Может, и обретешь
то,чего так желал -
лилий болотных дрожь.
Дрожь комариных жал.
Ифигения
Уставшая от мира и борьбы,
я жертвой шла на жервоприношенье,
но очутилась в новом измереньи,
похищена богами у судьбы.
С младенчества умея засыпать
под шаг полков и звоны меди бранной,
я грезила землей обетованной,
где никого не надо убивать.
Являлись мне пологие холмы,
как молоком облитые полынью,
и скалы, напоенные теплынью,
и холод незнакомой мне зимы.
Душа моя всё знала наперед:
погибнет Троя, рабство ждет Кассандру,
как пламя не настигнет саламандру -
как смерть меня. Но мать отца - убьет.
И я хотела пасть у алтаря,
покорная капризу Артемиды.
А мне была дарована Таврида -
земле обетованная моя.
Всё к лучшему, и каждому своё:
жрецам - почет, попутный ветер - грекам.
Но может ли остаться человеком,
кто плоть чужую поднял на копье?
И можно ли молиться в тишине,
и гимны петь опаловым закатам,
всем сердцем чуя: мать убита - братом,
а брат сюда на смерть плывет - ко мне?...
Немыслимо - быть праведной для всех.
Спасен Орест - но предана Таврида.
Похищена из храма Артемида.
А я молчу, и плащ мой бел как снег.
Артемида
Почти безлиственна, туманна и темна,
как роща, где купалась Артемида,
меня встречала дикая Таврида,
девически-холодная весна.
Но после вавилонской тесноты
какое чудо - рыскать по ущельям,
искать, и в самый миг, когда у цели -
увидеть Смерть сквозь тонкие кусты.
И всё ж до дна, до сути, до корней
испить свой день, последний день на воле,
мешаю каплю меда с каплей соли
и с каплей сердца - так оно сытней.
Таврида. Одиночество. Весна.
И даже в чаще воздух остро-синий,
и мстительная матовость богини
охотнику уж издали видна.
Не скрыться - ей понравилась игра:
увидел сокровенное - виновен,
отвел глаза - четырежды греховен! -
и с лаем смерть несется по горам.
И ты бежишь сквозь светлый майский дождь
в пахучее разомкнутое чрево
оврага старого - как семя для посева -
но и в овраге дна не обретешь.
**
Рядиться в чужие тоги? -
О да, этот мир - игра,
о да, мы почти что боги -
бессмертные - до утра.
А утром придет не Цезарь -
иной самозванный бог.
Он нам не чета: он бездарь.
Но знает роль назубок.
Dingeansich *
Опять сижу за Кантом по ночам,
и ночь течет медлительно и трудно.
Как горячо, должно быть, мотылькам,
к моей свече летящим безрассудно.
Какая напряженность в тишине!
Жилье - живет, и утварь знает много
такого исковерканно-смешного,
что злым и глупым кажется вдвойне.
О жалкий наш гостиничный уют!
Здесь всё для нас - для отдыха и бденья,
покуда нас к себе не позовут
растенья, тени, темень и забвенье.
О жалкий наш кладбищенский уют!
Мы с роскошью хороним дорогое,
но в ящиках для вечного покоя -
пора бы знать - в них души не живут.
Но кажется, потеряно не всё,
когда осталась хоть щепотка пыли,
хоть крандаш, хоть ветхое тряпьё,
хоть что-нибудь - от тех, кого любили.
И нет вещей для нас - лишь Вещь в Себе
смеется и отбрасывает блики
на замыслы, деяния и книги...
А мы, как дети, спорим - о судьбе.
Спасибо Вам, мой добрый господин,
за эти ночи ужаса и света,
когда ко мне выходят из глубин
Вас пережившие на столько лет предметы.
И пусть Ваш дом меня переживет,
и не беда, что душу потеряет.
Так свет соцветья в зеркало роняет
- и сам себя потом не узнаёт.