Лето.
"Лето" взошло-
отворяй ладони.
Место не терпит
анализа цвета-
эта форма апокалипсоида-
точка меж двух параллельных.
Скорость вдоха
на горящей дрезине,
растворившийся в поте
сенной синдром-
это нечто, что, как бы купирует,
выставляя душу трубой.
Жизнь,
могла бы быть прорезиненной.
Взбитые клочья-
неформалин.
Так и жило бы
На слуху обезьяньем,
кабы не осетинский этил.
1998.
Хау!
"...", в том числе,
никаких "вау!",
ибо сказано,
а сказанное,
больше, чем 2/3.
Он как срезанный
на корню-
краснеет хуже томата,
участвует в вендетте.
Был ли, не был ли
кесарем многодневкой,
но загоняя мысли, под когти
встретил-таки калеку,
с рыбъей душой,
до жирного пола.
(...вроде бабы были... или, ну их-горгули,
т.е. горгоны, упакованные в конуры,
вроде щенков, в огромных фурах,
направляющихся на восток...)
1998.
Желтый марш.
Им одним,
ни яда, ни палива,
что кипят на свободном месте-
их морские одежды,
с чужой чешуи.
В их закрытых глазах
ни карих, ни пламенных-
замороженный серый мел.
Словно рушились льды.
Это мамонты,
высекали искру, из костей человеческих.
Им одним,
тепло того пламени.
Ветренно-ветренно.
Пусть опустятся шторы!
Пусть падают в обморок!
Буревестник в мазуте.
Счет пошел на предвестья.
Боль-не лечит,
боль-ночью,
а ночью,
все кошки-стервы.
Господи! Это не молния:
сумрак, по обе стороны двери.
Выпал жребий: удойные
резиновые репейные.
К ним, одним,
в закрытой от удачливых,
покойно-бирюзовой сфере,
летит Мария Теплотрасница,
совсем-совсем, раздетая.