В четверг с двенадцати часов дня до двенадцати часов десяти минут у Додика случился секс.
Начался он совершенно обычно, с подготовки к стирке.
Собрал в кучу бельё, разделил на белое и цветное, достал из кладовки стиральный порошок.
Но когда он уже собрался заложить первую часть в стиральную машину, в дверь постучали.
Было двенадцать.
На пороге стояла Наталья.
Есть женщины, которые входят в комнату.
Наталья входила сразу в жизнь.
С тарелкой пирожков.
С мясом.
Додик любил именно такие.
Наталья это знала.
Поэтому время от времени пекла несколько десятков.
Себе.
Сыну.
И Додику.
Наталья была женщиной основательной.
Из тех, кого раньше называли пышками.
Потом стали называть дамами в теле.
А потом вообще перестали называть, чтобы не рисковать.
Она красила волосы.
Следила за собой.
Пользовалась духами с такой щедростью, что запах обычно входил в квартиру на несколько минут раньше хозяйки.
- Ещё горяченькие, - сказала Наталья.
И протянула тарелку.
Додик взял её.
Поднял глаза.
И вдруг понял, что смотрит на Наталью совсем не как обычно.
Что именно произошло, он потом объяснить не мог.
То ли виноваты были духи.
То ли весна.
То ли пирожки.
То ли возраст решил напоследок над ним подшутить.
Но что-то определённо произошло.
Потому что Наталья тоже вдруг замолчала.
И почему-то не уходила.
Хотя обычно уходила сразу.
Они стояли посреди комнаты.
Смотрели друг на друга.
И оба чувствовали себя довольно глупо.
Потом Наталья улыбнулась.
Додик тоже.
А дальше события начали развиваться быстрее, чем он успевал их понимать.
Додик каким-то десятым чувством понял, что нужно делать и решил снять штаны.
Штаны решили остаться.
Некоторое время стороны вели переговоры.
Потом Додик всё-таки победил.
Но только одной ногой.
Вторая почему-то запуталась.
Додик сделал шаг.
Споткнулся.
Попытался сохранить достоинство.
Не сохранил.
И начал заваливаться набок.
Наталья ахнула.
Пирожки на столе подпрыгнули.
Через секунду она уже пыталась поднять его.
А Додик активно мешал этому процессу.
- Я сам, я сам, - обещал он.
Потому что по-прежнему находился в сложных отношениях со своими штанами и был уверен, что сможет эти отношения разрешить.
- Да что ж такое...
- Сам не понимаю.
- Ногу вытащите.
- Какую?
- Любую.
После чего произошло совершенно неожиданное.
Наталья глянула на него.
Вздохнула.
Подхватила под руки.
И поволокла на диван.
С такой лёгкостью, словно всю жизнь только этим и занималась.
- Господи, - сказал Додик, вспомнив её бывшего мужа-алкаша.
- Что?
- Ничего.
На самом деле он вдруг почувствовал себя лет на пятьдесят моложе и лет на пятьдесят старше одновременно.
Наталья возилась рядом.
Поправляла подушку.
Смеялась.
Что-то говорила.
Жалела его.
И относилась к нему с той удивительной смесью нежности и решительности, которая бывает только у женщин.
- Ну всё, всё.
- Я ничего.
- Конечно ничего.
- Это штаны виноваты.
- Конечно штаны.
- Я серьёзно.
- Верю.
Потом прошло десять минут.
Они лежали рядом, их тела касались друг и словно электрические разряды возникали в эти моменты.
Еще Додик чувствовал, что тот орган, который он в последние годы использовал только по прямому назначению, т.е. для вывода отходов переработки почек и чего там еще, вдруг начал вести себя довольно странно. Он как-то странно напрягся, набух и стал выходить из-под додикинового строгого контроля.
Последний раз такое происходило лет двенадцать назад. И что делать теперь - Додик не помнил.
Во-первых, думал он, в его возрасте, это, наверное, стыдно.
Во-вторых - он не был уверен в конечном результате.
Но мать-природа, которая тихонько напоминала о себе лежащей рядом разгоряченной женщиной, всё-таки восторжествовала.
Додик взгромоздился на Натальино тело и попробовал проникнуть в её манящее лоно.
Не получалось.
То ли не хватало твердости.
То ли сказывалось долгое отсутствие тренировки.
Тогда он опустил вниз руку, нащупал свой член и вмял его, как ему показалось, куда надо.
Наталья, по укоренившейся, видимо, привычке, ойкнула, вскрикнула и начала делать колебательно-вращательные движения своим мощным тазом, одновременно прижимая старающегося не выскользнуть из неё Додика.
Но поздно.
Выскользнул.
Горячая жидкость больно вылилась на диван из Додика.
Он только и успел подумать:
- Хорошо, что сегодня стирка.
После чего скатился с Натальи на бок и стыдливо потянул на себя лежавшие рядом штаны.
Потом они лежали рядом на диване.
И старательно смотрели в разные стороны.
Словно оба опасались встретиться глазами.
Наталья поправляла волосы.
Додик изучал потолок.
Потолок за последние сорок лет совершенно не изменился.
Это его почему-то успокаивало.
Пирожки остывали на столе.
За окном жил своей жизнью самый обычный четверг.
Четверг- для стирки.
А в квартире стояла какая-то удивительная тишина.
Не неловкая.
Не тяжёлая.
Просто непривычная.
Наконец Наталья тихо засмеялась.
Додик тоже.
-Вы хоть пирожок попробуйте, - напомнила она. - Остыли наверное.
И именно тогда ему пришла в голову мысль, которую память решила сохранить лучше всего остального.
- "Нет, я её, конечно, не взял. Я её вмял".
После чего рассмеялся.
Наталья, сама не понимая причины, тоже начала смеяться вместе с ним.
- Обязательно попробую, -сквозь смех выговаривал он.
И подметил: в который раз жизнь опять сделала что-то без его разрешения.
Сама.
Наталья ушла примерно через час.
Или через два.
Время после таких событий вообще начинало вести себя странно.
Оно то ускорялось, то замедлялось.
То исчезало совсем.
Когда за Натальей закрылась дверь, в квартире снова стало тихо.
Первое, что сделал Додик - он подошел к столу и записал в графу "ЖИЛ" сегодняшнее приключение под именем Наталья.
"ЖИЛ".
Огляделся.
На столе стояла пустая тарелка из-под пирожков, которые они незаметно съели вдвоём.
В ванной ждала стирка.
Тогда он зачеркнул Наталью в графе "ЖИЛ" и перенёс её в графу "БЫЛ".
Подумал немного.
И зачеркнул вовсе.
Потом пошёл в ванную и включил стиральную машину.
Он никак не мог понять, что именно произошло.
То есть технически он понимал.
Сел. Почесал в затылке.
Но смысл произошедшего от него пока ускользал.
Может быть, всё это время он искал не ответ.
Может быть, он искал пропажу.
Он посидел ещё немного.
Потом поднялся.
Колени привычно хрустнули.
Жизнь немедленно напомнила, сколько ему на самом деле лет.
Додик подошёл к шкафу.
Открыл дверцу.
И некоторое время просто смотрел внутрь.
Там висели костюмы.
Серый.
Тёмно-синий.
Ещё какой-то.
Пиджаки.
Рубашки.
Галстуки.
Когда-то всё это было очень важно.
Каждая вещь что-то означала.
Для чего-то покупалась.
Куда-то надевалась.
С чем-то связывалась.
А теперь висела молча.
Как экспонаты музея имени прежнего Додика.
Он любил покупать вещи.
Выбирал.
Мерил.
Смотрелся в зеркало.
Куда-то собирался.
Для кого-то одевался.
Кончилось.
Последние годы Додик почти постоянно ходил в одном и том же спортивном костюме.
Зимой - в тёплом костюме.
Летом - в лёгком.
Для похода в магазин.
Для прогулки.
Для поликлиники.
Для жизни.
Иногда ему казалось, что если однажды ночью все костюмы, рубашки и галстуки тихо исчезнут из шкафа, он заметит это только через несколько месяцев.
Да и то случайно.
Он провёл рукой по рукаву одного из пиджаков.
И понял, что совершенно не помнит, где его купил.
Память молчала.
Зато почему-то не к месту припомнила лошадь по имени Фру-Фру.
Вспомнила фамилию актёра, который играл в старом фильме сорок лет назад.
Вспомнила название книги, которую он пытался дочитать до конца в молодости.
Но о чём была книга - увы.
Да, Анна. Да, поезд. И что? Зачем?
- Идиотизм какой-то, - сказал Додик шкафу.
Шкаф спорить не стал.
Он вообще редко вступал в дискуссии.
Додик усмехнулся.
Чёртова память.
Он помнил голос матери.
Но уже с трудом вспоминал её лицо.
Помнил, как она звала его ужинать со двора.
Мать он любил.
Наверное, больше, чем говорил ей об этом.
А говорил он, к сожалению теперь, мало.
Уже ничего нельзя было исправить.
Зато память безошибочно помнила Фру-Фру.
Это было обидно.
Это казалось несправедливым.
Особенно сейчас.
После сегодняшнего четверга.
Потому что ему вдруг очень захотелось сохранить этот день.
Целиком.
До последней минуты.
Со стиркой.
С пирожками.
Со штанами.
С Натальей.
Со смехом.
Со всем остальным.
Но жизненный опыт подсказывал, что память поступит по-своему.
Лет через десять она оставит одну какую-нибудь глупость.
Например, испачканный диван.
Или потолок.
Или стирку.
А всё остальное аккуратно растащит по своим тёмным чуланам.
И спрячет.
Как будто ничего и не было.
Нет, всё -таки будет, наверное, помнить только одно.