Кочуров Владимир Альбертович
Явь и сны Таис Афинской

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Таис Афинская - реальная историческая личность, афинская гетера IV века до н. э., участница походов Александра Македонского. В произведении переплетаются размышления героини о жизни, власти, судьбе и сновидениях. Таис размышляет о том, что каждый человек, помимо государственной структуры, создаёт свою личную иерархию. Общая система складывается из этих индивидуальных "пирамид".  Героиня задаётся вопросом, не становится ли человек, стремящийся к власти, "рабом системы". Возникает мысль о том, что стремление к вершине грозит падением. Таис пытается найти ответы на свои вопросы через сны.
  Навалились дела: переговоры с Птолемеем, организация тайной службы. Но в редкие моменты затишья грызла мысль, явившаяся во сне: "Нельзя больше быть частью пирамиды, мерить мир иерархией". Кто стремится к вершине, тот уже раб системы. У каждого, помимо иерархии государственного устройства, есть своя личная пирамида. И общая структура, по сути, складывается из этих бесчисленных "пирамидок", как из кирпичиков.
  
  Вспомнился давний разговор об основах общества. Земледельцы, строители, ремесленники, даже рабы - по Аристотелю, они формировали самую многочисленную основу этой грандиозной системы. Из этого жизнедающего слоя вырастали, словно ветви, классы и касты, составлявшие хребет государства: торговцы, воины, мастера. А на вершине, озарённая светом царской, почти божественной власти, пребывала высшая, неизменная сила.
  
  Если наложить "Афинскую политику" на эту картину, станет ясно: государство - не застывший механизм, а живой организм. Тот, кто осознаёт связь с вершиной, перестанет быть лишь "инструментом". Человеческая пирамидка со всех сторон зажата такими же структурами других людей. Все эти "пирамидки" находятся в постоянном движении, то взлетая, то опускаясь. Борьба, соперничество, стремление к вершине, жажда выживания - такова наша реальность. В этой суете человек забывает, кто он.
  
  Можно ли вырваться из этого круга? Мужское естество стремится к подвигам, женское - к сохранению очага. Моя вершина - это Александр Македонский. Я, простая гетера из Афин, стала его любовницей. Мне пришлось учиться, порой идти против собственных желаний, но цель была ясна. Я поднялась с низов, насколько позволяло происхождение и положение, благодаря талантам и укрощённым демонам. Но я потеряла друзей и союзников. Слава богам, я и сейчас на вершине. И чего же я желаю? Возвести пирамиду ещё выше, к звёздам, превзойдя Вавилонскую башню? Но такой взлёт грозит падением. Если я покину эту пирамиду и стану лишь искрой, останусь ли я в истории? А ради чего?
  
  Я решила, что новый сон даст мне ответ. Какую жизнь избрать? Построить империю "золотого миллиарда"? Уйти в монахини? Первую ночь я провела в комнате для сновидений одна. Вопросы не давали уснуть. Утром я увидела сон.
  
  Новый сон принёс больше вопросов. Я стояла на бескрайнем поле, где вместо трав росли судьбы людей, переплетённые, как лозы. Над полем плыли облака - чужие жизни, великие или ничтожные. Я пыталась ухватить нить, ведущую к вершине, но они ускользали в тумане. Вспомнилась другая картина: молодая, наивная девушка на пыльной дороге из Афин. Впереди - неизвестность. Тогда я не думала о пирамидах, власти, славе. Мечтала о любви, познании, о мире. Где та девушка теперь?
  Растворилась в интригах, расчёте, погоне за призрачным. "Быть искрой, чтобы осветить, или пламенем, чтобы сжечь?" - пронеслось в голове. Огонь Александра поглотил мир, но и его самого иссушил. Может ли величие быть не в завоеваниях, а в сохранении внутреннего света? Если оставить строительство своей империи, найду ли я своё место, не будучи функцией? Смысл жизни, как я теперь понимала, не в восхождении на вершину, а в поиске своего солнца. Может, пора перестать строить и начать жить?
  Жить, как живёт земля, принимая всё - свет и тьму, рост и увядание. Обдумывать сон пришлось одной, что было непривычно. Нужен был собеседник. Мысль о том, что надо было оставить стремление к вершине, пришлась по сердцу. Поле, заросшее травами - полезными и сорными, а также цветами, растущими в садах. Я планировала будущее: жить тихо, используя целебные травы, уничтожая сорняки вокруг себя и создавая сад невиданных цветов. Первыми из них станут Евклид и Чертёжник.
  Размышления прервал визирь. Он доложил, что нашли и доставили во дворец девушку, которую я искала. Так как ход мыслей был нарушен, я соизволила перейти в соседний зал. Там на полу лежал связанный зверёк. Я посмотрела на неё. Ничего особенного, тело даже страшное. Одежда местами порвана, открывая интимные места.
  "Но зачем же вы её связали? - набросилась я на стражников. - Она что, опасна? Быстро развязать, служанкам одеть мои лучшие платья, накормить и напоить".
  "Милая моя, красавица, - обратилась я к девушке, - ты знаешь, кто я? Я твоя царица, я Таис. Ты хоть и вольная гражданка, но моя раба. Я знаю, что ты любишь человека, который сидит в моей темнице. Я хочу, чтобы ему здесь сиделось лучше. Тебя я отдаю ему. Вам будет хорошо. Это ненадолго. Он очень просил именно за тебя. Готова ли ты жить с ним или хочешь отказаться?"
  Служанки тем временем сняли одежду с гостьи, приготовили мои нестираные платья.
  "Ну куда вы, - тихо сказала я прислуге, - она же грязная, её надо отмыть. Несите тазы, воду и тряпки. И стражника приставить к ней, чтобы никто не обижал".
  Я чувствовала, как во мне пробуждаются демоны-изуверы, но не сопротивлялась. Служанки ушли. Пришёл стражник и уставился на девку.
  "Тебя ведь Ливия зовут?" - спросила я. Девушка кивнула. Она съёжилась под взглядом мужчины и руками прикрыла интимные места.
  - Я знаю, - продолжила я, - что ты, по вашей шпионской легенде, считалась дочкой моего сидельца. И когда он был ранен и лежал без сознания, ты ухаживала за ним и без спроса спала с ним. Тебе не было стыдно? Ты ведь девственница до сих пор?
  
  Ливия молча смотрела на меня.
  
  - Отвечай, когда я спрашиваю, - строго сказала я.
  
  - Да, я спала с ним, - тихо призналась Ливия.
  
  - Стыдно было?
  
  - Не помню, - отвечала она.
  
  - Ты хотела, чтобы он тебя трогал? - снова спросила я.
  
  - Нет.
  
  - А сама его трогала? Ты видела его голого? Его мужские прелести?
  
  Она отвечала:
  - Когда его мыли мы с сестрой, то раздели его.
  
  - Мерзавка, шлюха! Боги тебя накажут! - кричала я.
  
  Пришли служанки, принесли воду для обмывания шлюшки. Я дала знак подождать.
  
  - Так ты девственница? - продолжила я допрос Ливии.
  
  - Да.
  
  - И никто из мужчин тебя не касался?
  
  - Наверное, нет.
  
  - А ты хотела, чтобы тебя ласкал мужчина? Смотрел на тебя?
  
  - Нет.
  
  Я приказала стражнику осмотреть Ливию: что она прячет под руками? Нет ли у неё ножа? Охранник поднял Ливию, отвел её руки и осмотрел интимные места. Из глаз Ливии текли слезы. Она голая стояла перед мужчиной, а он ощупывал её. Я чувствовала, как демоны переполняют меня. Ревность и жестокая зависть к молодости и красоте Ливии захлестывали меня.
  
  - Посмотри на меня: видишь, я беременна от твоего возлюбленного! Он был моим любовником и клялся, что любит меня.
  
  Ливия зарыдала.
  
  - Ты его любишь? - резко спросила я.
  
  - Да.
  
  Я взяла прут и сильно ударила её по лицу. Она не ожидала и не успела прикрыться.
  
  - Ты его любишь? - повторила я.
  
  - Да.
  
  Я ударила по спине, потекла кровь. Я спрашивала и била, даже не слушая ответа. Потом взяла у стражника меч и убила Ливию. Кровь залила пол, обрызгала меня и стражника.
  
  Я бросила меч. Он упал с глухим стуком, окрашенный кровью. На полу разливалась лужа. Она начала увеличиваться. Я не сразу поняла, лишь только когда служанки бросились ко мне. У меня начались роды. Кровь на полу смешалась.
  
  
  На меня нашло помутнение, голос демона прошептал: "Терпению конец". Я, как была в повседневной одежде, неприбранная, велела позвать Чертёжника. Мне доложили, что он отказывается явиться, сопротивляется и грозит устроить пожар, если применят силу. Мне пришёл на помощь демон хитрости и обмана: "Пусть ему скажут, что разговор будет о его возможных встречах с Евклидом".
  
  Я отдала приказ и стала ждать. Духи шептали: "Ты в Египте, ты богиня. Богиням не пристало ждать. Богиня любви, "золотая" Хатхор, в гневе". Я налила вина, выпила - ощущения притупились. Я стала вспоминать богинь, дарующих покой и наслаждение. Голоса шептали: "Не ищи спокойствия, будь львицей или кошкой Бастет". И вот, когда терпение уже лопнуло, ввели бородатого мужика. Голоса возмущённо закричали: "Богиня, мать наша Исида, вот из-за этого колючего чертополоха, возомнившего о себе невесть что и отвергающего любовь твоего воплощения, нам приходится страдать и унижаться".
  
  - Почему ты отказываешься от разговора со мной? - спросила я.
  
  - Я заявляю, что никаких разговоров не будет, пока я не увижу свою семью. Требую свидания с ними, чтобы убедиться, что они в безопасности, - ответил он гордо.
  
  - Разве мой визирь не рассказывал тебе? Ведь он сам ездил уговаривать твою семью навестить тебя. Они отказались. Жена наотрез, дочь тоже не захотела, ну а сын ещё мал. Визирь у него не спрашивал, а он и не хотел. Но давай смотреть на вещи трезво, хотя я немножко пьяна.
  
  Твоя семья - она ведь только по вашей шпионской легенде твоя. На самом деле вы чужие люди. Старшая сестра, которую ты называешь женой, попросила денег. А младшая сестра назвала тебя неудачником и просила передать, чтобы ты их не искал. На, бокал, выпей. Не расстраивайся. Почему ты так за них переживаешь? Они для тебя чужие люди. Вот я - мать твоего сына. Ты ведь знаешь, что почти месяц назад у нас сын родился? Выпей за здоровье сына.
  
  - Ты меня всегда обманывала... Как сына назвала? - взяв бокал, спросил он. - Про семью - если ты всё знаешь, конечно, они мне никто. Но сын Евклид - он мне нужен, ты же знаешь, в нём заложено будущее геометрии. Верни его мне.
  
  - То есть чужой сын тебе важнее собственного? Давай так: в следующий раз я покажу тебе нашего сына. И если ты его полюбишь, то я уговорю Евклида переехать к тебе, в твою темницу. Дам вам другое помещение, чтобы вы могли спокойно работать.
  
  К вам будут приходить учёные для бесед. Выдадут книги и рукописи из библиотеки. А если у нас всё пойдёт гладко, то я подумаю о строительстве отдельного дворца - храма зрелого бородатого мужчины, восседающего на троне, с египетскими атрибутами, - рассмеялась я.
  "Такого в Египте нет", - с презрением к моей безграмотности и пьяному веселью ответил он.
  
  "Зато есть семья: Осирис, Исида и Гор. По их образу у нас будет своя семья. Ты - бык Осирис, здоровый, бородатый. Пусть уже не Мин-Амон. Осирис в ипостаси быка - его земное воплощение. Соединим имена: Осирис и Апис. Получается Осерапис. Я буду Исидой, а наш сын - Гор-младенец", - говорила я и чувствовала, что наши греческие демоны брали верх над египетскими. Рассудок побеждал чувства.
  
  Захотелось выпить вина и забыться. Приказала увести пленника и продолжила разговор с духами и мысленно - с Чертополохом. Так я его теперь буду называть.
  
  "Ты слишком много пьешь, - прошептали духи. - Ты богиня, не смертная женщина, твоё вино - это нектар, твоя сила - не в забвении".
  
  Я прислушалась, отставила бокал, но тяжесть в голове не проходила. Египетские богини, что даровали спокойствие, были забыты; остались только львицы и кошки, требующие любви.
  
  "Ты говоришь о семье, о семье Осириса, Исиды и Гора. Ты хочешь свою семью, мою семью, - я усмехнулась. - Но я - это я. Я - богиня, я - мать, я Таис Афинская. И сын мой - он мой. Он - будущее. Ты же, Чертежник, - ты прошлое. Ты тот, кто уже был, кто уже чертил линии, которые ведут в никуда. Ты - пленник. И если ты не будешь подчиняться, если будешь буйствовать, то вместо дворца получишь клетку. Ты сказал, что я всегда тебя обманывала. Да, обманывала. Обманывала, чтобы спасти нашего сына, потому что он - это нечто большее, чем ты. Так что выбирай: либо ты принимаешь мой мир, либо остаёшься в своём. Либо ты смиряешься, либо я смирю тебя. Я - Исида. Я та, кто дает жизнь, и я та, кто её забирает. Решай".
  
  Я заснула.
  
  Ночь в Александрии была душной, пропитанной ароматами моря и пряностей, но в покоях царицы Таис воздух казался ледяным. Погружённая в сон, она ощутила, как перед ней предстает видение, выходящее за пределы обыденного течения времени.
  
  В этом сне явился Александр, юный и пылающий прежним огнем, таким же, каким был в день их встречи в Персеполе. Словно отражение минувшего, он стоял перед ней, но речь его звучала приглушенно, словно доносилась из глубины вод.
  
  - Таис, - произнёс он, и стены дворца задрожали. - Слушай внимательно. За океаном, где возвышается Атлант, держащий небесный свод, пробудился гнев народа. Они снарядили ковчеги, подобные плавучим островам, везя с собой громадных бизонов, чьи шаги сотрясают твердь, и несметные полчища воинов.
  
  Европа пала. Италия, моя родная Македония, Греция - всё в огне. Они прошли через север Африки, как саранча. Скажи Птолемею: пусть собирает фаланги, пусть собирает сариссы. Пусть встретит их в пустыне, пока они не достигли дельты Нила.
  
   Птолемей собрал фаланги, собрал сариссы и двинулся навстречу врагу.
  
  Однако через три дня он вернулся побежденным, с лицом, посеревшим от ужаса.
  
  - Их несметное множество, Таис! - кричал он, дрожа и сжимая рукоять меча. - У них нет доспехов, но их тела раскрашены кровью и охрой. Они восседают на чудовищных бизонах, чьи рога пронзают щиты, как папирус. Их головы украшены перьями, яркими, как закат. Они не знают страха, не знают жалости. Это не люди, а духи смерти! Я ухожу. Я собрал все золото и драгоценности. Мы бежим в Индию, туда им не добраться. Следуй за мной, если хочешь жить!
  
  Птолемей исчез в ночи, увозя с собой казну и надежду Египта. Но Таис Афинская не была рождена для бегства. Она знала: если царица бежит, народ умирает.
  
  Она спустилась в темницу, где томился её возлюбленный - человек с мудрыми глазами и густой бородой, чьи знания были глубже, чем воды Нила. Она освободила его, и они вдвоем вышли навстречу пыльному облаку, за которым скрывалась армия захватчиков.
  
  Когда они предстали перед вождём, чьё лицо было расписано устрашающими узорами, Таис не склонила головы. Её спутник сделал шаг вперёд. Он не достал меча. Он начал говорить.
  
  Он говорил о камне и небе, чертя на песке чертежи пирамид - не как гробниц, а как машин, способных аккумулировать энергию земли для орошения полей и пропитания тысяч людей. Он рассказывал о Тутанхамоне, о пути к бессмертию через мудрость, а не через кровь. Он советовал вождю передать эти знания сыну, Пакалю, чтобы тот стал зодчим, а не убийцей. Когда речь зашла о страшной болезни - "одноглазом раке", - он шепнул вождю секреты Эхнатона и Нефертити, чьи знания о свете и тьме могли исцелить то, что казалось проклятием богов.
  
  Вождь слушал, и гнев в его глазах сменялся изумлением. Он смотрел на бородатого мужчину, чья кожа была светлой, а слова - тяжелыми, как золото. Он увидел в нём не врага, а посланника небес.
  
  - Ты не завоеватель, - сказал вождь, опуская копье. - Ты - Кецалькоатль. Пернатый змей, пришедший из-за моря, чтобы научить нас жить.
  
  Мир был заключен. Таис, оказавшись одна в Александрии, осталась стоять на раскалённом песке, наблюдая, как грозная армада, ещё недавно жаждавшая крови, отступает к закату. Вождь, склонив голову перед спутником Таис, отдал приказ, и тысячи воинов, чьи перья на ветру напоминали колышущееся море, начали свой долгий путь обратно к океану.
  
  Таис чувствовала, как тяжесть короны Египта, прежде казавшаяся невыносимой, теперь стала её истинным призванием. Она не просто спасла страну - она переписала саму ткань истории.Её возлюбленный, ставший для пришельцев живым воплощением божества, остался рядом, но в его глазах она видела печаль человека, знающего, что время - это не только зеркало, но и ловушка.
  - Они уйдут, - тихо сказал он, глядя на горизонт, где исчезали последние силуэты бизонов. - Но семена, которые мы посеяли, прорастут в веках. Пакаль построит свои храмы, и легенда о Пернатом Змее будет жить дольше, чем камни Александрии.
  Таис обернулась к городу. Александрия, еще недавно дрожавшая от страха, начала оживать. В гавани зашумели портовые рабочие, в храмах зажглись огни. Птолемей, бежавший в Индию, стал лишь сноской в летописях, трусливым призраком, чьё золото растворилось в чужих землях. Она же стала легендой - царицей, которая не нуждалась в фалангах, чтобы покорить варваров, потому что владела оружием более острым и длинным, чем сарисса: знанием.
  Она вернулась во дворец. В тишине покоев ей по чудился шёпот Александра. Он не был разочарован - он был горд. В этом новом мире, где Египет стал учителем для далеких народов, а не жертвой, Александр увидел нечто большее, чем империю. Он увидел связь времён.
  Таис подошла к окну. Ночь сменилась рассветом, и первые лучи солнца упали на воды Нила, окрашивая их в цвет меди. Она знала, что впереди - годы созидания. Ей предстояло превратить Александрию в центр мира, где мудрость встретится с мощью новых знаний, принесенных из-за океана.
  Она больше не была просто Таис Афинской, гетерой, ставшей царицей. Она стала хранительницей моста между мирами. Она победила не только захватчиков - она победила саму судьбу, доказав, что даже перед лицом конца света, у того, кто не боится смотреть в глаза истине, всегда есть выбор.
  Египет стоял незыблемо, и в его сердце, в самом центре Александрии, отныне бился пульс вечности.
  Таис проснулась в холодном поту.
  Пробуждение было внезапным, резким, вырвавшим её из плена сновидений в холодную реальность покоев. Ледяной холод, казавшийся ещё мгновение назад спасительным оазисом в раскалённом сне, теперь обжигал кожу, заставляя дрожать. Но не холод был причиной её смятения. Это было ощущение завершённости, будто некое грандиозное полотно, сотканное её душой, наконец обрело свою финальную черту. Видение Александра, грозное предсказание, пленение и мудрое слово её возлюбленного - всё это сплеталось в единый, яркий и тревожный сон, который теперь отступал, оставляя после себя лишь послевкусие неизбежности.
  Таис протянула руку, касаясь прохладного шёлка покрывала. Ледяной холод в покоях был не реален, а лишь отпечатком пережитого во сне ужаса.
  
  Проснулась я от того, что в покои пробивался резкий, почти осязаемый солнечный свет. Голова гудела, словно в ней поселился рой священных пчел, а во рту стоял горький привкус не то вина, не то несбывшихся обещаний. Духи притихли, притаились в тенях колонн, ожидая, какой лик я выберу сегодня - милосердной матери или карающей владычицы.
  
  Я поднялась, чувствуя, как тяжелые браслеты впиваются в запястья. Вчерашние слова о "храме Осераписа" казались теперь бредом пьяной жрицы, но в глубине души я знала: это не бред. Это был план. Если этот упрямый грек не хочет быть моим мужем по доброй воле, он станет им по закону божественного мифа.
  
  - Позвать ко мне Чертёжника, - голос прозвучал хрипло, но властно.
  
  Слуги засуетились, и вскоре в зал ввели его. Он выглядел ещё более изможденным, чем вчера, но в глазах, несмотря на бессонную ночь, горел тот же холодный огонь разума. Он не смотрел на меня как на богиню - он смотрел как на уравнение, которое никак не сходится.
  
  - Ты спала, Таис, - сказал он вместо приветствия, и в его голосе не было ни страха, ни подобострастия. - А я думал. Ты хочешь создать новую мифологию, чтобы удержать меня? Ты хочешь превратить мою жизнь в декорацию для своего величия?
  
  Я подошла к нему вплотную, чувствуя запах пыли исходящий от его одежды.
  - Я хочу, чтобы ты перестал чертить линии в пустоту, - ответила я, глядя ему прямо в глаза. - Ты ищешь Евклида, ты ищешь признания, ты ищешь смысла в геометрии. Но смысл здесь, в моих руках.
  - Ты всё смотришь на меня, будто я пьяная дура, что сыплет именами богов. Но ты не понимаешь главного: имя - это форма. Я даю тебе форму, в которой ты сможешь работать. "Осерапис" - это не просто слово. Это сосуд, в который льются уважение, ресурсы, доступ к библиотеке. Без имени ты - упрямый бородач в темнице. С именем - ты ось, вокруг которой крутится половина дворца. Я не прошу тебя верить в Осириса или Гора. Я прошу тебя принять эту схему, потому что она работает. Триада Осирис - Исида - Гор - это древняя формула устойчивости. Она говорит людям: "Здесь есть порядок". Если мы назовём наш союз так, они перестанут шептаться, что я держу тебя силой. Они увидят священный союз.
  
  - Имя не меняет углов. Если я назову прямой угол "дыханием Ра", он не станет от этого прямым. Ты предлагаешь мне стать частью декора, чтобы я спокойно чертил свои линии. Но геометрия не нуждается в титулах. Ей нужны тишина, папирус и свет, - ответил Чертополох.
  
  - А тишина и папирус - это как раз то, что даёт имя. Пока ты "никто", к тебе могут вломиться в любой момент. А если ты "Осерапис", даже стражник трижды подумает, прежде чем скрипнуть дверью. Имя - это защита, которую я строю из воздуха и веры. Ты смотришь на это как на ложь, а я смотрю как на язык. В этом дворце говорят на языке мифов. Если я скажу: "Он великий учёный", - мне не поверят. Если я скажу: "Это Осерапис, хранитель знания", - поверят. Потому что у них есть образ, за который можно зацепиться. Синкретизм - это общий язык, на котором договариваются египтяне, греки, жрецы и купцы. Они не понимают "точка есть точка". Они понимают "слеза богини упала и дала жизнь". И если я хочу, чтобы они не мешали тебе чертить, я должна говорить на их языке.
  
  - Тогда пусть это будет защита из камня. Дай мне отдельный зал, без статуй и жрецов. И пусть никто не называет меня божеством. Я не хочу, чтобы теоремы принимали за пророчества.
  
  Я усмехнулась:
  - Ладно. Пусть будет зал. Но имя останется. Оно - как рамка для картины: сама картина не обязана быть религиозной, но рамка удерживает её от падения. Сделай так, чтобы твои окружности стали чудом. Пусть люди смотрят на твои чертежи и думают: "Вот оно, дыхание бога". Пусть чудо будет в точности, а не в молниях.
  
  - Точность - не чудо. Это труд. И она рушится, когда её начинают обожествлять. Если ты хочешь, чтобы я работал, дай мне свободу от ожиданий. Не превращай мои линии в оракулы.
  
  - Назови это игрой. Я играю в богиню, ты играешь в мудреца. А "Осерапис" - это название нашей игры.
  
  - В играх бывают правила. Моё правило: теоремы не становятся пророчествами.
  
  - Принято. Пророчества - на мне. Знания - на тебе.
  
  Ты хочешь увидеть нашего сына?
  
  Я хлопнула в ладоши, и из-за портьеры вышла кормилица, прижимая к груди ребёнка. Младенец тихо посапывал, не подозревая, что вокруг него уже плетутся сети, способные изменить судьбу целого царства.
  
  - Посмотри на него, - прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается нечто более древнее, чем греческие амбиции. - Это не просто плоть и кровь. Это мост между твоим холодным разумом и моей божественной волей. Если ты примешь мою игру, он станет тем, кто объединит Восток и Запад. Если нет...
  
  Я замолчала, давая ему возможность додумать угрозу. Духи зашептали в ушах: "Сломи его, богиня. Пусть он склонится не перед тобой, а перед будущим, которое ты задумала".
  
  Чертёжник медленно протянул руку; его пальцы дрогнули, коснувшись крошечной ладошки ребёнка. Они замерли на тонкой, почти прозрачной коже младенца, словно он измерял пульс самой истории. В этот миг я поняла: он не сдался. Он просто начал новую партию, где фигуры - мы сами. И кто из нас в итоге станет жертвой, а кто - творцом, не знала даже я, великая Таис, воплощённая Исида.
  
  В тишине зала, где даже воздух казался наэлектризованным от нашего противостояния, я видела, как в его глазах боролись два начала: холодный расчёт математика и невольное, почти болезненное узнавание собственного отражения в этих крошечных чертах.
  
  - Ты думаешь, что создала ловушку, Таис, - тихо произнёс он, не поднимая головы. - Ты думаешь, что, связав меня ребёнком, привяжешь мой разум к своему трону. Но ты забыла одну простую истину, которую знает любой, кто чертит круги: чем больше радиус, тем дальше ты от центра. Ты хочешь быть Исидой, но ты лишь женщина, которая боится одиночества в золотой клетке.
  
  Он наконец посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни любви - только пугающая ясность.
  
  - Я приму твою игру, - сказал он, и его голос прозвучал как приговор. - Я буду учить его. Я дам ему знания, которые превратят этот песок и камни в чертежи мироздания. Но помни: когда он вырастет, он не станет ни Осирисом, ни Гором. Он станет тем, кто докажет, что даже боги подчиняются законам геометрии. Ты хочешь построить храм? Хорошо. Но в моём храме не будет места для твоих демонов. Только для истины.
  
  Я почувствовала, как холод пробежал по спине. Его слова, произнесённые с такой уверенностью, отозвались в моей душе странным эхом. Духи, до этого момента неистово шептавшие советы, вдруг умолкли, словно испугавшись той силы, что проснулась в этом человеке.
  
  - Ты согласен? - переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
  - Я согласен на условия, - ответил он, отстраняясь от ребенка. - Дай мне инструменты, дай мне свет и дай мне покой. И тогда, возможно, через двадцать лет ты не узнаешь своего сына. Он будет смотреть на мир не как на поле битвы богов, а как на задачу, которую нужно решить.
  Я кивнула кормилице, и она поспешно унесла младенца. В зале снова стало пусто, если не считать незримых теней, которые теперь казались мне не советчиками, а лишь свидетелями моего поражения. Я победила - он остался, он будет работать, он будет рядом. Но глядя на его прямую, непокорную спину, я поняла: я не приручила льва. Я просто позволила ему войти в свой дом, не зная, что он уже начал перестраивать фундамент под моими ногами.
  - Иди, - бросила я, чувствуя, как вино вчерашнего дня окончательно сменяется трезвой, ледяной яростью. - Твои инструменты ждут. Но помни, Чертежник: если ты ошибёшься в расчетах, я буду той, кто сотрет твоё имя из истории быстрее, чем ты успеешь провести первую линию.
  Он поклонился - коротко, сухо, без тени почтения - и вышел, сопровождаемый стражей. Я осталась одна. Солнце поднялось выше, заливая зал ослепительным, безжалостным светом, в котором не было места ни для магии, ни для божественных иллюзий. Только для нас двоих, запертых в этом дворце, где каждый камень теперь казался мне частью огромного, невидимого чертежа, финал которого был мне неведом. даже воздух казался наэлектризованным от нашего противостояния, я видела, как в его глазах боролись два начала: холодный расчёт математика и невольное, почти болезненное узнавание собственного отражения в этих крошечных чертах.
  
  Снится сон. Я живу в нём. Он как явь...И он длится вечность.
  
  Таис сделала шаг, но пол под её ногами оказался не камнем, а натянутой кожей, которая прогибалась, отзываясь глухим, утробным стоном. Зал, казавшийся бесконечным, начал сжиматься. Колонны-лучи, увенчанные сжимающимися ладонями, опустились ниже, и теперь их пальцы едва не касались плеч Таис, перебирая её волосы, как сухие стебли тростника.
  
  Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ Афин - запах моря, прохладу мрамора, живое тепло кожи Александра. Но всё это казалось теперь бледной, выцветшей декорацией. Реальностью был этот зал, где воздух стал густым, как расплавленное золото, и пах озоном и тленом.
  
  - Кто вы? - снова выдохнула она, и её собственный голос показался ей чужим, тонким, как лезвие ножа. - Почему вы здесь?
  
  Эхнатон сделал шаг вперед. Его лицо, наполовину съеденное тенью, исказилось в подобии улыбки. От его ладони, протянутой к ней, потянулись нервные волокна - тонкие, пульсирующие нити, которые начали оплетать запястья Таис. Она не могла пошевелиться.
  
  - Мы - те, кого ты не вспоминала, - прошелестели голоса, сливаясь в единый гул, от которого затылок Таис пронзила острая, невыносимая боль. - Мы не просим любви. Мы просим быть названными.
  
  - Но я не знала... - Таис чувствовала, как давление в голове нарастает. Ей казалось, что внутри черепа распускается цветок из раскаленного железа.
  
  - Знание не спасает от памяти, - отозвалась Нефертити. Её единственный глаз, сияющий холодным рентгеновским светом, пронзил Таис насквозь, высвечивая не кости, а саму суть её страхов. - Ты забыла, и теперь мы живем в твоих нервах, в твоем свете, в твоих тенях.
  
  Меритатон коснулась стены. Камень под её пальцами пошел трещинами, и из них, как кровь, проступили рельефы гробницы Пакаля. Таис увидела себя - маленькую, испуганную фигурку, запертую в каменном саркофаге, который медленно, дюйм за дюймом, заполнялся песком забвения.
  
  Пакаль, сидевший на троне, наконец поднял голову. Его глаза были пустыми колодцами, в которых отражались звезды, погасшие тысячи лет назад.
  
  - В моей гробнице нет места для забывчивых, - произнес он. Его голос не был громким, но он вибрировал в каждой клетке тела Таис, заставляя её кости резонировать. - Там есть место только для тех, кто несет время. Ты несешь пустоту. И эта пустота растет, как опухоль.
  
  Таис вскрикнула, хватаясь за затылок. Под кожей, прямо там, где пульсировала боль, она почувствовала нечто твердое, инородное. Оно росло. Оно питалось её страхом, её отрицанием, её попытками убежать в "сон".
  
  - Это сон! - закричала она, срываясь на хрип. - Это просто сон!
  
  Нефертити повернулась к ней всем телом. Её кожа стала прозрачной, и Таис увидела, как внутри неё, вместо сердца, бьется сгусток тьмы, питаемый лучами Атона.
  
  - Сон - это то, что ты называешь сном, - прошептала царица, и её голос стал похож на шелест песка в песочных часах, которые перевернули слишком поздно.
  Таис почувствовала, как пол под ногами окончательно теряет твердость. Кожа, натянутая, как мембрана барабана, начала вибрировать в такт пульсации в её затылке. Каждое слово, произнесенное тенями, отдавалось в её позвоночнике электрическим разрядом. Она попыталась вырвать руки из невидимых нитей, которыми её опутала тень Эхнатона, но вместо сопротивления почувствовала, как нити прорастают сквозь её кожу, вплетаясь в её собственные вены.
  - Назови нас, - потребовал хор, и теперь в этом звуке слышался скрежет камня о камень. - Назови, чтобы мы могли перестать быть твоей болью.
  Таис открыла рот, но вместо слов из её горла вырвался лишь сухой, гортанный звук. Она видела, как Пакаль медленно встает со своего трона. Его движения были лишены человеческой плавности - он двигался рывками, как фигура в старом, испорченном механизме. С каждым его шагом стены зала сдвигались, вытесняя воздух, превращая пространство в узкий коридор, ведущий в никуда.
  - Ты боишься не смерти, - произнёс Пакаль, останавливаясь прямо перед ней. Его лицо было маской из обсидиана, в которой отражалось искаженное лицо Таис. - Ты боишься того, что история - это не летопись побед, а кладбище имен, которые ты стерла, чтобы освободить место для своего собственного величия.
  Он протянул руку и коснулся её затылка - там, где под кожей пульсировало инородное тело. Таис вскрикнула, когда холод его пальцев пронзил её насквозь, словно ледяная игла. В этот момент она увидела всё: не как жрица, а как свидетель, чья память была насильственно вскрыта. Она увидела Амарну, залитую кровью заката; она увидела Паленке, где время застыло в ожидании конца света; она увидела тысячи лиц, которые смотрели на неё из темноты веков, требуя признания.
  - Эхнатон, - прошептала она, и её голос, дрожащий и слабый, вдруг наполнил зал гулким эхом. - Нефертити. Меритатон. Тутанхатон.
  С каждым названным именем колонны-лучи вздрагивали. Ладони на их вершинах разжимались, выпуская воздух, который со свистом врывался в легкие Таис. Тень Атона над городом начала истончаться, теряя свою плотность, превращаясь из карающего диска в обычное, бледное солнце.
  - Пакаль, - выдохнула она, глядя в пустые глаза правителя.
  Тот замер. Его каменная маска треснула, и из глубины трещины пробился мягкий, золотистый свет.
  - Ты назвала нас, - прошелестел он, и его фигура начала рассыпаться мелким песком, который оседал на плечи Таис, становясь тяжелым, как груз прожитых лет. - Теперь мы - не твоя опухоль. Мы - твоя ноша. Ты несешь нас дальше, в свой "сон", в свой день, в свою жизнь.
  Зал начал рушиться. Колонны превращались в пыль, стены растворялись в предрассветных сумерках. Таис почувствовала, как её тело становится невыносимо тяжелым, словно она сама превращалась в памятник. Боль в затылке стихла, сменившись тупой, ноющей пульсацией, напоминающей о том, что внутри неё теперь навсегда поселилось нечто, что не принадлежит ни времени, ни пространству.
  Я открыла глаза, поднялась с ложа, чувствуя, как пол под босыми ногами кажется непривычно зыбким, словно он всё ещё помнит ту натянутую, живую мембрану из сна. Подошла к бронзовому зеркалу, коснулась пальцами затылка. Узел под кожей был реален - маленький, твердый, как песчинка, попавшая в раковину жемчужницы, со временем он обрастет перламутром воспоминаний, станет частью скелета, личной историей, которую невозможно будет вычеркнуть.
  В комнату вошел слуга, принеся кувшин с водой. Я смотрела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь ставни.- Госпожа, вы бледны, - прошептал слуга, замирая на пороге.
  - Кто такой Пакаль? - спросила я, голос прозвучал как эхо в пустом зале.
  Солнце, пробивающееся сквозь тяжелые портьеры, казалось не живительным светом, а острым клинком, вонзающимся прямо в затылок. Боль, пришедшая из ночного кошмара - там, во сне, я чувствовала под кожей твердый, пульсирующий нарост, чужеродный камень, прорастающий в плоть, - не ушла с рассветом. Она притаилась, став частью тела.
  
  Я коснулась затылка пальцами. Кожа была гладкой, но внутри, в самой глубине кости, что-то ныло. Страх, холодный и липкий, как морская тина, сковал сердце. Я воззвала к богам, к духам предков, к теням, что обычно шептали ответы в тишине храмов. Тишина была абсолютной. Ни знамения, ни отклика.
  
  - Молчите? - прошептала, глядя на пустой жертвенник.
  
  Руки дрожали, когда налила вино на сухие лепешки. Запах брожения ударил в нос, вызывая тошноту. "Надо выпить", - прозвучало в голове, и этот голос был чужим, сухим, как треск пергамента.
  
  Вино в бокале показалось кислым, словно уксус. Я потребовала другого, добавив в него густого, дурманящего зелья. Когда мир вокруг начал терять четкие очертания, когда тело стало легким, как пух, а мысли - острыми и ядовитыми, я поняла, куда должна идти.
  
  "Чертополох". Так называла его - человека, зацикленного на камнях, геометрии и пыльных тайнах прошлого.
  
  Он сидел в своей мастерской, окруженный свитками и моделями пирамид. Его взгляд, устремленный в чертежи, был полон той самой невыносимой уверенности, которая вдруг показалась оскорбительной.
  
  - Ну, что такое эта твоя пирамида? - мой голос зазвучал неестественно звонко в полумраке комнаты. - Народ толком и геометрию не знает. А ты хочешь, чтобы в куче камней он увидел красоту, гармонию. Нет у твоей пирамиды будущего, да и прошлое туманно.
  
  Он поднял на меня глаза, я не дала ему вставить ни слова. Выплеснула на него всё: ярость, страх перед собственной болезнью, презрение к его попыткам найти смысл в древних руинах.
  
  
  Нет у твоей пирамиды будущего, да и прошлое туманно. Ведь этим высотам тысячи лет. Ты хоть подумай, что там, в те времена, были за люди. Дикие, верили в чурбаны деревянные, поклонялись лягушкам, огнем не умели пользоваться. Колеса не знали. Мы - современные, все познавшие люди будущего. Наши боги сидят на Олимпе.
  
  Мы открыли атом, звезды, планеты. Знаем, как устроен мир Яви и загробный мир. Наши корабли ходят на край Ойкумены. Медицина, литература, все науки развиты. Спорт и искусство, архитектура, военное дело - что тоже очень важно. Враги могут прийти с далеких планет.
  Наша цивилизация всё создала сама, с помощью богов. А ты уперся взглядом назад, в прошлое.
   Это, видимо, на тебя повлияли вздорные бабенки - Амина и Одина. Они и Платона за нос водили, подсунули ему Джина. Платон же своим умом, делая открытия, верил, что мысли ему направляет Джин.
  
  - А как же Эвклид? - спросил чертежник. - Он же чертежи мои понимал?
  
  - Да, понимал. Одина черновики ему твои давала читать. Остальное - гипноз и магия. Индийка... она эти практики хорошо знает. Амина, когда я ей зелье правды вкачала, всё рассказала. Не было никакого непорочного зачатия. Приходил мужик, когда все засыпали, опоенные, и делал свое дело. И Эвклид, на самом деле, - это сын Одины от какого-нибудь пастуха. Что глаза пучишь? Не нравится быть обычным? Размечтался. Ладно, не расстраивайся мой милый Чертополох. Быть обычным - это не так уж плохо... Пойду я напьюсь.
  
  Я ушла довольная. Даже сама не ожидала, что удастся разрушить мироздание Таина. В какой-то момент сама поверила. И всё, что было, показалось иллюзией и большим обманом. Демоны тоже смеются.
  
  Кожей почувствовала, как в тенях за спиной кто-то зашевелился. Демоны.
  - Пойдемте, мои собутыльники, - пробормотала я, глядя в пустоту. - Налью вам на лепешку ложку вина...
   Демоны смеялись. Они были довольны тем, как ловко я сама себя загнала в ловушку сомнений.
  
  Вина? А как же демоны скажите, я на тридцать лет помолодела?
  
  Я вздрогнула от этой мысли. Служанка, идущая за мной, напряглась.
  
  - Сколько мне лет на вид ты дашь?
  
  - Лет восемнадцать, госпожа. Но выглядишь как девочка: здоровая, завидная молодость.
  
  - Заткнись, - остановила я её. - Да, я молодая. Александра нет уже давно, но еще молод Птолемей. Если пятьдесят - это молодой? Нет, надо выпить. Надо выпить. Демоны по лепешкам...
  
  Затылок ныл всё сильнее, и теперь казалось, что это не опухоль, а невидимая рука, которая медленно, но верно сжимает череп, превращая жизнь в пытку.
  
  Почудились лица. Не боги, не герои, не цари, а те самые "дикари", о которых с таким презрением говорила Чертополоху. Они смотрели снизу вверх, и в их глазах не было ни поклонения, ни страха - лишь бесконечное, холодное равнодушие вечности.
  
  - Вы тоже смеетесь? - крикнула я.
  
  Ответа не было, но боль в затылке внезапно сменилась странным, пульсирующим теплом. Я прижала ладонь к коже и почувствовала, как под пальцами что-то шевельнулось.
  
  - Пойдемте, мои собутыльники, - пробормотала я, глядя в пустоту. - Налью вам ложку вина...
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"