал:
"Вообще-то Кадик".
Но почему-то промолчал.
13.	
Через неделю они сидели в маленьком кафе возле океана.
Лена пила белое вино.
Кадик -
кофе.
Очень плохой.
Но в тот вечер ему было всё равно.
За окном шумел океан.
Внутри пахло рыбой,
борщом
и жареным чесноком.
- Вы всегда такой грустный? -
спросила Лена.
- Нет.
Иногда я сплю.
Она засмеялась.
Тихо.
Без кокетства.
И Кадик вдруг понял,
как давно не слышал нормального женского смеха.
Не телевизионного.
Не пьяного.
Не усталого.
Просто человеческого.
Они говорили долго.
О ерунде.
О магазинах на Брайтоне.
О том,
как пахнет метро летом.
О старых фильмах.
О том,
что дыни здесь почти никогда не пахнут дыней.
Потом Лена вдруг сказала:
- Вы знаете... Мне кажется, мы в эмиграции все немного недожили свою жизнь.
Кадик медленно поставил чашку.
Потому что именно это он чувствовал много лет,
но ни разу не смог сформулировать.
- Как будто всё время готовились жить потом, -
сказала Лена.
- А потом почему-то не наступило.
Они долго молчали.
Океан шумел.
Кто-то уронил вилку.
За соседним столиком ругалась пожилая пара.
И Кадик вдруг подумал,
что, возможно,
счастье выглядит именно так:
сидеть вечером рядом с человеком,
которому не надо ничего объяснять.
14.	
Ночью он опять полетел.
Но теперь не от одиночества.
Просто хотелось двигаться.
Город под ним светился,
как электрическая схема.
Кадик летел над Бруклином,
над крышами,
над рекламой,
над чужими окнами.
И впервые за долгое время не чувствовал тяжести.
Даже крылья будто стали легче.
Он опустился на крышу возле океана.
Сел.
Закурил.
Хотя бросил много лет назад.
Иногда человеку хочется вернуть себе старую версию себя,
пусть даже вместе с вредными привычками.
Ночной воздух пах солью.
Где-то играла музыка.
Кадик смотрел на тёмную воду
и думал о Лене.
Не как мальчик.
Спокойнее.
Страшнее.
Потому что после определённого возраста человек уже знает:
любая близость -
временная.
И именно поэтому становится такой ценной.
Он сидел долго.
Потом вдруг услышал знакомый голос:
- Ну что, полегчало?
Рядом опять приземлился, вернее прикрышевался тот старик.
С сигаретой.
С помятыми серыми крыльями.
Кадик усмехнулся:
- Не знаю.
Старик кивнул.
- Это уже хороший признак.
- Какой?
- Значит, ещё живой.

15.	
Лена жила одна.
Это Кадик понял сразу,
ещё до того,
как она сама сказала.
По чашкам.
По тишине.
По тому,
как аккуратно лежал плед на диване.
Когда люди живут вдвоём,
в квартире всегда появляется лёгкий беспорядок взаимного сосуществования.
А здесь всё было слишком спокойно.
Она поставила на стол сыр,
оливки,
бутылку белого вина
и сказала:
- Только не смейтесь. Я совершенно разучилась принимать гостей.
- Я тоже, -
ответил Кадик.
- Хотя никогда особенно и не умел.
Лена улыбнулась.
Из кухни пахло
лимоном
и чем-то печеным.
Очень домашним.
Кадик вдруг почувствовал странную тревогу.
Потому что начал вспоминать,
как это -
быть не одному.
А такие вещи организм запоминает быстрее головы.
Они пили вино.
Говорили.
Иногда молчали.
И молчание не мешало.
Это было почти роскошью.
В какой-то момент Лена спросила:
- А у вас была семья?
Кадик долго смотрел в бокал.
Потом сказал:
- Была.
Очень давно.
- И что случилось?
- Я всё время думал, что жизнь начнётся потом.
Лена тихо кивнула.
Будто поняла.
Будто сама делала когда-то то же самое.

16.	
Домой Кадик возвращался пешком.
Хотя мог долететь за несколько минут.
Но ему хотелось идти.
Ночной Брайтон шумел,
пах жареным тестом,
сигаретами
и океаном.
Возле аптеки дрались какие-то тинейджеры.
Кто-то уронил арбуз.
Кто-то пил пиво прямо из пакета.
Гремел поезд.
И вдруг Кадик понял,
что любит это место.
Несмотря ни на что.
Любит его усталость.
Его шум.
Его нелепость.
Его старость.
Потому что за двадцать лет Брайтон стал единственным местом в мире,
где никто не требовал от него быть кем-то другим.
Возле дома он остановился.
Поднял голову.
В нескольких окнах горел жёлтый свет.
Кто-то мыл посуду.
Кто-то смотрел телевизор.
Кто-то вытряхивал из окна коврик.
Кто-то,
может быть,
тоже стоял сейчас у окна
и думал,
что жизнь получилась какой-то не совсем такой.
И от этой мысли Кадику стало легче.

17.	
Только через месяц Лена увидела крылья.
Кадик давно понимал,
что скрывать их бесконечно невозможно.
Но всё равно испугался.
Они сидели у него дома.
Пили кофе.
Очень хороший.
Кадик специально долго выбирал зерно.
Лена смеялась:
- Вы относитесь к кофе серьёзнее, чем некоторые люди к браку.
- Кофе хотя бы можно исправить.
- А людей нельзя?
Кадик хотел ответить,
но в этот момент крыло зацепилось за дверцу шкафа.
Лена замолчала.
Посмотрела внимательно.
Очень внимательно.
Потом тихо спросила:
- Аркадий...
это что?
Некоторое время Кадик молчал.
Потом устало сказал:
- Честно?
Сам не знаю.
Она встала.
Подошла ближе.
Осторожно коснулась перьев.
Крыло дрогнуло.
- Больно?
- Иногда.
Лена долго смотрела на него.
Без ужаса.
Без смеха.
Без удивления даже.
Скорее так,
будто многое вдруг стало понятнее.
Потом сказала:
- Знаете...
мне кажется,
они у вас были всегда.
Просто раньше их никто не видел.
И Кадик вдруг почувствовал,
что сейчас заплачет.
18.	
После этого вечера Лена стала приходить чаще.
Иногда с вином.
Иногда с соленой рыбой.
Иногда просто так.
Кадик постепенно привыкал к её присутствию в квартире.
К чужой чашке возле раковины.
К волосу на полотенце.
К запаху духов в ванной.
К тому,
что вечером можно не включать телевизор.
Это пугало его почти так же сильно,
как когда-то крылья.
Потому что человек,
долго живущий один,
начинает воспринимать счастье как нарушение привычного порядка.
Однажды ночью Лена спала у него дома.
Кадик лежал рядом
и слушал её дыхание.
За окном грохотал поезд.
Где-то орала музыка.
В холодильнике урчал мотор.
Обычная брайтонская ночь.
И вдруг он понял,
что давно не чувствовал себя настолько живым.
Не счастливым даже.
Именно живым.
Это оказалось важнее.
19.	
Но счастье,
как выяснилось,
не отменяет характер.
Через некоторое время Кадик снова начал раздражаться.
Его бесило,
что Лена кладёт нож не туда.
Что покупает плохие помидоры.
Что включает слишком яркий свет на кухне.
Что не понимает разницы между нормальным кофе и помоями из Starbucks.
Однажды он сорвался.
Совершенно из-за ерунды.
Из-за пережаренного лука.
- Ну как можно было опять его сжечь?!
Лена молча выключила плиту.
Некоторое время стояла спиной к нему.
Потом тихо сказала:
- Аркадий... Вы ведь не про лук сейчас.
И ушла в другую комнату.
Кадик остался на кухне один.
Пахло гарью.
Остывающим маслом.
И стыдом.
Он сел.
Закрыл лицо руками.
И вдруг понял страшную вещь:
человек может всю жизнь страдать от одиночества -
и всё равно не уметь жить рядом с другим человеком.
20.	
Ночью он улетел.
Далеко.
Без цели.
Без маршрута.
Просто чтобы не слышать собственные мысли.
Крылья тяжело били воздух.
Внизу была чёрная вода.
Сверху -
чёрное небо.
И только редкие огни самолётов напоминали,
что где-то ещё существуют люди.
Кадик летел долго.
Пока не устал настолько,
что опустился на крышу какого-то пустого мотеля возле дороги.
Сел.
Сложил крылья.
И вдруг услышал знакомый голос:
- Ну что, опять дурака валяешь?
Старик.
С сигаретой.
С теми же помятыми крыльями.
Кадик усмехнулся:
- А у вас что, работа такая? Появляться в тяжёлые моменты?
- Нет.
Просто у несчастных людей маршруты похожие.
Некоторое время они молчали.
Потом Кадик тихо сказал:
- Я, кажется, всё порчу.
Старик кивнул.
- Конечно.
- Спасибо.
- Не за что.
Все портят.
Просто некоторые успевают вовремя остановиться.
Кадик смотрел в темноту.
Потом спросил:
- А если не успевают?
Старик пожал плечами.
- Тогда пишут мемуары.
Или начинают коллекционировать вино.
Кадик неожиданно засмеялся.
Первый раз за несколько дней -
по-настоящему.
21.	
Утром Лена позвонила сама.
- Вы живы?
- Пока да.
- Тогда приходите завтра вечером.
Только не ругайте за еду.
Кадик закрыл глаза.
И вдруг почувствовал такую благодарность,
что стало трудно говорить.
- Постараюсь.
- Нет, -
сказала Лена,
- постарайтесь не стараться.
У вас от этого все проблемы.
Весь день он думал об этой фразе.
На работе.
В метро.
В супермаркете.
Даже ночью,
когда опять летал над океаном.
"Постарайтесь не стараться".
Это звучало почти как дзен.
Или как издевательство.
Кадик ещё не решил.
22.	
Вечером Лена приготовила рыбу.
Самую обычную.
Без соусов.
Без гастрономических фантазий.
Без попытки удивить мир.
Просто рыбу.
С картошкой.
И салат.
Кадик ел молча.
Потом вдруг понял,
что это очень вкусно.
Не идеально.
Не изысканно.
Не "интересно".
Просто вкусно.
И впервые за много лет ему не хотелось ничего улучшать.
Это потрясло его почти сильнее крыльев.
- Что? -
спросила Лена.
- Ничего.
Я просто вдруг подумал...
сколько времени потратил не на то.
Она усмехнулась:
- Это нормально.
После пятидесяти люди обычно начинают подозревать.
- А после шестидесяти?
- После шестидесяти уже поздно нервничать.
Они выпили вина.
Потом ещё немного.
За окном шумел дождь.
Кадик смотрел на Лену
и вдруг подумал,
что любовь,
возможно,
вообще не имеет отношения к страсти.
Может быть,
любовь -
это когда рядом с человеком постепенно перестаёшь воевать с жизнью.
23.	
Через несколько дней крылья начали исчезать.
Сначала выпали несколько перьев.
Потом стало легче ходить.
Потом легче спать.
Однажды утром Кадик проснулся
и понял,
что больше не чувствует за спиной тяжести.
Он подошёл к зеркалу.
Крыльев не было.
Только две странные бледные полосы на спине.
Будто тело пыталось что-то помнить.
Некоторое время Кадик стоял молча.
Потом неожиданно почувствовал панику.
Настоящую.
Животную.
Как будто у него опять что-то отняли.
Он вышел на улицу.
Брайтон жил своей обычной жизнью.
Кто-то ругался возле овощного магазина.
Кто-то тащил тележку.
Кто-то покупал селёдку.
Гремел поезд.
И вдруг Кадик понял,
что мир не стал хуже.
Просто он опять стал обычным ослом.
Это оказалось обиднее всего.
24.	
Вечером он рассказал всё Лене.
Она слушала спокойно.
Без удивления.
Как будто речь шла о болезни,
которая давно должна была пройти.
- И что теперь? -
спросил Кадик.
Лена пожала плечами.
- Теперь жить.
- Без крыльев?
- А с ними вы особенно хорошо жили?
Кадик хотел возразить.
Не смог.
Потому что она была права.
Крылья не спасли его:
- от одиночества,
- от раздражения,
- от страха,
- от себя самого.
Они просто дали ему возможность посмотреть сверху.
И, возможно,
этого уже было достаточно.
Лена подошла ближе.
Коснулась ладонью его спины,
там,
где раньше были крылья.
- Знаете,
мне кажется,
они никуда не делись.
- Правда?
- Конечно.
Просто теперь они внутри.
Кадик усмехнулся:
- Звучит как очень плохая открытка.
Лена засмеялась.
И он тоже.
Потому что иногда,
чтобы не сойти с ума,
человеку достаточно,
чтобы кто-то смеялся рядом с ним
в одной кухне.
25.	
Постепенно жизнь снова стала обычной.
И это,
как ни странно,
оказалось не трагедией,
а облегчением.
Кадик опять ходил на работу.
Опять тянул повозку вдоль Центрального парка.
Опять пил плохой кофе.
Опять ругался про себя на туристов.
Но теперь внутри появилось что-то новое.
Не счастье.
Скорее -
зазор.
Небольшое пространство между ним и жизнью,
в котором стало легче дышать.
Иногда по вечерам они с Леной сидели у океана.
Молчали.
Смотрели на воду.
Лена любила чай.
Кадик -
вино.
Белое.
Холодное.
С пузырьками.
- О чём думаете? -
спрашивала она.
- Что жизнь очень странная вещь.
- Это потому что вы всё время её разглядываете.
- А вы нет?
Лена пожимала плечами.
- Я её просто живу.
Это одновременно раздражало Кадика
и восхищало.
26.	
Однажды ночью он снова почувствовал зуд под лопатками.
Замер.
Прислушался.
Даже дыхание задержал.
Но ничего не произошло.
Никаких крыльев.
Только спина чесалась.
- Ну и слава богу, -
сказал Кадик вслух.
И неожиданно понял,
что не врёт.
Потому что начал уставать от собственной исключительности.
Чудо -
очень утомительная вещь.
Особенно если ты и без того тревожный человек.
Он пошёл на кухню.
Открыл холодильник.
Жёлтый свет.
Банка горчицы.
Белое вино.
Половина дыни.
Обычная жизнь.
Кадик стоял босиком на холодном полу
и вдруг понял,
что раньше всё время ждал,
будто настоящая жизнь начнётся потом.
После эмиграции.
После денег.
После любви.
После успеха.
После озарения.
После крыльев.
А она всё это время уже происходила.
Тихо.
Без спецэффектов.
27.	
Весной умер старик с крыши.
Кадик даже не знал его имени.
На Брайтоне вообще многие люди исчезают раньше,
чем успеваешь познакомиться с ними по-настоящему.
Лена прочитала некролог в русской газете.
- Семён Григорьевич Вершинин.
- Красивое имя, -
сказал Кадик.
Хотя старик совершенно не был похож на Семёна Григорьевича.
А тем более на Вершинина.
Скорее на человека,
который всю жизнь курил возле чьего-то подъезда
и знал про жизнь больше,
чем следовало.
На похороны Кадик не пошёл.
Но ночью всё-таки полетел на кладбище.
Сам не понимая зачем.
Над океаном был туман.
Город светился мутно,
словно сквозь старое стекло.
Кадик летел медленно.
И вдруг ему показалось,
что где-то впереди,
над водой,
на секунду мелькнули серые крылья.
Очень старые.
Очень усталые.
Потом исчезли.
Кадик завис в воздухе.
Некоторое время смотрел в темноту.
А потом тихо сказал: 
- Спасибо.
- И полетел домой.
28.
Кадик старел.
Сначала просто стало труднее подниматься по лестнице.
Потом -
читать мелкий шрифт.
Потом -
долго сидеть.
Потом -
долго стоять.
Потом -
просыпаться без причины в четыре утра.
И лежать,
глядя в потолок,
слушая,
как урчит холодильник на кухне.
Иногда он осторожно трогал спину.
Там,
где когда-то были крылья.
Ничего.
Только старая кожа,
кости
и возраст.
Лена спала в соседней комнате.
Иногда храпела.
Тихо.
По-домашнему.
Кадик слушал этот храп
и вдруг понимал,
что любит его.
Не потому что это красиво.
А потому что живое.
За окном гремел Брайтон.
Жизнь продолжалась без особенного смысла,
но довольно настойчиво.
29.	
На работу он больше не ходил.
Повозку продали.
Кучер куда-то исчез.
Кажется,
во Флориду.
Все старые нью-йоркские евреи рано или поздно исчезали во Флориду,
словно это был специальный эмигрантский рай для уставших людей.
Иногда Кадик гулял возле океана.
Медленно.
С остановками.
Садился на лавочку.
Смотрел на чаек.
На детей.
На стариков.
На собак.
На молодых идиотов,
которым казалось,
что жизнь никогда не кончится.
Иногда ему становилось завидно.
Не молодости даже.
Этому ощущению бесконечности впереди.
Однажды Лена сказала:
- О чём вы всё время думаете?
Кадик пожал плечами.
- Не знаю.
Раньше мне казалось,
что я думаю о жизни.
А теперь понимаю -
я просто всё время тревожился.
Лена засмеялась.
- И стоило?
Кадик долго молчал.
Потом сказал:
- Нет.
Но тогда у меня не было опыта.
30.	
В тот вечер он сидел на кухне один.
Лена уже спала.
На столе стояла Ленина немытая чашка.
Белое вино.
Половина дыни.
Жёлтый свет.
Кадик смотрел на свои руки.
На старые коричневые пятна на коже.
На тонкие выпирающие вены.
И вдруг понял,
что жизнь,
скорее всего,
вообще не обязана была иметь смысл.
От этой мысли стало спокойно.
Он встал.
Подошёл к холодильнику.
Открыл.
Свет ударил в лицо.
Тихо сказал:
- Ну что ж.
Надо что-то делать.
И залез в холодильник...

Владик, 
5/28/2026