И каждый считает, что именно его история самая,самая.
Но моя история - самее!
Говорю это вам как взрослая женщина двадцати пяти лет, уже немало повидавшая на своём веку и знающая, как говорит мой папа - что почём.
Но по порядку.
...Родители назвали меня Леночкой, Ленусей, Лемпомпончиком,
но когда почти двадцать лет назад
мы эмигрировали в Америку, я стала Хелен.
Мама тогда очень переживала,
что эмиграция травмирует ребёнка.
Она работала учительницей русского языка и литературы
и может поэтому была человеком,
который умел тревожиться профессионально.
А папа, которого я всегда видела в одних и тех же синих с полосками по краям спортивных брюках Adidas и флотской тельняшке навыпуск, закончил какой-то техникум, но поработав пару месяцев на заводе, ушел в таксисты, чтоб "в доме всегда было..."
Как-то я случайно подслушала мамин разговор с бабушкой Маней:
- Да, я знаю. Я могла найти себе лучшую пару. Но, мама, он меня носит на руках.
Я, правда, никогда не видела, как папа носил маму и если честно даже не представляла себе этого. Папа был худой, я бы даже сказала тощий, а мама всегда была "женщиной в теле", как говорили в Одессе.
- Не переживай, Эммочка, - успокаивал её папа.
Всё как-нибудь сложится.
Люди же едут.
Ты почитай письма:
там курица стоит столько,
сколько у нас билет в кино.
Правда,
билет в кино там стоит столько,
сколько у нас курица.
Но шо,
мы без кино не обойдёмся?
Всё будет так,
как должно быть.
Даже если будет иначе.
И странным образом оказался прав.
Поначалу я действительно скучала
по оставшимся подружкам,
по двору,
по каким-то детским глупостям,
которые тогда казались целой жизнью.
Но потом я впервые по-настоящему почувствовала Лос-Анджелес.
И оказалось,
что он совсем меня не пугает.
Наоборот.
Казалось,
я снова оказалась летом
на тринадцатой станции Большого Фонтана,
где у бабушки Мани проходили почти все мои летние каникулы.
То же яркое,
ласковое, хоть иногда
местами пекущее солнце.
Тот же воздух,
от которого всё время кажется,
что море где-то за углом.
Только здесь к этому ещё примешивался сладковатый запах
каких-то деревьев,
которые я тогда ещё не умела различать.
Потом узнала -
так цветут апельсины.
И я как-то успокоилась.
А потом ещё выяснилось,
что здесь круглый год есть клубника и арбузы.
Ну и о чём ещё,
собственно,
можно было мечтать
в пять лет?
Заодно я быстро усвоила,
что здесь всё время кто-то снимает кино,
даже если вокруг никакого кино нет.
Тогда я решила:
когда вырасту -
стану кинозвездой.
Сейчас мне двадцать пять.
Я учусь в колледже,
живу одна
и делаю вид,
что прекрасно понимаю,
как быть дальше.
Кинозвездой пока не стала.
Хотя мне кажется,
что я очень даже ничего.
У меня хорошая фигурка,
короткие волосы,
выкрашенные в малиновый цвет,
татуировка на левом плече,
которую родители категорически запрещали делать,
(только через мой труп, кричала мама)
и привычка засыпать под TikTok,
даже когда я клянусь себе,
что просто "пять минут полистаю".
Да, татуировка у меня, может быть, и странная.
Полуразрушенная карусель,
у которой вместо лошадей -
непонятные птицы.
Мама однажды долго на неё смотрела,
потом сказала:
- Это выглядит так,
будто твоему татуировщику приснилась Соборка времён моей молодости.
Соборка?
Я почти её не помнила.
Хотя нет.
Что-то всё-таки иногда прорезалось в памяти.
Там,
на постаменте,
окружённом деревянно-чугунными скамейками,
стоял какой-то огромный позеленевший дядька в камзоле.
Вокруг на гранитных столбиках висели тяжёлые чёрные корабельные цепи,
и я обожала на них кататься,
отталкиваясь ногами
и крепко держась за мамину руку.
Эти цепи я почему-то помню до сих пор.
И ещё помню бабулечек-дедулечек,
прилипших к этим скамьям
и зорко пасущих своих внучат.
Сейчас я живу в старом,
типичном вест-голливудском доме на Ogden.
Квартирка у меня маленькая.
Идеальная -
для одного.
Для меня.
Когда я искала жильё,
я посмотрела,
наверное,
квартир пятнадцать.
В одной пахло старостью.
В другой окна выходили прямо на стену соседнего дома.
В третьей кухня была частью комнаты,
и хозяин почему-то называл это openconcept,
словно отсутствие стен -
это достижение цивилизации.
А потом я случайно проезжала по Ogden.
И первое,
что увидела -
пышно цветущую магнолию под окнами дома.
Огромную.
Чуть выше второго этажа.
Белые цветы на ней казались почти светящимися.
Красиво.
И мне понравилось.
Но квартиру я сняла всё-таки из-за кухни.
Я вошла в неё уже под вечер,
когда солнце начинало садиться,
и свет через окно лёг на старые голубоватые кафельные плитки так,
что они начали менять цвет -
от холодного синего
до золотистого
и почти медного.
Как калейдоскоп.
У папы в Одессе была его старая детская игрушка - калейдоскоп,
и он всё время говорил,
что жизнь устроена точно так же:
- Стёклышки всё время одни и те же.
Меняется только свет
и угол,
под которым ты на них смотришь.
Чуть повернул -
и уже совсем другая картинка.
Я тогда была маленькая
и не очень понимала,
о чём он говорит.
Теперь,
кажется,
начала.
Хозяин квартиры в это время что-то рассказывал про plumbing,
securitydeposit
и leaseagreement как минимум на полгода,
а я уже понимала,
что никуда отсюда не уйду.
Кухонька была маленькая.
Немного тесная,
но удивительно уютная.
От прежних жильцов там остался старый кремовый Smeg -
то ли действительно винтажный,
то ли просто сделанный под пятидесятые.
Над ним я потом повесила старинный барометр,
купленный на fleamarket в Pasadena,
и кухня окончательно стала похожа
на декорацию к какому-то старому фильму.
Когда я возвращалась домой после занятий,
первое,
что делала -
открывала холодильник
в надежде,
что внутри каким-то волшебным образом материализовалась еда.
Но почти всегда с небольшим удивлением обнаруживала там:
два засохших куска пиццы,
пару бутербродов,
которые мама передала мне ещё в воскресенье,
и одно яблоко.
Я почти не готовила.
Но именно в кухне всё равно проводила больше всего времени.
По вечерам.
Ночами.
После занятий.
Ковыряясь в TikTok.
После разговоров с Джошем,
которые уже тогда начинали разваливаться на части.
Это было моё маленькое sanctasanctorum -
моё убежище
посреди огромного Лос-Анджелеса.
С Джошем мы расстались в конце семестра.
Ничего драматического.
Без измен.
Без скандалов.
В какой-то момент стало понятно,
что мы заглянули в будущее,
в котором нет друг друга.
Он целые дни проводил за своим I-pad, играя в какие-то игры. Мужику под тридцать, а он сидел за своим CounterStrike, где что-то взрывал, кого-то убивал и всё пытался со мной посоветоваться "форсить" покупку оружия или рискнуть и купить.
Я пожимала плечами и уходила на кухню. Тогда-то я и познакомилась впервые с TikTok.
Он зацепил меня тем, что почти мгновенно раскусил, проанализировал мою каждую микрореакцию и уже через пару минут понял, как и чем удержать меня у экрана телефона.
Он не просил, не завлекал: Мол, посмотри еще пять минут, вот тогда... Нет. 12 секунд - всё. И листай. Но потом еще 12 секунд. Еще.. И вот ты уже зависла на пару часов.
А потом - выходишь из кухни, а там Джош со своими террористами.
Он съехал.
Наверное,
так заканчивается большинство взрослых отношений.
Не катастрофой.
А усталостью.
После этого квартира стала совсем тихой.
Тишина иногда даже начинала звенеть.
Тихонько,
по-комариному.
Сейчас,
когда я всё это рассказываю,
я живу здесь уже почти четвёртый год.
И знаю,
когда сосед сверху включает старые винилы.
Когда курьеры Amazon шарахаются от попугая,
который орёт что-то матерное из своей клетки.
И когда синьор и синьора Moretti спускаются со второго этажа в наш carport.
Синьор Moretti всегда ходит в светлой кепке,
а его жена -
в огромных тёмных очках,
даже вечером.
Они всё время пытаются меня кормить.
- Helen,
youtooskinny, -
говорит синьора Moretti,
впихивая мне коробочку с cannoli.
А её муж при этом смотрит на меня,
разводит руками и говорит:
- Madonna mia...
questa ragazza sparirà.
После чего они оба начинают быстро говорить по-итальянски,