На столе валяются освежеванные мандарины.
 Март.
 За окном белесое небо в кракелюрах, серые потекшие разводы облаков, антенны на крышах домов похожи на перевернутые распятия.
 "Господь, когда рассвет холодный, взойдёт над крышами села, и отзвонят колокола к заутрене, - во мгле бесплодной обрушь на мёрзлое жнивьё прельстительное вороньё...1"
 - Прости, что ты сейчас сказал?
 Тишина надламывается едким сигналом ионизатора воздуха. Я повторяю:
 - Можно уже выключить это дерьмо?
 - Нет-нет, до этого, - говорит докторша. - Там было что-то про колокола и ворон. Очень красиво. Сам придумал?
 - Да... Я уже не помню. Бывает, такое находит... Вдохновение.
 - Расскажи что-нибудь о своем отце.
 - Я уже рассказывал о нем.
 - Давай, - канючит. - Нам надо разговориться. Сегодня тяжело с диалогами.
 Она закуривает iqos. Начинает пахнуть говном, но я ей об этом никогда не говорю.
 - Какое-нибудь воспоминание из детства, - она кладет голову на ладонь, даже не пытается скрыть скуку. - Любое. Можно самое тупое. Без разницы.
 - Ты заставляешь меня придумывать.
 - Не правда.
 
 Мой отец. Что я помню о нем?
 Задыхающееся от кашля, потное тело. Вонючая вечно мятая футболка, выгоревшая USA California. Штаны со следами пепла. Желтые пальцы. Желтые зубы. Налитые глаза. Подергивание плечом, нервическое, судорожное. Словно перегоревшая лампочка. Среднестатистический провинциальный алкаш. Но...
 Он говорит: "Сегодня я ехал в автобусе, и как думаешь, что произошло?"
 "Пшик". Мой отец сворачивает крышку Балтики привычным жестом, так же, как он сворачивал шеи потаскушкам "девочка с вашего района хочет поразвлечься"
 Он невозмутим.
 Он говорит: "Конечно же, в автобус зашёл бомж. И мы встали в пробку"
 Он делает глоток и добавляет: "Люди воняют дерьмом. Все"
 От матери у меня осталось несколько фото: ничего особенного, такая обычная, невзрачная женщина за кассой. Я унаследовал от нее пустой, по-собачьи вопрошающий взгляд (так отец говорил). "Ты попрошайка".
 Она сбежала прямо из роддома. Сказала, что пойдет в туалет, и больше не вернулась. Пуповина - единственное, что нас связывало. Иногда я думаю: почему? Почему она так поступила? Разве родители не должны любить своих детей? Разве это не самое важное в их жизни?
 А потом я вспоминаю отца.
 
 - Я рассказывал про болото? - спрашиваю, зная, что не рассказывал.
 - Про болото? - докторша шарит взглядом по потолку.
 - Да, про болото.
 - Нет. Расскажи.
 - Я учился в первом классе. Школа была в паре остановок от дома, но можно было срезать через заброшенную стройку на пустыре. Гнилое место, грязное... Машина милиции всегда стоял где-то поблизости, в кустах. Каждую неделю кого-нибудь вылавливали в болоте. Наркомана или должника...
 - Постой, ты про ту стройку, что на отшибе? - перебивает она. - Там рядом еще стояли три уродливые "свечки" прямо посреди поля, и ходил один единственный маршрут раз в сто лет, автобус-призрак?
 - Автобус-призрак, - это воспоминание заставляет меня улыбнуться. - Да, я часто наблюдал его задние огни, и сколько бы я не бежал, он никогда не останавливался. Я надеюсь, этот водитель сдох медленно и мучительно от воспаления геморроя...
 - Ты часто опаздывал? - докторша подбирает ноги под себя. На ее голые колени ложится ровный квадрат холодного света из окна. На правой - маленький возбуждающий синяк.
 - Отец никогда не будил меня вовремя, - неуверенно выхожу из-под гипноза бледных ляжек. - Я просыпался тяжело, в темноте, взмокший от духоты, потому что ему всегда было холодно, и круглый год у нас работала газовая плита в качестве обогревателя. Мы не заправляли кровать...
 - Вы спали вместе?
 Её пошлое любопытство что-то во мне неприятно задевает.
 - Когда я был маленький. Да. Что это за вопрос? Хочешь знать, не трахал ли меня собственный папочка?
 - А что в этом такого? - отзывается докторша как ни в чем не бывало. - Между нами не должно быть секретов.
 
 Мой отец говорил: "Ценность человеческой жизни сильно преувеличена.
 Но никогда не трогай детей".
 Детей он любил.
 Он был очень плохим человеком, но он не мог разочароваться в них. "Они такие глупые". Иногда он мог часами крутиться возле школы и ждать меня, наблюдая за занятиями первоклассников на стадионе, словно за игрой ангелов. Я замечал его из окна класса, внизу, сидящим на лавочке. Он был похож на педофила, который выслеживает жертву. Я знал, что он не сделает ничего подобного, ведь у него были шлюхи, но переживал за то, что могут подумать учителя и другие родители. В детях он видел единственное спасение.
 Но людей он ненавидел.
 
 - Утром чаще всего я обнаруживал его на кухне, перед телевизором, он смотрел новости, - продолжаю. - Я всегда знал, если он куда-то ходил ночью, потому что на обратном пути он покупал семечки. Он постоянно бросал курить. Он всегда сообщал мне погоду. В тот день он сказал, что будет дождь, что надо взять с собой зонт. И я, конечно же, забыл его взять. Когда я вышел из дома, было ещё темно. Осенние промозглые утренние сумерки. Порывистый ветер разносил по округе тошнотворный запах от мусорных баков. На улице никого, но в окнах соседнего дома горели огни, и я всегда спрашивал себя: есть ли еще кто-то такой же безумный, или такой же нищий, как мой папаша, чтобы жить в этой дыре? На детской площадке скрипели качели. Я побежал на остановку, надеясь успеть до дождя, но еще издалека заметил, что автобус уже заходит на поворот. Он сделал круг на конечной и поехал дальше, даже не остановившись...
 - Эй, все в порядке?
 - Да, - говорю я, но чувствую, что нет. - Да, в порядке.
 - Не будем больше про автобус. Расскажи про болото.
 - Это место...
 Я делаю паузу. Делаю жадный глоток воздуха. Ворошу трупы в памяти, переворачиваю один за одним, заглядываю в их лица с отвращением и любопытством. Есть ли в этом какой-то смысл?
 - Стройка, - продолжаю, - она стояла на болоте. Прямо в воду были врыты сваи. Везде торчали ржавые штыри арматуры. Вокруг мусор, помойка, черные пластиковые пакеты набитые всяким, воронье... Жуткая вонь, но я тогда привык и не находил в этом ничего особенного, ведь мы жили в этом дерьме постоянно. Бетонные лабиринты фундамента тянулись сквозь болото, по ним можно было добраться с одного конца карьера на другой, прямо к школе. Я хорошо знал это место и путь. Но в то утро поднялся сильный ветер, начался дождь, меня шатало из стороны в сторону, капюшон налипал на глаза, поэтому, когда моя нога соскользнула, я даже не удивился, что падаю. Рюкзак за плечами тащил вниз на дно. Помню омерзительную тухлую, густую воду, привкус ржавчины, скрип песка на зубах, цветение каких-то гниющих растений, схлопнувшуюся тьму над собой, и блеск пакета из-под чипсов маячивший на поверхности. Я тогда подумал: может быть, я все еще сплю?
 Я не стал говорить ей, что перед этим в голове у меня пронеслось: "мамочка". У меня никогда не было мамочки. До сих пор не пойму, почему вспомнил ее.
 - Как ты выбрался?
 - Там было неглубоко, - пожимаю плечами. - Метра три, четыре. Может и того меньше. Я кое-как освободился от рюкзака. Нащупал бетонный блок и начал выкарабкиваться. Содрал все ногти. Мерзкие мутные водоросли, тина, покрышки и бутылки из под пива, - не знаю, как я это рассмотрел в той темноте, но я боялся только одного: только бы не вляпаться в труп. Когда я выбрался на поверхность, то увидел человека. Он сидел на корточках прямо передо мной и курил. В одной руке над собой он держал зонт с двумя сломанными спицами. Ливень был такой, что это его не особо спасало. Он был сырой насквозь, как и я. Меня со всех сторон облепил мусор. Я думал, что отец убьет меня за рюкзак и учебники. Но он протянул мне зонт и сказал только: "Вот ты где. Я принес тебе зонт". Такой был мой папаша. Можно я пойду подышу на балкон?
 - Конечно, - говорит она, все еще обдумывая мою историю.
 
 Она думает, что я перенервничал или расчувствовался, но на самом деле это из-за iqos, который она снова достала. Меня тошнит.
 Балкон ее квартиры не застеклен. С восьмого этажа вид на дом по соседству. "Класса люкс". Прилежная поделка под югендстиль: кованые ворота, лепнина с кричащими маскаронами, башенки, пилястры, мансарда. Как-то она говорила, вздыхая, что квартиры там стоят около сорока пяти миллионов. Тоже мне люкс...
 - У тебя голуби засрали весь балкон, - сообщаю ей, наблюдая, как две взъерошенные тушки трясутся рядом друг с другом на карнизе.
 - Я в курсе. Это все из-за мужа, - она протискивается в дверь, откидывает с пола носком тапка таз и встает в единственное чистое от голубиного помета пятно. Буднично растрепанная, с чашкой чая в руках. - Он был ужасно жалостливым, поэтому подкармливал их.
 - На тебе он женился по этой же причине?
 - Эй, держи себя в руках, сынок.
 - Сынок?
 - Почему ты злишься?
 - Могла сказать мне про таз раньше. Не пришлось бы пачкать обувь.
 - Ты слишком брезгливый для человека, который плавал в сточных водах, - улыбается. - И не слишком-то сообразительный.
 - А ты не слишком много себе позволяешь для докторши?
 Я знаю, что это ее задевает. Поэтому она молчит и опускает глаза, поджимает губы. Что-то вроде: я не знаю, что тебе ответить на это. Просто у тебя плохое настроение сегодня. Но я уверен, что в следующий раз я приду, и она будет в брючном костюме, в своих глупеньких очочках, сидеть за письменным столом, обложившись Берном и Саксом2, и говорить мы будем на "вы".