Отрешась от уз могильных,
но ещё смятен и сир,
дух летел сквозь горний мир
в токах воздуха несильных.
Что там? Молния ли, гром?
Ах, он слышит! Звук - кругом!
Слышит - бури завыванье,
крыл небесных трепетанье,
арфы ангельской бряцанье...
Ввверх же, вверх! Из круга в круг,
в новый мир, презрев испуг
в жарком взмахе - вверх, к светилу,
что маяк свой засветило.
Длится боль или прошла?
Ощущенья лгут друг другу
и вращаются по кругу:
несть Единому числа.
Вдруг - темно. Эй, смертный мрак!
Вновь ты здесь, жестокий враг?
Нет, из чрева тьмы ужасной
путь ведёт туда, где ясный
день царит в иных мирах.
И в неведомом пространстве,
как оазис после странствий,
миражом среди пустыни
открывается святыня -
край в цветущих рощ убранстве.
Ясен лик его приветный,
улыбаются уста,
и сулят покой заветный
всем, кто прибыл в те места.
Новый гость застыл угрюмо
вдалеке, уйдя в себя,
полон некой тайной думой,
глух к другим, что ждут, любя.
Вдруг, внезапно встрепенушись
и прозрев, стремится он
к мастерам веков минувших,
что стеклись со всех сторон.
Некто в сонме песнотворцев
невсерьёз грозит перстом.
"Бах! Гроза для непокорцев!
Мстишь ли им в миру ином?"
Вот, без страха и упрёка,
вышел рыцарь одинокий,
благородный мастер Глюк -
и, кивнув, исчез как звук.
"Отче Гайдн! Ты был мне предком,
стань же мне оплотом крепким
в сем незнаемом краю!"
Гайдн же, руку дав свою,
с плачем в лоб его целует,
на словах же озорует:
"Браво! Скерцо, аллегретто...
Я горазд был на запреты,
но себя в нём узнавал,
ибо, сам к причудам склонен,
был к строптивцу благосклонен -
труд был выше всех похвал!"
Чимароза молча смотрит,
Паезьелло так же тих,
но смущенье тайно полнит
добротою лица их.
Возвышаясь над толпою
исполинской головою,
Гендельблизится, но вот,
словно горний свет с высот,
Моцарт в славе предстаёт.
Гость смущён, в душе тревога:
"Как мне быть? Я сам не свой!
Там, в земном краю убогом,
я казался полубогом,
но - средь вас? Кто я такой?
Вдохновенность заблужденья,
дерзость лёгкого свершенья,
всё, чем был я славен там,
здесь сложу к твоим стопам".
Моцарт кротко возразил:
"Ты б сподвижников спросил,
был ли чужд им пыл мятежный?
Но любимцам высших сил
в час последний, неизбежный,
всякий грех Господь простил.
Духи горние безгрешны!
И когда школяр поспешный
тот же путь пройдёт след в след,
их вины в том вовсе нет.
По слогам читают дети,
и тому учитель рад;
не попасть в ошибок сети -
вот, что мудрые велят.
Даже яд порой полезен
при лечении болезни;
но и правда невпопад
убивает словно яд.
Кто тут судьи над тобой?
Властно царствуя в надзвездьи,
мы отринули возмездье,
призваны к судьбе иной.
Ведь искусство, как и вера,
не покорствует умам,
и жалка любая мера
в примененьи к Чудесам!
Так иди, отбрось смущенье!
Стань средь избранных - своим!
Ты был славен дерзновеньем,
и за то тебя мы чтим!"
Мастер речь свою закончил;
тотчас хор вступил немолчный
и приветов, и похвал -
духов круг лишь возрастал.
И Шекспир с Лопе де Вегой
руки подали ему;
улыбнулся Тассо бедный,
как собрату своему;
Клопшток, Данте дружелюбно
поклонились; лишь один
гордый дух в дали безлюдной
ждал, дорогу дав другим.
То был Байрон, враг покорства,
мизантроп - каким и жил.
Но и он из благородства
тотчас гостю предложил:
"Неужель тебе милее
быть в толпе, как все кругом?
Вот тенистая аллея -
так пойдём по ней вдвоём!"