Кочуров Владимир Альбертович
Деяния Таис Афинской

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение повествования про Таис Афинскую. Реальные события 1164 года (битва на реке Воронежке) и роль Ладоги как стратегического узла на Волхове, взаимодействие Новгорода и местных общин. Совместное наступление новгородцев, ладожан и княжеской дружины на шведов у реки Воронежки, где решающую роль играют не только мечи и луки, но и знание уязвимых мест, добытое через мистическое прозрение и политическую игру с колбягами. Поиск места для храма в Тихвине и осмысление роли женского начала как созидающей, удерживающей силы бытия. Герои становятся свидетелями чуда: икона, явившаяся в сияющем облаке над озером, исцеляет людей и меняет сознание жителей деревни. Параллельно Тиан переживает мистический сон о подземном народе и космической иерархии миров, где каждый уровень - лишь "клетка" в теле большего существа. Гибель мезозойской эры, Тунгусский феномен 1908 года и удар кометы Шумейкера‑Леви 9 по Юпитеру в 1994‑м оказываются звеньями одной цепи. Повествование разворачивается в космическом масштабе: Таис на орбитальной станции "Гелиос‑7" защищает Землю от небесных угроз. Тунгусский взрыв 1908 года - не метеорит, а "выдох" планеты, откликнувшейся на зов Хранителя. Столкновение кометы с Юпитером в 1994‑м - не случайность, а гравитационный манёвр, спасший Землю.

  Чудь и шведы.
 
 Они проснулись в стоге прошлогоднего сена.
 
 - Здесь холодно, я хочу домой, в храм нашего бога Аммы. А ты молодой, - не удивилась Элана, посмотрев на Тиана, - чтобы вернуться назад, нам надо найти две линии. Мы между ними.
 
 Элана встала и начала ощупывать пространство руками, затем остановилась и сказала:
 - Вот я стою между линиями, сейчас я пойду к одной из них.
 
 Она немного прошла и побежала обратно. Вернувшись, сообщила Тиану:
 - Линий нет, нет никаких видимых сооружений, чтобы Амма мог видеть их с неба.
 
 - А какие сооружения Амма видит с неба? - заинтересовался Тиан.
 
 - Если, например, линия будет выложена крупными камнями, валунами или это будет широкая стена... Но там, где я ощутила линии, ничего нет. Пока они здесь не возникнут, Амма нас не увидит, а здесь холодно.
 
 Элана вдруг подбежала к Тиану, схватила его за руку и потащила к стогу сена.
 - Там кто-то идет, - прошептала она.
 
 Подошел пожилой мужчина, одетый в черный балахон. Он говорил непонятно:
 - Не прячьтесь, я вас видел. - Прочитала его мысли, Элана, -  Кто вы и откуда?
 
 Элана могла читать мысли, но не могла передавать незнакомцу свои. Тиан начал говорить, что они здесь отдыхали и идут издалека, но мужчина ничего не понял, только смотрел добрыми глазами.
 
 - Вид-то у вас чудной, а девица очень уж не наша. Не понимаю я твою речь, - обращаясь к Тиану, сказал местный житель, поняв, что его понимает только девушка. - Давайте-ка я вас к себе отведу, а то местные крестьяне не любят чужаков. Сейчас-то они с раннего утра на покосе да на рыбалке, ушли в озеро. Озеро здесь огромное, как море, только вода не соленая, - по пути рассказывал мужчина. - Я здесь давно живу, с юности. А твой язык, парень, я начал вспоминать. Наречие другое. Не могу поверить и боюсь спросить: ты не грек? - на греческом языке спросил он Тиана.
 
 - Да, грек, но дома здесь на наши не похожи. Далеко ли до Полиса? -  спросил Тиан.
 
 Незнакомец изумился, продолжая на греческом.
 - Ты, парень, первый грек за все время, который здесь появился, пока я живу.
 
 Они говорили, с трудом понимая друг друга.
 
 - Ты тоже грек? - спросил Тиан.
 
 - Да. Со своим священником, отцом Михаилом, когда был таким, как ты, мы сюда пришли. Живу здесь уже лет тридцать.
 
 - Из Греции? - Тиан остановился, глядя на кивающего жителя. - Греция далеко? В какой стороне? Туда ходят караваны?
 
 - Да кто же вы такие? Надо вас спрятать.
 
 - Спрятать? Зачем? - спросил Тиан.
 
 - Вы православные? - спросил монах.
 
 - Да, Николай, мы православные, - с трудом выговаривая слова и просчитав ситуацию и мысли Николая, поторопилась Элана.
 
 Николай не понял и посмотрел на Тиана.
 
 Тот повторил:
 - Да, мы православные.
 
 
 Николай привел их в свою приземистую хату, пропахшую сушеными травами и дымом очага. Снаружи, за стенами из потемневших бревен, слышался гул ветра, приходящего с огромного, как море, озера Нево.
 
 - Откуда ты знаешь, что я Николай? - старик остановился у порога, подозрительно прищурившись. - Я имени своего никому не сказывал, здесь меня просто "старым греком" кличут.
 - Ты думал об этом, - тихо сказала она на ломаном, но уже более уверенном языке. - Твое имя... оно звучит в твоей голове, как молитва.
 
 Николай перекрестился, глядя на них с суеверным ужасом.
 - Вы не просто странники, - прошептал он. - Вы... вы из тех, о ком отец Михаил читал в житиях? Ангелы? Или бесы? Ну да ладно. Живу я один. Жена умерла год назад. Детей нет. Давайте я вас накормлю. Спать будете на сеновале.
 
 За ужином Тиан завел разговор о возвращении в Грецию.
 
 - Не дойти вам, далеко и опасно. Не могу понять: ты грек, хочешь в Грецию, а сюда как попал?
 
 Тиан переглянулся с Эланой.
 
 - Элана, надо все рассказывать как есть, - сказал Тиан.
 
 Элана, читая мысли Николая и узнавая, кто он, откуда и каким образом здесь живет, согласилась рассказать все о себе.
 
 Всю ночь проговорили.
 
 Монах рассказал, как он тут, собирая грибы, ягоды и травы, живет. Раз в год через купцов получал деньги из Константинополя. Был женат на вдове утонувшего рыбака.
 
 - Много тонут в озере. Озеро штормит, а плавать люди не умеют. Рыбы много. Бери сколько хочешь. Солят, вялят. Скотине тростник заготавливают. Мне дают, когда приходят с озера: рыбу - сколько хочешь бери. Жил тут народ  вепсы. Они меня кормили, в итоге женили. А я им проповедовал учение Иисуса Христа.
 
 Когда Элана прочитала мысли Николая, открылась такая картина: монах был послан сюда для разбора легенды о народе, ушедшем под землю - о чуди. Многие века назад из земли вылетел Конь-камень.
 
 - Послушайте историю, произошедшую более двухсот лет назад, в девятисотых годах. В те времена земли между Ладожским и Онежским озерами населял народ, прозванный чудью. Это были мирные люди: они не стремились к войнам и грабежам, а созидали, обустраивая свои города. Трудились в поте лица, и зависть соседей, словно черная плесень, разъедала их покой. Шведские конунги, алчные до чужого добра, точили мечи, мечтая превратить свободных людей в рабов.
 
 Когда угроза нападения стала неизбежной, произошло невероятное. Неподалеку от тех мест в небе появилось тёмное облако, из которого вырвался огромный светящийся камень.
 С оглушительным грохотом он пронёсся над землей и рухнул на остров Коневец, где в это время шведский правитель со своей дружиной праздновал день Одина и готовился к походу на чудь. Камень упал прямо на их пиршество, погребя под собой и правителя, и воевод.
 
 Весть о чуде быстро разлетелась. Чудской правитель отправил разведчиков к месту, откуда вылетел камень. Место нашли, опрашивая местных жителей, ведь они тоже были ошеломлены таким событием. Разведчики обнаружили не просто яму, а глубокий продолговатый котлован, уходящий в недра земли, где зияла пещера. Дно котлована поднималось от пещеры и полого выходило на поверхность.
 
 Отряд спустился и зашел в пещеру. Долго никто не появлялся, поэтому снарядили второй отряд. Но, слава чудским богам, которым народ уже начал молиться, разведчики вернулись, и глаза их горели не страхом, а благоговением. Они поведали о подземном мире, которому не было конца: там текли источники, там была плодородная земля. Но самое необычное - теплые каменные стены пещеры, горячие, как булыжники в костре. Это означало, что лютые зимние морозы в пещере не страшны; это было идеальное место для жилья. Когда разведчики вернулись в свою столицу, собрали совет.
 
 Чудь приняла решение переселиться в пещеру всем миром. Месяцами тянулись обозы. Люди, скот, семена, саженцы - всё, что было дорого, увозили в недра земли. Также плыли по Нево-озеру, поднимались по Свири. Пещера находилась почти на берегу реки. Народ уместился в ней и начал обустраиваться. Там, в глубине, они построили храм своим богам, зажгли огни и зажили в мире, защищенные каменным сводом от бурь и войн.
 
 Но через какое-то время случилась беда. Добывая воду, люди расковыряли источник, бьющий из стены, и хлынула вода - пещеру начало затапливать. Чудинцы пытались залатать пробоину, но вода поднималась. Она, копившаяся в недрах веками, устремилась в пещеры, заполняя жилые гроты, заливая алтари и хранилища зерна. То, что было спасением, стало ловушкой.
 
 Тогда решили выводить женщин, стариков и детей на поверхность, но наверху у выхода уже стояло войско шведов. Видя, что идут в основном невооруженные люди, шведы некоторое время не обнаруживали себя, дали многим выйти, а потом напали, стали убивать и брать в полон. Они стояли у котлована, пока вода не затопила его полностью и не образовалось озёрко.
 
 Долго еще выползали чудинцы из отверстий, а потом, видно, от жизни в темноте стали у них глаза белые. Называть стали таких выходцев "чудь белоглазая".
 Я ходил туда, напросился попутчиком к купцам. По Свири доплыли до того места. Широкая речная пойма. Потом возвышение. И огромное поле. На этом поле, как карьер, затопленный водой. Леса сосновые, в основном песчаный грунт.
 Обходил озёрко, зарисовывал, спрашивал местных. Ну уж очень неразговорчивый народ, да и язык непонятный. Хотел там пожить, но не встретил гостеприимства. Сколько-то заплатил, но всё равно узнал мало.
 
 Очень суеверные, богов своих боятся. У них сильные духи - лесные, речные. К тем, кого называют "чудью белоглазой", отношение враждебное. Выпил медовухи с одним - он рассказал, что его деды говорили: вылезет кто-нибудь из-под земли с белыми глазами - и сразу начинают воровать еду, озорничать по-разному.
 
 Подойдя потом к кромке того озёрка, я приложил ухо к земле и услышал нечто, от чего кровь в жилах застыла. Там, глубоко под моими ногами, словно билось огромное замедленное сердце. Ритмичные удары, глухие и тяжелые, отдавались в самой почве. И в этих ударах мне почудился не страх, а некое подобие молитвы на языке, который люди не слышали уже четыре столетия.
 
 Ходил я и на остров Коневец. Там рассказывают, что камень долго был горячим, поначалу даже ожоги оставлял. Местные начали поклоняться камню, устроили там идолище.
 
 Теперь, когда я смотрю на Волхов, я вижу не просто реку, а границу. По одну сторону - наш мир с его войнами, княжескими распрями и вечным поиском спасения. По другую - тот, скрытый под толщей пород, где время течет иначе, где камни до сих пор хранят тепло божественного огня.
 
 
 - Зовись Леной, - посоветовал Николай. - Элана или Лана для здешних людей звучат чуждо, а Лена - в самый раз.
 
 
 - А какого врага вы боитесь? - поинтересовался Тиан.
 
 - Шведов, - ответил монах. - Они католики, а здесь, на Руси, вера православная. Враги они лютые, сильные и беспощадные. Приходят с озера на своих шнеках - под парусами да на веслах.
 
 - Нужно возвести защитные стены, - решительно заявила Лена. - Веди меня к старосте, я смогу  убедить его, что деревню необходимо укрепить.
 
 Николай вспыхнул от возмущения:
 - Ты с ума сошла? Тебя за такие речи шпионкой объявят и на плаху отправят! Нево-озеро огромное, стену обойдут в два счета, а строить её годами. Забудь об этом, иначе я сам тебя свяжу, чтобы глупостей не натворила!
 
 Лена взглянула на Тиана, ища поддержки, но тот лишь отвел глаза. Обиженная девушка отошла в сторону и присела, но вдруг замерла. Её взгляд остекленел, а тело стало твердым, словно гранит. Она превратилась в изваяние.
 Николай пытался сдвинуть её с места, но она будто вросла в землю, став тяжелой, как скала.
 
 - Николай, она не ест и не пьет уже вторые сутки, - встревоженно сказал Тиан, безуспешно пытаясь пошевелить её застывшие конечности. - Я думал, это транс, но теперь мне по-настоящему страшно.
 
 На третью ночь Лена очнулась и издала истошный крик:
 - Они уже в пути! Я вижу их паруса! Пять шнеков идут против течения, прямо к нашему озеру! За ними основные силы. Вот шведы уже собрались!  они уже садятся на свои шнеки!  и уже начинают плыть!
 
 
 - Элана, успокойся, - пробормотал сонный Тиан. - Хватит выдумывать, я около тебя всю ночь сидел, спать хочу. Иди там поешь, хлеб в тряпицу завёрнут. Тебе оставили.
 
  Лена снова принялась настаивать на своем. Ей не верили: Николай списал всё на её прошлые бредни о стенах, а Тиан был слишком сонный, чтобы вникать в "спектакль".
 
 Не дожидаясь их согласия, Лена накинула на плечи монашескую рясу и выбежала на улицу. Она не стала спрашивать дорогу - просто "считала" нужную информацию из памяти Николая. Староста Павел Михалец как раз собирался отчаливать от берега, когда к нему подбежала странная девушка.
 
 - Павел! - окликнула она его. - Ты здесь главный. Сейчас я скажу тебе то, о чем не знает никто, чтобы ты понял: я говорю правду.
 
 Староста замер, ошеломленный. Девушка начала выкладывать такие подробности его жизни, что у него перехватило дыхание. Когда же она перешла к вещам сугубо интимным, Павел испуганно огляделся и поспешно зажал ей рот рукой.
 
 - Кто ты такая? Чего тебе от меня нужно? - голос мужчины дрожал от страха.
 - Неважно, кто я. Зовут меня Лена, - ответила она, и сама удивилась тому, как легко и чисто звучит её русская речь. - Ты должен поверить мне и отвезти в Ладогу. Шведские войска уже близко. Если откажешься, я выдам все твои тайны.
 
 В этот момент из дома вышел сын Павла.
 - Тятя, это же шведская шпионка! Люди сказывали, она у монаха-грека прячется, а с ней ещё какой-то парень, - выпалил он.
 Староста молча отвёл сына в сторону и что-то негромко ему приказал. Лена, до этого стоявшая на пределе сил, почувствовала, как напряжение отступает: она поняла, что Павел подчинится. Вскоре староста помог ей сесть в лодку, и они отчалили, направляясь к противоположному берегу Волхова.
 Вода за бортом тихо плескалась, разбиваясь о деревянные борта лодки. Павел работал веслами мерно, тяжело, не оборачиваясь. Лена сидела на корме, вцепившись побелевшими пальцами в край скамьи. Холодный речной воздух пробирал до костей, но она почти не чувствовала его - в голове всё ещё пульсировало недавнее открытие. Русский язык,  теперь лился из неё свободно, как родной.
 - Почему ты мне веришь? - тихо спросила она, нарушая гнетущую тишину.
 Павел на мгновение замер, вёсла зависли над водой, капая в реку. Он не обернулся, но его плечи напряглись.
 - Не верю, - глухо отозвался он. - Боюсь. Ты ведь не просто так про тайны заговорила. У нас  у каждого рыльце в пушку, а у старосты - тем более.
 Он снова налёг на вёсла. Лодка разрезала темную гладь Волхова, приближая их к противоположному берегу .
 - А парень? - вдруг спросил Павел, не глядя на неё. - Тот, что с тобой был. Он тоже... такой же, как ты?
 Лена похолодела. Она совсем забыла про Тиана. Если он остался там, у монаха, то сейчас он в смертельной опасности.
 - Он не шпион, - твердо сказала она, хотя внутри всё сжалось от страха. - И если с его головы упадет хоть волос, твои секреты покажутся тебе детской сказкой.
 Павел хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки - только усталость человека, который понимает, что ввязался в игру, правил которой не знает. Впереди, из тумана, начали проступать очертания деревни.
 Перебравшись на противоположный берег, немятовский староста без промедления разыскал местного главу.
 
 - Медлить нельзя, - с ходу начал он. - Дошли слухи, что шведы идут к нам на шнеках, и сил у них немало. Сведения требуют проверки, нужно срочно высылать дозоры и поднять посты. Мой сын с отрядом уже выдвинулся к Сяси, а тебе нужно закрыть направление на Неву. Забудем о наших распрях: я бы уступил тебе честь доложить посадскому в Ладоге, но боюсь ошибиться. Пусть Нежата сам решает, как поступить, а я готов нести ответственность за свои слова. Дай нам пару коней, мы немедленно скачем в крепость.
 
 Осознав всю серьезность ситуации, местный староста спорить не стал и выделил лошадей. Павел и Лена во весь опор помчались вдоль Волхова и вскоре были в Ладоге, перед лицом Нежаты.
 
 - Они близко, - прошептала Лена, едва сдерживая дрожь в голосе. - Идут по воде. Огромный флот. Их цель - Ладога.
 
 Посадский, коренастый мужчина с лицом, напоминающим грубо обтесанный дубовый чурбан, окинул девушку скептическим взглядом, в котором читалось снисходительное раздражение.
 
 - Кто идет? Шведы? Что ты можешь знать о них, девица? - он усмехнулся, поправляя пояс с топориком. - Мы здесь живем у самой воды, знаем каждый всплеск. Если бы шнеки показались, рыбаки подняли бы тревогу еще на рассвете. А сейчас - тишина.
 
 Павел шагнул вперед, словно пытаясь защитить Лену от этого ледяного равнодушия.
 
 - Она не выдумывает. Она видит... иначе.
 
 Посадский перевел взгляд на Павла:
 - Иначе? Это как? По звездам? По полету птиц? У нас свои приметы: если враг близко, чайки кричат, а вода у мыса пенится. Сейчас же река гладкая, как зеркало.
 
 Лена не отрывала взгляда от воды.
 - Я чувствую их не по птицам. Это как тень, накрывшая землю еще до заката. Они уже здесь. Если не предупредить Новгород немедленно, мы все погибнем.
 
 Павел настоял на том, чтобы посадский выслушал Лену наедине. Оставшись с Нежатой, она применила ту же силу убеждения, что когда-то с Павлом, заставив мужчину вслушаться в каждое слово:
 
 - Я видела их совет. Они собрали огромные силы и распределили роли. Назначен главный, расписаны задачи: захват Ладоги и разведка пути до Новгорода, взятие устья Сяси и контроль над волоком до Городища. Они планируют обложить данью вепсов и корел, вербуют колбягов. Их командиры торопят войско, надеясь подойти к Ладоге внезапно.
 
 Нежата внимательно слушает, делает выводы и принимает решения. Обычно в случае угрозы ладожане укрывались за крепостными стенами, а если враг превосходил числом - сжигали посад, чтобы тот не достался неприятелю, и ждали подмоги из Новгорода. Это был стандартный протокол посадского, но сейчас ситуация была иной. Поверить словам незнакомой девицы означало рискнуть всем: должностью, репутацией и без того шатким положением, ведь в Ладогу Нежату сослали после опалы.
 
 Посадский видит картину глазами Лены, применяет свои знания и опыт. Большая опасность исходила от союза шведов с коблагами. И хотя, видимо, шведы не до понимали, что время изменилось и народности, которые ещё недавно выбирали между шведами и Новгородом, сделали свой выбор, но коблаги - не простой народ. В последнее время их князь создал сильную дружину, которую нанимали даже русские князья. Нежата знал князя, тот знал Нежату; они доверяли  и уважали  друг другу.
 
 Приняв решение, Нежата распорядился взять Лену под стражу - ради её же безопасности. Павла он отправил, дав указания, в Немятово, так как деревня осталась без старосты. Тем временем, пока собирался городской совет, посадский действовал решительно: рассылал гонцов и отдавал распоряжения.
 
 Посадский вызвал верного человека, приехавшего с ним из Новгорода после опалы, объяснил ситуацию и отправил его к князю коблагов. Он дал ему денег и посоветовал спрятать их перед встречей. На собравшемся совете Нежата объявил о приближении врага и о мерах, которые необходимо предпринять. Были посланы дозоры навстречу врагу и отряд на реку Сясь - готовить плоты для переправы. Посылает отряд на противоположный берег Волхова. Отдельно посадский отправил порученца в сельцо Чуново.
 
 После совета он идёт в кузницу. Там заправляет всем высокий, широкий в плечах, настоящий русский богатырь Иван Дементий. Каждый раз, когда Нежата его видит, любуется красавцем. Родом он из Поддубья - деревни на реке Сясь. Кузнец, немногословный и неулыбчивый, знает своё дело. Заказ Нежаты понял с полуслова: посадский задумал закрепить на бревне цепь, а другой конец - к якорю. Спустить брёвна так, чтобы казалось, будто они свободно плавают и их можно легко оттолкнуть шестами.
 
 Нежата идёт вдоль берега. В воду у берега вбивают заострённые брёвна и колья, часто в несколько рядов. Ставили их так, чтобы верхушки едва скрывались под водой: судно могло напороться и получить пробоину, а воины при высадке - ранить ноги и потерять строй. Это не давало сразу выйти на сушу и заставляло врага тратить время на расчистку, подставляя себя под обстрел.
 
 Народ уже со скарбом и скотом начал заходить в крепость. Телеги, гружённые булыжниками и брёвнами, въезжали в ворота. Потом они полетят со стен на врага. Кажется, всё по плану, но какое-то чувство нереальности происходящего не оставляло Нежату. Он ущипнул себя, как в детстве. Если это окажется сном, выдумкой девчонки, то позора не пережить.
 
 Вдруг дозорный с башни закричал, повернувшись в его сторону:
 - Вижу всадника, быстро скачет. Похож на гонца.
 
 Нежата поспешил навстречу. Да, это был гонец. На взмыленной лошади, весь в грязи, всадник сполз и доложил: с берега увидели, как пять шнеков со шведскими воинами приближаются к устью Волхова. Посадский где-то в глубине души даже обрадовался - он поступил правильно.
 
 Усилилась подготовка к осаде. В избы городища закидывали сено, чтобы они быстрее загорались, отправили ещё гонцов в Новгород, стали торопить людей быстрее заходить в крепость.
 
 Ладожане подожгли свои хоромы, забрали съестное, всё остальное уничтожив, чтобы врагу не досталось. Они знали: разведка уже сообщила, что войско огромное, и оставалось либо погибнуть, либо сдаваться. Поэтому, помолившись, решительно приготовились к последнему сражению.
 
 Шведы, когда подплыли к Ладоге, увидели, что крепость стоит, окружённая пожарами от городища, вся в дыму, и нет никакого подхода. Воины не подчинились командирам, требовавшим сразу идти на штурм. Собрав отряд человек в 300, особо рьяные начальники, отвечающие за взятие Ладоги, пошли на штурм, командуя самолично.
 
 Шнек главного конунга шёл вперёд, разрезая Волхов тяжёлым носом, будто уверенный, что река обязана уступить. На руле стоял кормчий, высматривая место для высадки. Пологий берег манил: песок, ровная полоса, ни камней, ни коряг - идеально, чтобы подвести судно вплотную и спрыгнуть прямо на сушу.
 
 - Вот здесь! - крикнул сотник штурмового отряда, указывая на берег. - Подойдём, высадимся, ударим по стене, пока они не ждут!
 
 Гребцы налегли на вёсла, и шнек рванулся вперёд, словно сам хотел поскорее закончить переход. Но в тот миг, когда корма уже почти касалась песка, нос вдруг дёрнулся, будто наткнулся на невидимую стену. Раздался глухой удар, потом ещё один - и судно замерло, вцепившись бортом во что-то твёрдое под водой.
 
 Кормчий выругался и бросил шест за борт. Он ушёл вниз, нащупал препятствие и тут же отскочил, будто обжёгся.
 
 - Колья! - крикнул он, оглядываясь на сотника. - Под водой колья! Рядами!
 
 Сотник наклонился, вглядываясь в прозрачную воду у борта. И правда: из песка торчали заострённые брёвна; их было много, они шли ровными линиями, как невидимая решётка, перекрывавшая подход. Некоторые колья были едва видны над водой - только тёмные острия, будто зубы.
 
 Один из гребцов, не успев удержаться, свалился за борт, пытаясь оттолкнуться от борта, и тут же вскрикнул, когда нога наткнулась на остриё. Его вытащили, но штанина уже потемнела от крови.
 
 - Проклятие! - сотник ударил кулаком по планширю. - Это сделано специально.
 
 С берега, из-за невысокого частокола, раздался короткий свист - и тут же над водой пронеслась стрела. Она вонзилась в борт рядом с сотником, словно подчёркивая: "Вы уже в ловушке".
 
 Кормчий, не дожидаясь приказа, начал отчаянно отталкиваться шестами, пытаясь отвести шнек назад. Но судно цеплялось за колья, скрипело деревом, и казалось, что оно намертво вцепилось в эту невидимую преграду.
 
 А на стене Ладоги Нежата спокойно смотрел, как враг бьётся о то, что ладожане вбили в дно ещё день назад.
 
 Нескольким шнекам удалось высадить воинов, и те устремились на штурм. Часть из них, человек сто, попытались взломать ворота. Ещё одна сотня пошла обходить крепость по часовой стрелке. На стенах и бойницах встали ладожане - все, чуть более ста человек.
 
 Они начали обстрел врага из луков и бросали булыжники, нанося тем самым урон шведам, сами оставаясь в безопасности.
 
 Враги, таким образом неся потери и убедившись, что стены и ворота неприступны, а остальные шведы на помощь не подойдут, так как застряли на шнеках, отошли от стен, потеряв убитыми и ранеными семьдесят человек и своего главного конунга.
 
 Шведы устроили лагерь на ночь на другом берегу Волхова. Над неудачниками смеялись те, кто не пошел на штурм. Утром следующего дня на военном совете разгорелся спор.
 
 В шатре из промасленной парусины было тесно и душно. На грубо сколоченном столе лежали деревянные жетоны - ими обозначали шнеки, и сейчас они лежали не единой группой, а двумя кучками.
 
 - Мы должны ударить снова, пока они не опомнились! - выкрикнул сотник штурмового отряда, тот самый, что потерял командира у стен. Его рука дрожала от ярости и стыда. - Если мы сейчас не возьмем ворота, потом будет поздно!
 
 Но конунг из соседнего округа только покачал головой:
 - Твои люди пошли на штурм без согласования. Мы не можем рисковать всеми шнеками ради одной попытки.
 
 Кормчие переглянулись. Для них слово "шнек" значило больше, чем "войско": это был дом, инструмент, ответственность перед округом.
 
 - Лучше уйти к устью, собрать приспособления для осады и договориться с колбягами. Тогда у нас будет сила.
 
 - Колбяги-язычники - они против христиан. Неизвестно, на чью сторону встанут.
 - Нам для их подкупа дали деньги.
 - Мы сюда пришли дань собирать, а не деньгами раскидываться.
 - Вы не всё знаете. Погибший конунг и я знали больше. Когда строили эту крепость - а это было не так давно, - в строительстве участвовали колбяги. Их участком была отдельная стена. Под этой стеной они, незаметно для всех, заложили подземный проход и как следует всё замаскировали. Полгода назад их князёк приехал продать нам этот секрет. Но сами понимаете - это "кот в мешке". Договориться не смогли, но заключили уговор: если мы соберем достаточно сил для похода, то колбяги выступят на нашей стороне и проведут воинов через подземный ход под стеной. Их участие будет для нас гарантией. Они ставили условие, чтобы им потом отдали город на разграбление, но это детали.
 
 И тут в спор вмешался старший кормчий, человек с лицом, изрезанным ветром и солью:
 - Вы говорите о силе, но не видите слабости. Слабость - в том, что мы перестали слышать друг друга. Каждый тянет к своему шнеку, к своему округу, к своей выгоде. А враг слышит нас всех сразу.
 
 В шатре повисла тишина. И в этой тишине прозвучал голос главного предводителя:
 - Оставим триста человек для осады и пять шнеков для переправы. Остальные пойдут вниз по течению, соберут силы и осадное снаряжение. Встретимся с колбягами и вернемся с ними.
 - А если новгородское войско подойдет раньше, то наш оставшийся отряд они могут перебить?
 
 - Вы опять не знаете: чтобы собрать новгородское войско, им нужно одобрение совета. А в совете есть наш человек, которому мы платим. Он может затянуть решение на месяц, да и идти им сюда недели две.
 
 Когда решение было принято, кормчие молча разошлись по своим шнекам. Каждый думал о своём округе, о своих людях, о своём судне. Никто не думал о том, что, разделившись, они теряют не просто силу - они теряют время.
 
 Элана стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как под ногами пульсирует земля. Перед её внутренним взором флот шведов был не кораблями, а светящимися точками, соединёнными тонкими линиями.
 
 Сначала линии были ровными, почти гармоничными. Но после совета они начали рваться: одна группа точек осталась у Ладоги, другая потянулась вниз по течению.
 
 - Они разорвали себя надвое, - прошептала она.
 
 Посадник Нежата Твердятич, стоявший рядом, не понимал:
 
 - Что ты видишь?
 
 - Я вижу, как они теряют связь. Каждая точка думает только о себе. А когда нет связи, нет и силы.
 
 Она открыла глаза и посмотрела на реку, где уже исчезали в дымке шнеки, уходящие к волоку.
 
 - Теперь их можно бить по частям, - сказала она спокойно. - Потому что они сами себя разделили.
 Около Ладоги осталось триста человек. Две тысячи пятьсот на шнеках уплыли вниз по течению до устья, в деревню Глядково-Немятово.
 
 А уже через четыре дня подошла княжеская дружина с новгородцами и посадником Новгорода Захарием; триста шведов они убили и взяли в плен.
 
 
 Собрались ладожский посадник Нежата Твердятич с князем Святославом Ростиславовичем и новгородским посадником Захарией Неревиным.
 
 Нежата говорит:
 - Я, когда узнал о приближении шведов, - на меня как озарение нашло. Возник план. Помнишь, Захарий, мы с тобой у князька колбягов пировали, и было это на реке Воронихе? Потом в озеро ходили.
 
 - Ну, помню, пьяные были, - сознался Захарий.
 
 - Там устье реки широкое, а саму реку с Волховом сравнить - так ручей будет. И представилась мне картина: зашли пятьдесят шнеков в этот ручей, растянулись до порогов и маневра никакого не имеют. Воины каждого шнека как прилипшие к нему, отойти не могут. А наше войско, начав с фланга, со стороны порогов, уничтожает их поодиночке. Шнек за шнеком, отряд за отрядом. - Нежата сделал паузу.
 
 - Красивая картина, - занервничал Захарий. - Только наша задача сейчас не мечтать, а готовиться к осаде. Если мы разбили их сегодня, то завтра в десять раз больше их придет. Да тех же колбягов, вепсов и финнов - много еще желающих власть Новгорода убавить. Наши деревни жгут, людей в рабство угоняют. Новая крепость хороша, но к долгой осаде не готова. В Новгороде тоже не все гладко. Замахнулись мы на дальние земли - Беломорье, горы Урала, а дома бардак. Люди еще старых богов почитают, новый бог с трудом в души входит - кругом язычники. Давай о деле поговорим: какие запасы в крепости?
 
 - Захарий, дай досказать. Я успел допросить пленного сотника. Ему их конунг рассказал, почему надо было всему флоту отойти, а его сотне остаться. Они даже не ожидали, да и я тоже, что вы так быстро подойдете.
 
 - Ну, первые твои гонцы сообщили о пяти шнеках, вот князь и решил не дожидаться совета, а выйти с теми силами, которые под рукой были, - подтвердил Захарий.
 
 - А ведь шведы и не знают, что вы уже здесь. У меня на том берегу небольшой отряд - проверяли, никто после битвы нашей не ушел. Вот что мне поведал еще пленник наш: пошли они всем флотом, чтобы силу свою показать и колбягов на свою сторону переманить. Но главное и опасное - раскрыл конунг сотнику секрет: колбяги, когда строили крепость, подземный проход заложили и могут шведам за деньги его показать. Если ход есть, то беда это наша.
 
 Князь и Захарий переглянулись: эта новость полностью меняла расклад.
 
 - Врут колбяги, заработать хотят, - неуверенно произнёс Захарий.
 
 - Если бы знать точно, что врут, то это хорошо, - снова начал Нежата. - Но и шведы не знают, а планы у них на проход большие. Вот если князёк соврал и хочет только денег, то, получив их, он продаст шведов и на нашу сторону перейдёт. А мы ему тоже заплатим. Послал я к князьку переговорщика. По плану колбяги внедрятся к шведам, задержат их на отдыхе, насколько смогут. Есть у них там десятка два рабынь. А когда мы подойдём, они соберут конунгов и сотников и уничтожат их.
 
 - "Мы подойдём" - это кто? - Князь уставился на Нежату.
 
 - Князь Святослав Ростиславович, тебе решать. Только если не разбить их на той реке, то не удержать ни Волхов, ни Сясь. Торговля встанет, купцы уже скопились выше по Волхову, напуганы. А если есть ход под стеной, то и Ладога падёт.
 
 Замолчали, задумавшись.
 
 - Там деревенька есть, Чуново. Послал и туда я гонца. Местный староста обеспечит нам связь с князьком. Будут весточки передавать люди из его деревни. Шведы на них внимания не обратят.
 
 - Всё равно долго шведы там не просидят. Будут торопить князька. Им тоже надо понять, врёт он или выдаст проход в крепость, - сказал Захарий.
 
 - У нас сейчас пять шнеков, на них мы посадим человек триста пятьдесят - это все наши пешие. И по Волхову, и по озеру в устье Сяси завтра к вечеру придут. По течению пойдём. Конницу князя перед отплытием на тот берег перевезём, всадников. Лошади сами переплывут. До Сяси доскачут по дорожке, есть такая. А на Сяси у меня воины уже большие плоты готовят.
 
 - Ловко у тебя всё. А у меня ты спросил? - запальчиво сказал князь.
 
 - Если разобьём шведа, все будут знать, что твоя дружина разбила. И в летописях твоё имя, Святослав Ростиславович, напишут, - подобострастно, с поклоном проговорил Нежата.
 
 - Сил у нас маловато, - князь уже представил своё имя в летописях.
 
 - Славы больше, - Нежата чувствовал, что князь сдаётся.
 
 - Князь Святослав Ростиславович, согласен я с Нежатой. Другого ничего не остаётся, - заговорил Захарий. - Важно нам твоё решение, Святослав Ростиславович. Скажешь - вернёмся в Новгород: одна победа у нас есть, и Ладога цела. Скажешь - будем сидеть в дырявой крепости. Ну, а разбить шведа? Да, сил мало, немощные мы. А летописцы что напишут? Твою победу сегодняшнюю. А то, что Ладогу потом сдали, - вот Нежата будет виноват.
 
 - Моё решение - идти на Ворониху, - решился князь. - Нежата, дружину на тот берег перевози, а ты, Захарий, готовь пеших к погрузке. Вся ответственность за Ладогу на мне. И не нужна мне слава летописная.
 
 Под руководством князя Святослава Ростиславовича и посадников Захария Неревинича и Нежаты Твердятича новгородцы и ладожане объединились с дружиной князя на подходе к реке Воронежке 28 мая 1164 года от Рождества Христова.
 
 Князёк колбяжский собрал начальников шведского войска по случаю заключения союза и перебил их всех.
 
 Начало наступления: русское войско ударило с фланга и разбило шведов. Спастись смогли лишь несколько шнеков.
 
 - Пусть расскажут дома, как их на Руси побили, - вслед убегавшим сказал князь Святослав Ростиславович.
 
 
 
 
  Тихвинская икона Божией Матери
 Они проснулись в стоге прошлогоднего сена,  зарывшись в сухую прошлогоднюю траву.
 
 - Слава богу, ты цел! - воскликнула Элана, с облегчением глядя на Тиана. - Я так за тебя волновалась. Что же вчера произошло?
 
 - Деревню подожгли, - глухо ответил Тиан, озираясь по сторонам. - Я наглотался дыма и потерял сознание, дальше - провал. Странно, но я вижу дома...
 
 - А я уснула в темнице, и с тех пор - как отрезало, - добавила Лена.
 
 Лена встала и начала ощупывать пространство руками. Слезла со стога, сходила проверить линии.  Вернувшись, сообщила Тиану:
 - Линий нет.
 
 В этот момент к ним подошел человек в черном монашеском облачении.
 
 - Ты ведь погиб, когда деревня горела, - опешил Тиан. - Какой сейчас год?
 
 - 1383-й от Рождества Христова, - ответил незнакомец. - Я вас не знаю, но закон гостеприимства превыше всего. Прошу в дом.
 
 Внутри хозяин усадил путников за стол и принялся хлопотать с угощением. Тиан взял со стола какой-то предмет и удивленно спросил:
 - Это яйцо? Оно что, деревянное?
 
 - Верно, из дерева, - кивнул монах. - Купил в Новгороде у мастера, чьи руки и ум творят чудеса. Он придумал особый станок для резьбы. В этом яйце есть какая-то магия и частица русской души - глядя на него, невольно задумываешься о важном. Угощайтесь, а я покажу вам фокус.
 
 Монах ловко разделил деревянное яйцо на две половинки, а внутри обнаружилось еще одно, поменьше. Он повторил действие - и из второго яйца появилось третье.
 
 Тиан замер, выронив кусок хлеба из рук.
 
 - Это же настоящее чудо! - воскликнул он. - Да ведь это же ключ к пониманию всего мироздания! Так просто, ясно и доступно. Что же это за удивительный народ, который вырастает  на таких игрушках?
 
 Тиан сидел, не сводя глаз с деревянных половинок, разложенных на грубом столе. Его пальцы, привыкшие к перу и свитку, дрожали. В его греческом мире всё было подчинено строгой геометрии, логике и спорам о первоосновах, но здесь, в полумраке русской избы, он увидел нечто, что перевернуло его представление о бытии.
 
 - Это не просто игрушка, - прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Николаю. - Это фрактал. Это бесконечность, заключенная в ладонь. У нас говорят: "Всё есть число". Но здесь... здесь всё есть повторение, отражение великого в малом.
 
 Элана, всё ещё не до конца оправившаяся от шока после пробуждения в сене, осторожно коснулась пальцем самой маленькой, крошечной фигурки, которая едва помещалась на ногте.
 
 - Николай, - тихо спросила она, - почему ты сказал, что это "полезно для раздумий"? Что в этом такого, что заставляет сердце биться иначе?
 
 Монах, чье лицо в тени капюшона казалось высеченным из того же дерева, что и яйцо, усмехнулся. Он налил гостям травяного отвара, пахнущего чабрецом и дымом.
 
 - В Новгороде мастер говорил, что человек подобен этому яйцу, - негромко произнес Николай. - Снаружи мы - оболочка, грубая кора. Но внутри каждого из нас - ещё одна жизнь, ещё одна душа, и так до самой сердцевины, до той искры, что от Бога. Если ты поймешь, что ты не один, а целая череда миров, вложенных друг в друга, ты перестанешь бояться смерти. Деревню сожгли? Да. Но разве сгорело то, что внутри?
 
 Тиан поднял глаза на монаха. В его голове крутились обрывки воспоминаний: дым, крики, холод темницы, а потом - странный провал в небытие.
 
 - Ты сказал, что сейчас 1383 год, - произнес Тиан. - Но мы... мы помним другое. Мы помним, как небо раскололось, как линии, что держали наш мир, лопнули, как перетянутые струны.  Мы умерли. Но если мы здесь, значит, мы прошли сквозь это яйцо? Мы оказались в той самой сердцевине?
 
 Николай молча кивнул и пододвинул к ним хлеб.
 
 - Ешьте. Путь был долгим, даже если вы его не помните. А линии... линии - это лишь границы, которые люди рисуют на песке, чтобы чувствовать себя хозяевами. Но когда приходит огонь, песок плавится, и линии исчезают. Остается только то, что внутри.
 
 Элана взяла в руки самую большую оболочку и начала собирать "яйцо" обратно. Каждая деталь входила в другую с мягким, почти музыкальным щелчком.
 
 - Это не магия, - сказала она, глядя на свои руки. - Это порядок. Даже когда мир вокруг горит, порядок остается.
 
 Тиан смотрел на деревянное яйцо, и ему вдруг показалось, что вся его прошлая жизнь в Греции, все его изыскания были лишь попыткой описать то, что этот русский монах держал в руках как простую забаву. Он понял: они не просто выжили. Они перешли на другой уровень бытия, где время - это не прямая линия, а вложенные друг в друга сферы.
 Остались незаконченные дела, и мы решили закончить их.
 - Может, на озёрко? - спросила Лена.
 Приплыли в деревню, а там всё поменялось! На месте поля теперь крутые ладьи - прямо как шведские шнеки. Тиан сказал, что это теперь "ладейное поле". Добрались до берега, натаскали сухостоя и разожгли костер. Вокруг тишина, все разошлись, но ночи сейчас светлые, так что красота. Немного прохладно, но у огня - самое то.
 
 Тиан сидел на сваленной сосне и задремал. Видит сон.
 
 В глубокой шахте, под землей, спираль в бескрайность упиралась. Блик света приходил порой, и снова тьмой всё накрывалось. Через огромные века здесь было всё, как и тогда - тогда, когда из-за напасти Бог Посейдон лишился власти, оставив Тавра молодого стеречь секреты от чужого. И так на протяжении лет Тот выполнял отца завет. Семейство Тавра разрасталось и вглубь всё больше забиралось; росли спокойно в темноте, не беспокоясь о судьбе. Росли, росли и умирали. Один лишь жил средь них в печали, зачатый богом-молодцом - Тавр, ставший для семьи отцом. Секреты, что ему достались, и искра божья от отца бессмертьем в теле отозвались, лишь заменял себе сердца. И в помыслах своих и планах он знал: всё суета сует, что предназначено в арканах, про то споёт ещё поэт. Всё было в жизни, и не ново происходящее вокруг. Правдиво, истинно лишь слово, оно для человека - друг.
 
 Однажды - это было ночью - видение пришло во сне, и видит Тавр уже воочию отца своего на огне:
 - Да, да, мой сын, отца ты видишь, явился слабо я к тебе. Надеюсь, ты меня не выдашь, ведь, сын, теперь я в Ка-Ба-ле. Попали с братом мы в интригу, сплели её завистники дворца и сразу записали в Книгу, не дав увидеть нам отца. Энергию-сестру пришлось расплавить, брат память и сознание потерял, пришлось для жизни в молнию заплавить, чтоб шаром он бессмысленно летал. Надежда, правда, есть на то, что шар на центрифуге, в магнитно облачась пальто, ещё споет нам фуги. А я могу лишь привидением или ободранным сомнением, когда без спроса влезу в мозг, где до меня был в мыслях лоск. Вот так едино существо: на сущности враги нас разложили, и хорошо, что до того мы эти крохи сохранили. Со мной ты можешь говорить и речь мою в ответ услышать, прошу лишь только не спешить, ты можешь с мозга меня выжать.
 
 - Отец мой, я хранил твой клад, твои глубокие познанья. Сначала знал, что враг твой - брат, потом ждал просто наказанья. Ты знаешь, что я человек и смерти тень уж тут стояла, но долог оказался век, и истина за нею встала. За все прошедшие года я понял: истина одна, но путь, чтоб до неё дойти, из множеств надо нам найти. И даже истина не в боге - быть может, на любом пороге, лишь в дверь спокойно ты войди и на хозяев посмотри. Семья! Где муж, жена, родители и дети, и каждый - это свое "я", и все за всех в ответе. Любовь сближает их и корни, и пусть на небе гороскоп, ты хоть за сто веревок дерни - их дом, как на войне окоп.
 
 Что надо больше? Ничего! Интриги, приключения, вражда, богатство, войны - ерунда, одна лишь это суета!
 
 Мой сын, я долго тебя слушал, согласен только лишь  в одном: народ, что был тебе послушен, себе построил большой дом. Мне нравится страны уклад и быт, образование. Я вижу: старый  сыт  и    млад  и честно  наказание. Да, многое мне здесь по нраву, и жалко веру разрушать, но правду - горькую отраву - ты всё же должен, сын, узнать.
 
 Там, на поверхности Земли, бушуют страсти и события; без них бы люди не смогли творить и совершать открытия. И происходит это оттого, что Бог руководит "Духовной сферой", но отражением сего - души людей, пропитанных изменой. Грехи, болезни и пороки, обман и ложь, царей война, всё, что ругали все пророки, - от этого душа жива. Лишь только при вращении чакр мы получаем с неба знак, и Бог при этом не пустышку - уже в тебе он зрит сынишку.
 
 Твоей же  граждане страны, как в спящем городе иль замке, по виду все они странны, как пчёлы при царице-мамке. Там, на Земле, магнитная волна по струнам каждого бьет больно; душа твоих людей пуста, и потому живёшь ты вольно, что в каждом доме пирамидка даёт и свет вам, и тепло. К обеду, ужину - "калитка", и суп, и каша, молоко. Живёте вы на всём готовом, и потому не надо вам и думать-то о чем-то новом и жизнь делить напополам. Всё это хорошо, не спорю, не нужно только это Богу!
 
 - Людей там, на Земле, я захотел исправить, хлеба им дать, здоровье их поправить. И страсти, непонятные - откуда, направить в русло и дать людям чудо. И жизнь другую показать - о ней же можно рассказать? И что не Бог наш избавитель, сам человек над всем велитель.
 
 - Здесь, в Лабиринте, ты герой, сидишь под самою горой, и здесь же, на Тибете, не ты за всё в ответе. А выйдешь только - в тот же миг тебя захватит проводник, и все твои натуры тут станут все как дуры. Мой Сфинкс всегда была "ладья", сейчас же - белая "тура". Где остальная ребятня? Забыли все они меня! Попали под влияние, во сне их ожидания. Но даже если мы представим: пройдешь ты через все посты, слуг Божьих в дураках оставишь - о чем расскажешь людям ты? Какому разуму научишь? Какое чудо ты им дашь? Какую скатерть-самобранку? Или летающую тачанку? А может, просто самолет, сапог там, может, скороход? Все эти чудеса, поверь, как только выйдешь ты за дверь, вмиг потеряют свою власть - не ихняя сегодня масть. Вот только пирамидка... да это тоже зыбко. Помимо ноосферы, там власть магнитосферы. На всё живое на Земле Луна и Солнце тянут жребий,  и даже   кто  сидит  в  Кремле,  прошёл проверку этих леди. Тебе б самому научиться, тебе б самому бы узнать: ведь может в жизни так случиться - пойдёшь ты по Земле гулять.
 
 Послушай правило второе, оно же самое простое: дорога к разуму ведёт чрез разные селения. В селениях интуиция живёт и опыт в поколениях. Но если сверху карту посмотреть, то сёла занимают треть, а все бескрайние поля - так это геометрия одна. Путь же укажет Колобок - он с пряжи смотанный клубок. И все его стоянки - дань Логике-Смутьянке. Она и геометрию подправит, и в дальнюю столицу переправит. Сама столица - это тайна, и сила там необычайна, но это рано тебе знать; закон же запиши в тетрадь.
 
 Тяжёлый свиток исписав и много нового познав, Тавр завершил учения, теперь ждал назначения.
 
 
 Тут ребятня у Люцифера внезапно в кучку собралась: Сфион и Спин, Спиоша, Сфиашдва еле добралась. И черти, и драконы, и эльфы, даже гномы собрались отовсюду, дав весточку друг другу. И вдруг, как катастрофа, чрез дверь вломился кто-то - привиделась Голгофа, и страшно от чего-то. Стоявшие на страже не зазвонили даже, и мимо них проплыло, светясь огнём, Светило. И дальше напрямую шар - в залу гостевую. Но, выскочив вперёд, Спион и осмотрев со всех сторон, узнал вдруг в этом шаре (непрошенном хазаре) родного дядю Тавра и просто бакалавра.
 
 - Пришёл я с неприятной вестью, - так сразу шар заговорил, - вас огорошить хочу местью, которою Архангел Гавриил заболевает странно. И он же испросил у Бога (будет важно): искоренить под корень род двух братьев, что отважно идут, идут, идут вперёд, даруя людям знаний силу и обучая весь народ, как быстро не попасть в могилу. Но "братьев", видно, уже съели, теперь осталось, Тавр, тебя; им не понятны твои цели, им нужно уважать себя. Себя, которые заелись; себя, которые меня послали погубить тебя. Завод уже мой на исходе, осталось мне недолго жить.
 
 
 Хотят тебя Мессией, вроде, в страну еврейску снарядить. Им надо только, чтоб ты вышел - не могут здесь тебя достать. И где  не будешь ты, под крышей,    там,  на    Кресте,   тебя    распять.  Но это, Тавр, ловушка, и ты в нёе не угоди: пришла за мной с косой старушка.
 
 - Я умираю... Погоди.
 
 И шар замолк. И, отлетев налево, завис. Потом несмело поднялся, помчался по проулкам и исчез...
 
 Стоял, как оглушенный событием, пораженный Царь, идеолог, тайный Жрец, подземной той страны Отец. И зрело в нем решение: забыть свое сомнение, отважиться на подвиг для людей. С отвагой и любовью, и телом всем, и Кровью дать людям истины венец!
 
 Тиан сидел на сваленной сосне, подставив лицо прохладному лесному воздуху, и сам не заметил, как задремал. Сон был тяжелым, вязким, полным странных образов, которые ускользали, стоило только попытаться их удержать.
 
 Неподалеку, у самой кромки озера, Лена вела себя странно. Она стояла по колено в воде и медленно, словно дирижируя невидимым оркестром, водила руками над гладью. Ничего не происходило. Она замерла, прислушиваясь к тишине, затем опустила ладони прямо в воду, погружая их по запястья. Опять ничего.
 
 Лена вздохнула, вернулась к догорающему костру и подкинула сухих веток. Пламя вспыхнуло, осветив её решительное лицо. Она быстро разделась и, не оглядываясь на спящего Тиана, вошла в воду. На этот раз она погрузилась полностью, скрывшись с головой в темной, зеркальной глубине.
 
 Тиан проснулся от звука её голоса - но это был не голос Лены. Он был глубже, объемнее, словно шел из самой толщи воды и листвы. Перед глазами, прямо над озером, возникло ослепительное облако света. В центре него, сияя мягким, неземным золотом, парила икона.
 
 - Проснулся, - раздался женский голос, звучавший отовсюду сразу: из ветра, из треска костра, из биения собственного сердца. - Я уже с Леной поговорила. Теперь я тебе скажу. То, что ты сейчас во сне видел, тебя не должно тревожить. Но видеть тебе пришлось. Это как весточка от кого-то тебе, настойчиво к тебе шла.
 
 Тиан замер. Внутри него не было страха, только странное, звенящее спокойствие. Он смотрел на светящийся образ и вдруг понял всё без лишних объяснений.
 
 - Богиня-Мать, - прошептал он. Это знание не удивило его. Оно было таким же естественным, как дыхание.
 
 - Я Мать Божия, - произнесла Она, и голос Её отозвался эхом в каждой клетке тела Тиана. - А на иконе - Богородица, мое земное воплощение. Мария Богородица сына человека родила, а я - Богородица сына Божьего.
 
 Она чуть склонила голову, и свет от иконы стал еще ярче, заливая берег, лес и саму душу Тиана.
 
 - А вместе это наш сын, - добавила Она с тихой, бесконечной любовью. - Иисус Христос, Богочеловек.
 
 Тиан опустился на колени, глядя, как свет иконы сливается с утренним солнцем, и в этот момент мир вокруг перестал быть просто лесом и озером. Он стал храмом, где границы между земным и небесным стерлись навсегда.
 Тиан чувствовал, как по его щекам текут слезы, но это не была печаль. Это было очищение, словно из него вымывали всю накопленную за долгие годы усталость, все сомнения и страхи. Он смотрел на Богиню-Мать и видел в Ней не только величие, но и ту простую, всеобъемлющую материнскую любовь, которая способна укрыть собой весь мир.
 Лена, всё еще находясь в воде, медленно поднялась. Она выглядела иначе: её кожа светилась в отблесках иконы, а взгляд стал ясным, как горный хрусталь. Она вышла на берег, не замечая холода, и опустилась рядом с Тианом. Теперь они оба были свидетелями того, что не поддавалось человеческому описанию.
 Тиан почувствовал, как сердце пропустило удар. Он судорожно сжал пальцы рук , пытаясь заземлиться, вернуть себе привычную реальность.
 
 - Как же так получается, что о тебе ничего не известно? - прошептал он, чувствуя, как пересыхает в горле. - Читал я Тору, Каббалу, немного знаю... Везде Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух святой. Где же ты? Почему история молчит о Матери, если она - начало всего?
 
 - Ты ищешь Меня в словах, Тиан, - ответила Она, и её голос звучал одновременно внутри его головы и снаружи, в тишине озера. - Но слова - это лишь тени, отбрасываемые светом. Люди боятся того, что не могут измерить, описать или подчинить закону. Бог-Отец - это Закон. Бог-Сын - это Жертва. Бог-Дух - это Движение. А Я... Я - это Тишина, из которой всё это рождается.
 
 - Ты читал Каббалу, - продолжала Она. - Ты искал Шехину, женское присутствие Божества, но искал её как дополнение, как отражение. Ты не понимал, что отражение - это и есть суть. Когда Мария родила Иисуса, она стала сосудом для человеческой боли. Но Я - сосуд для самой Идеи. Я - та, кто выносила в вечности само Слово, прежде чем оно стало плотью.
 
 - Мир просто не готов признать, что Мать - это не та, кто подчиняется, а та, кто дает право на существование. Мужские культы строят храмы из камня и догм. Мой храм - это само бытие. Вы ищете Меня в книгах, но Я - это то, что заставляет вас открывать книгу. Я - вдох перед первым криком младенца и выдох после последнего вздоха умирающего.
 
 Для тебя стали откровением яйца-писанки, которые вкладываются друг в друга. Ты сразу ухватил главное -- это принцип устройства мироздания.
 Ваш мир - лишь звено в великой цепи. Над ним простираются безмерные просторы мегамира, а под ним скрывается бесконечная глубина микромира. Получается лестница, которая уходит и ввысь, и вглубь, без начала и конца. В пределе эта иерархия стремится к бесконечности - и в сторону увеличения, и в сторону уменьшения.
 Эта непрерывная лестница масштабов  создаёт иллюзию, что есть чёткие границы, чёткая иерархия "маленького" и "большого", "низшего" и "высшего". На самом деле такая иерархия тоже иллюзорна: масштабы плавно переходят друг в друга, нет абсолютных границ.
 
 Мы привыкли смотреть на небо и видеть в нем предел. Мы называем это "Вселенной", считая, что это и есть наш дом, наша единственная мирность. Но мы ошибаемся, глядя только вверх. Мы - лишь одна из матрёшек, зажатая между бесконечно большой оболочкой, которая нас объемлет, и бесконечно малым миром, который пульсирует внутри нас.
 
 Представьте себе этот объем.
  Мы привыкли думать о клетках как о чем-то само собой разумеющемся. Когда клетка в вашем теле умирает - а это происходит тысячи раз в секунду - вы не объявляете траур. Вы даже не знаете об этом. Для вас она - лишь статистическая погрешность, расходный материал, кирпичик в фундаменте вашего "Я". Она рождается, выполняет свою функцию в почке или в сетчатке глаза, и исчезает, уступая место другой. Она не влияет на ваши мысли, не меняет ход вашей истории. Она просто есть.
 
 Но что, если мы - такие же клетки?
 
 Если заполнить объем нашего пространства этими "маленькими матрёшками-куколками", мы увидим, что каждая из них - это целая вселенная.
 
  Внутри атома, из которого состоит клетка, есть ядро и есть колоссальное, почти пустое пространство, где вращаются частицы. Это пространство - не пустота. Это мир.
 
 Если бы мы могли уменьшиться до размеров одной такой "куколки", мы бы обнаружили там свои галактики, свои законы тяготения и, возможно, свои цивилизации. Мы бы увидели, что внутри одного атома жизнь течет по своим правилам, а в соседнем - по другим. Да, фундаментальные законы физики могут быть общими, как общие правила биологии для всех клеток вашего тела, но нюансы... Нюансы определяют всё. В одной "куколке" может быть вечная зима, в другой - цивилизация, которая научилась черпать энергию из самого факта своего существования.
 
 Мы мечтаем о межзвездных перелетах, строим ракеты, чтобы дотянуться до соседних звезд. Но мы не понимаем, что для того, чтобы по-настоящему путешествовать, нам не нужно лететь "вверх". Нам нужно "вглубь".
 
 Чтобы увидеть истинную Вселенную, нужно внедриться в одну-единственную куколку. Нужно стать ею. И там, внутри, вы обнаружите, что объем этого пространства не меньше, чем объем того космоса, который мы видим в телескопы. Там есть свои порядки, свои драмы, свои "люди", которые так же, как и мы, смотрят на свои микроскопические звезды и задаются вопросом: "Одни ли мы в этом мире?"
 
 Они не знают, что они - часть вашего глаза, или вашей мысли, или вашего дыхания. Они живут, умирают, строят города и ведут войны, не подозревая, что их "Вселенная" - это лишь крошечный фрагмент вашего бытия.
 
 И тогда возникает самый страшный и самый прекрасный вопрос: а кто тогда мы? Чьей частью являемся мы? Какая "большая куколка" сейчас смотрит на нас, не замечая, как мы рождаемся и умираем, как мы строим свои цивилизации, считая себя венцом творения?
 
 Мы - лишь клетки в теле чего-то настолько огромного, что наш разум не способен даже осознать масштаб этого существа. Мы - часть органа, который выполняет свою функцию в бесконечном организме Мироздания. И, возможно, когда мы поймем, что наше величие - это лишь иллюзия масштаба, мы наконец перестанем смотреть только вверх, и начнем беречь ту "мирность", в которой мы живем, понимая, что от здоровья каждой нашей "клетки" зависит жизнь того, кто нас объемлет.
 
 
 
 "Женское начало тяготеет к созерцанию и возвращению в первозданную целостность - в свою монаду. Мужское же, напротив, жаждет экспансии и внешнего проявления. Поэтому я возвращаюсь в свой внутренний центр, а ты волен следовать своим путем, куда глаза глядят - хоть в бесконечность координат X, Y, Z.
 
 Сейчас же ваш путь лежит в Тихвин: там надлежит определить точку для возведения храма, в котором будет пребывать частица моего духа.
 Глаза закрылись сами собой. Когда открылись, ни облака, ни иконы же не было.
 
 
  Лена, что именно она передала?
 
 
 Линии в Немятова проявятся лишь спустя пять столетий, а наша задача - прямо сейчас указать место в Тихвине".
 
 
 
 
 Тиан и Лена, пробираясь лесными тропами подошли к деревне Вымоченицы на берегу Ояти. Там они застали настоящий переполох: жители, обезумев от увиденного, метались по улицам,  бегают, глаза горят, каждый пытается рассказать другому о чуде. Как только путники появились, на них тут же накинулись, наперебой рассказывая невероятную историю.
 
 По их словам, с небес спустилось сияющее облако, внутри которого явилась икона. Исходящий от нее живой свет исцелял недуги и возвращал молодость: так, местный калека Васька-косой внезапно встал на ноги и пошел.
 
  Очевидцы уверяли, что на образе была Богородица, чей ласковый взгляд и слова "И вы, дети мои" тронули всех до глубины души, а младенец на руках у нее  читал молитву из свитка.
 Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь. 
 
  Люди бросались на колени, пытаясь приложиться к святыне, но невидимая преграда не подпускала их ближе. Деревня до сих пор пребывала в состоянии восторженного оцепенения.
 
 
 
 
  Гибель динозавров Таис Афинской.
 
 
 В центре Зала Творения гудела установка. Она напоминала гигантский синхрофазотрон, чьи кольца, выкованные из звездной пыли и застывшего времени, вращались с такой скоростью, что пространство вокруг них начало идти рябью.
 - Наша цель - разбудить Кайроса, - продолжил Янус. - Время спит, как спит семя под снегом. Мы должны согреть его настолько, чтобы оно забыло, что бывает другое состояние - и вспыхнуло.
 - Веста, следи, чтобы пар свернулся в пузырь - такой маленький, что он будет не размером, а обещанием размера. Точка, которая ещё не решила, станет ли чем-то.
 Внутри пузыря, в крошечной точке, уже начали формироваться первые галактики. Они вращались, подчиняясь законам, которые запрограммировала Веста.
 Веста не просто вводила параметры - она пела. Тихо, почти неслышно, на языке, которого не существовало ни в одном из создаваемых миров. Мелодия не имела смысла, но имела вес: каждый звук оседал в кольцах ускорителя, и те отзывались тонкой вибрацией, как струны арфы, натянутой на кости вселенной. Янус слушал, не перебивая. Он знал: если Веста замолчит хоть на секунду, пузырь не состоится. Не потому что таков протокол - потому что без этого пения он превращался в мёртвую физику, пустую, как скорлупа без зерна.
 Веста, чьи пальцы порхали над сенсорными панелями, сотканными из чистого света, резко дернула рычаг стабилизации. Пузырь вселенной вздрогнул, и внутри него вспыхнул первый свет - не звезда, а сама возможность звезды, первичный огонь, который ещё не знал, что он огонь. Зал залило сиянием, от которого холодело в груди: это был свет, который не освещал, а помнил.
 В этот момент установка издала низкий, утробный звук, похожий на вздох. Пузырь вселенной отделился от кольца ускорителя и, плавно покачиваясь, поплыл в сторону бесконечного коридора, где хранились тысячи таких же миров.
 - Она вошла! Она внутри! Надо ускорять! Янус, командуй! - голос Весты разносился по всему пространству, уходя в глубины и не отзываясь эхом.
 - Афина, пишешь? - успокаивался Янус.
 Афина не записывала данные. Она записывала судьбу. Её руки двигались не по сенсорам - по линиям, которые проступали на панелях только для неё и только в моменты творения. Она знала: то, что она наносит сейчас, не подлежит исправлению. Это не отчёт. Это приговор или помилование - в зависимости от того, что родится в пузыре. Она чувствовала, как буквы под её пальцами теплеют, словно живые, и не решалась оглянуться на кольцо ускорителя, потому что знала: если встретится взглядом с тем, что формируется внутри, - не сможет продолжать.
 - Слышу! Пишу, - сосредотачиваясь, успела крикнуть Афина.
 - Встречный свет пошёл!! - Гермес кричал. - Ответ из глубины!!
 Последнее, что слышала Таис Афинская - край, за которым время перестаёт быть временем, - это были звуки Кайроса, дышащего в её сторону.
 - Ди. - Би. - Ди. - Бе.
 Таис Афинская не слышала этих звуков ушами. Она слышала их всем телом, каждой клеткой, как если бы сама стала струной, по которой провели смычком. Звуки складывались не в слово, а в форму - она видела её внутренним зрением: спираль, закручивающаяся внутрь, похожая на ушную раковину, в глубине которой мерцал огонёк. Она потянулась к нему - и поняла, что у неё нет рук. Нет тела. Есть только внимание, точка сознания, подвешенная в пустоте, которая одновременно была всем и ничем.
 Она не испугалась. Она узнала это место. Оно было знакомо ей - как сон, который видишь всю жизнь, но никогда не запоминаешь до конца. Только сейчас, в момент разрыва, она оказалась внутри сна, и сон смотрел на неё в ответ.
 Воздух был густым, влажным и пах озоном вперемешку с прелой листвой. Таис открыла глаза. Она лежала на мягком, пружинистом мху. Вокруг возвышались гигантские папоротники, чьи листья напоминали паруса древних кораблей.
 Она была обнажена. Холодный пот выступил на коже, но страха не было - лишь острое, почти математическое осознание реальности. "Мезозой", - пронеслось в голове.
 Но слово "мезозой" не объяснило того, что она чувствовала. Она не попала в прошлое - она поняла это с тошнотворной ясностью. Она провалилась в слой, который лежал под настоящим, как подпочва под дерном. Это не прошлое. Это то, что всегда здесь, просто закрыто более свежими наслоениями. Она дышала этим воздухом всю жизнь - только не знала об этом. Папоротники не были остатком древности. Они были правее настоящего, ближе к корню, и оттуда, снизу, сквозь все эпохи пробивался этот запах: озон, прелая листва, влага. Запах, который начинается, когда мир ещё не решил, чем станет.
 Таис поднялась, чувствуя под ногами податливую почву. Сорвав огромный, бархатистый лист неизвестного цветка, она обернула его вокруг бедер, закрепляя стеблем. В этот момент кусты раздвинулись.
 Перед ней стоял динозавр. Не монстр из кошмаров, а изящное существо ростом метра два, покрытое мелкой, переливающейся чешуей. Его глаза - большие, золотистые, с вертикальным зрачком - смотрели на нее с обезоруживающим любопытством. Он склонил голову набок, издав мягкий, вибрирующий звук.
 Таис замерла. Животное подошло ближе, обнюхивая ее воздух. Оно не было агрессивным. Динозаврик вдруг развернулся и стремительно скрылся в зарослях, чтобы через минуту вернуться, держа в когтях связку странных, ярко-синих плодов, напоминающих бананы.
 - Спасибо, - прошептала Таис, чувствуя странную связь с этим существом. Она протянула руку и коснулась его головы. Кожа оказалась теплой, сухой и приятной на ощупь, похожей на качественную замшу. Динозаврик прикрыл глаза от удовольствия.
 В этот момент Таис поняла: они уже встречались. Не здесь, не сейчас - где-то ещё, в месте без координат, где нет "до" и "после". Она не помнила деталей, но тело помнило. Тепло его кожи под ладонью было знакомым, как тепло собственного дыхания. Она смотрела в золотистый глаз, вертикальный зрачок медленно расширялся, и в его глубине она увидела отражение, которого не должна была видеть: не себя - а кого-то старше себя, кого-то, кто знал это существо ещё до того, как вселенная разделила их на разные формы жизни. Она не могла объяснить. Она просто знала: они одной крови - не биологически, а как-то иначе, по линии, которая старше биологии.
 Таис, поддавшись порыву, легко взобралась ему на спину. Существо радостно фыркнуло и побежало вперед, петляя между гигантскими стволами. Таис смеялась - искренне, по-детски, чувствуя ветер в волосах. Динозаврик издавал короткие, мелодичные звуки.
 Солнце, пробивавшееся сквозь кроны, исчезло. Огромная, давящая тень накрыла поляну. Воздух стал тяжелым, пропитанным запахом гнили и древней крови.
 Динозаврик резко остановился, сбросил Таис на мягкий мох и встал в защитную стойку, выгнув спину. Его золотистые глаза расширились от ужаса. Из чащи, ломая деревья, как спички, вышел колосс. Его чешуя была цвета запекшейся крови, а пасть, усеянная кинжалами зубов, источала зловоние.
 Это была битва, которой не могло быть. Маленький динозавр бросился вперед, пытаясь укусить гиганта за ногу, но тот даже не замедлился. Огромная пасть сомкнулась на спине малыша. Раздался хруст костей, от которого у Таис заложило уши. Гигант дернул головой, и тело ее друга было разорвано пополам.
 Густая, горячая слюна хищника брызнула на лицо Таис. Она окаменела. Она видела, как монстр, пережевывая добычу, лениво повернул голову в ее сторону. Его глаз, размером с тарелку, смотрел на нее с холодным, расчетливым интересом. Она была следующей.
 Таис не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Хищник сделал шаг, земля содрогнулась.
 И в этот миг небо раскололось.
 Над головой, прямо в зените, вспыхнул ослепительный белый свет. Грохот был такой силы, что у Таис пошла кровь из ушей. Пространство вокруг начало искажаться, словно горячий воздух над асфальтом. Вспышка была не просто светом - это было место, где реальность не выдержала собственной глубины и лопнула, как лопается слишком натянутая нить, на которой держится всё. Воздух, еще секунду назад плотный и влажный, внезапно стал ледяным и разреженным. Огромный хищник застыл, словно запечатленный на кинопленке. Его челюсти, полные крови и плоти, зависли в полуметре от Таис, а слюна, летевшая на нее, застыла в воздухе, превратившись в крошечные, сверкающие кристаллы льда.
 Таис видела, как пространство вокруг монстра начало сворачиваться в спираль. Вспышка, рождённая встречей двух слоёв времени, наложенных друг на друга, работала как лезвие, и Таис видела, как по линии разреза мир расходится швами, как расходится ткань под ножом. Она чувствовала, как ее собственное тело начинает вибрировать, резонируя с частотой этого разлома.
 - Стабилизация... - прошептала она, хотя голос ее утонул в гуле, напоминающем рев тысячи реактивных двигателей.
 Она поняла: это не случайность.
 Гигантский ящер издал беззвучный крик, когда его тело начало распадаться на тысячи светящихся частиц. Он не исчезал - он превращался в чистый свет, в поток, который всасывался в раскрытую в небе рану - не дыру, а проход, то, что раскрывается от боли, - туда, откуда всё приходит и куда всё однажды вернётся. Таис почувствовала, как невидимая сила подхватила ее, отрывая от мха. Она видела, как мир вокруг нее - папоротники, небо, останки ее маленького друга - превращается в размытые полосы света.
 Она закрыла глаза, вцепившись в лист, прикрывавший ее тело, как в единственный якорь, связывающий ее с человечностью. Внутри воронки не было ни звука, ни запаха - только абсолютная, звенящая тишина.
 Когда она снова открыла глаза, она лежала на холодном металлическом полу. В нос ударил резкий запах стерильности и озона. Над ней склонились люди в белых комбинезонах, их лица были искажены ужасом и недоверием.
 - Что-то вернулось! - крикнул кто-то рядом. - Она здесь! Но... боже, что это на ней?
 Таис медленно села. На ее плече, прямо на коже, остался четкий, влажный след от слюны того самого хищника. Она посмотрела на свои руки - они дрожали. Она была в лаборатории, спустя секунду после исчезновения. Но в ее сознании все еще стоял золотистый взгляд маленького динозавра, а в ушах до сих пор звучал хруст, с которым оборвалась жизнь, ставшая для нее дороже всех научных открытий.
 Она молчала, и в этом молчании было всё то, что она не могла сказать. Что они убили не динозаврика. Они убили возможность. Маленькое существо, которое принесло ей фрукты, - было не животным. Было ответом. Ответом на вопрос, который человечество ещё не научилось задавать: можно ли любить через миллион лет? Можно ли узнать того, кого никогда не встречал? Она знала теперь - можно. Но доказательство мертво, и его кровь на её губах, и ничего с этим не сделать.
 Она разжала ладонь. Обрывок листа почернел по краям, как будто время, удерживаемое в нём, наконец истекло. Но след от него остался - выжженный на коже ладони, тонкий, как линия судьбы. Она сжала кулак, пряча след, и подняла взгляд на коллег.
 - Вы не представляете, что мы только что убили, - тихо произнесла она, сжимая в руке обрывок доисторического листа. И добавила, так, что никто не расслышал: - Но я буду помнить за всех.
 Свет в операционном зале был стерильно-белым, почти осязаемым. Таис моргнула, и на сетчатке еще догорали всполохи далеких туманностей, за которыми она наблюдала секунду назад. Она стояла посреди зала, окруженная гулом серверов и мерцанием голографических панелей.
 - Таис, показатели в секторе 4-Г снова нестабильны, - произнес один из мужчин, не оборачиваясь. Его пальцы порхали над сенсорной клавиатурой. - Ты отсутствовала ровно 0,4 секунды. Надеюсь, калибровка прошла успешно?
 Таис не ответила. Она привычно опустилась в кресло, которое приняло форму её тела.
 Она не помнила, когда стала Хранителем. Это не было назначение, не было выбор. Это было как проснуться однажды и обнаружить, что ты дышишь не воздухом, а расстоянием, и что голубая точка на экране - не объект наблюдения, а часть твоего тела, отрезанная и помещённая под стекло. Иногда, в тишине между сменами, она чувствовала, как эта точка ноет, как ноет фантомная конечность. Она не защищала Землю. Она была Землёй, отделённой от самой себя и вынужденной смотреть на себя со стороны. Это было мучительно. Это было необходимо. Кто-то должен был смотреть.
 - Внимание, - голос искусственного интеллекта станции прозвучал сухо. - Нечто приближается. Оно пересечёт путь Земли. Если не изменить - столкновение через семь часов семнадцать минут. Место: река Подкаменная Тунгуска. Название - не наше. Их, людское.
 Таис подалась вперед. На главном экране возникло изображение: ледяная глыба, окутанная пылью и космическим мусором, стремительно неслась к атмосфере. Это был не просто метеорит - это был разрушитель, способный стереть с лица планеты целые города.
 - Слишком массивно для естественного сгорания, - доложил второй оператор. - Если ударит, последствия будут катастрофическими для биосферы.
 - Я вижу, - голос Таис был холодным, как вакуум за бортом.
 Она положила ладони на панель управления. Под руками не было кнопок - была кожа. Не металл, не стекло - живая, тёплая поверхность, через которую она чувствовала Землю так, как чувствуют пульс через запястье: не измеряя, а зная. Панель была пуповиной - единственной нитью, связывавшей её с тем, что она защищала. И сейчас эта нить натянулась.
 Она чувствовала Землю: её пульс, движение тектонических плит, гул океанов. И среди этого гула - она услышала его. Не ушами, не нейронной связью, а той линией, которая старше всего. Золотистый взгляд, вертикальный зрачок, тепло под ладонью. Он не умер. Он не мог умереть - потому что никогда не был отдельным от неё. Он был здесь, в пульсе планеты, в каждом такте, и сейчас, когда небесная глыба неслась вниз, он смотрел на неё изнутри Земли, из каждого живого существа, из каждой травинки, и его взгляд говорил: "Не дай повториться."
 Таис не могла бы объяснить это коллегам. Она и не пыталась. Она просто знала: она защищает не абстрактную биосферу. Она защищает право маленького тёплого существа принести кому-то связку синих плодов.
 - Слышу тебя, - прошептала она, и непонятно было - кому. Планете? Точке на её коже, под которой горел след от доисторического листа? Или тому, кто смотрел изнутри Земли золотистыми глазами? Она опускала руки в панель, и панели не было - была вода, тёплая, живая вода, и в ней она слышала планету, как слышат дыхание спящего ребёнка, положив ладонь на грудь.
 В операционном зале стало тихо. Мужчины замерли, наблюдая за графиками. Таис закрыла глаза. Она чувствовала, как в недрах Земли, в той самой точке, куда должен был ударить объект, просыпается спящая энергия. Это было похоже на то, как если бы планета сама выдохнула.
 - Отзовись, - сказала она. Не крикнула, не скомандовала - сказала, как говорят имя спящему, чтобы разбудить, не пугая. И Земля отозвалась.
 В ту же секунду из глубин тайги, прямо из эпицентра будущей катастрофы, в небо ударил столб света. Это не было пламя. Это был выдох - планета выдохнула из себя то, что хранила в глубине с самого рождения: первичную силу, ту, что держит материки на месте и заставляет реки течь к морю. Таис не "вытянула" её - она попросила. И планета услышала. Столб света поднялся из тайги, как поднимается сок по стволу весной, - медленно, неизбежно, с силой, которую невозможно остановить, потому что это не оружие. Это ответ земли на то, что падало на неё с неба.
 На мониторах было видно, как свет, подобно невидимому кулаку, встретил летящее тело в верхних слоях атмосферы. Произошел колоссальный выброс энергии. Небесное тело не просто взорвалось - оно было расщеплено, превращено в пыль, которая на несколько дней окрасила небо над Европой и Азией в неестественные, светящиеся цвета.
 В операционном зале раздался выдох облегчения.
 - Угроза нейтрализована, - констатировал ИИ. - Поверхность Земли не повреждена.
 Таис откинулась на спинку кресла. Она чувствовала легкое головокружение - цена за то, чтобы удержать планету в безопасности. Она посмотрела на дату на панели: 30 июня 1908 года.
 - Они даже не поймут, что произошло, - тихо сказала она, глядя на голубой шар, который продолжал вращаться, не подозревая о том, что был на волосок от гибели.
 - И это к лучшему, - ответил старший оператор, снова погружаясь в работу. - Хранители не должны быть замечены.
 Таис не ответила. Она смотрела на экран, и в отражении - своём отражении, бледном, полупрозрачном на стекле монитора - увидела на долю секунды, как у неё расширились зрачки. Вертикально. Золотистым светом.
 Она моргнула. Всё прошло. Перед глазами - стерильный зал, голографические панели, спокойный голубой шар. Но на ладони, под сжатыми пальцами, горел тот самый след, выжженный доисторическим листом. Она не разжимала кулак. Не при коллег.
 Где-то внизу, на планете, которую она не могла назвать домом, но защищала так, как защищают только родное, в ночной тайге, на месте, которого не было на картах, догорал столб света. И в этом свете, если бы кто-нибудь посмотрел внимательно, можно было различить контуры чего-то маленького, тёплого, с переливающейся чешуёй, что побежало прочь в заросли, живое и целое.
 Но смотреть было некому. И это было к лучшему.
 
 
 
 
 В центре управления "Гелиос-7", стояла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом серверов.
 
  Таис Афинская, женщина, чьи глаза видели то, что не было дано ни одному астроному, смотрела на голографическую проекцию Солнечной системы.
 
 В 1994 году мир с замиранием сердца наблюдал через телескопы, как комета Шумейкера-Леви 9 врезается в Юпитер. Люди могли видеть вспышки, сравнимые с мощью тысяч ядерных взрывов. Они называли это "редким космическим событием". Они не знали, что это был не случайный танец небесных тел, а хирургическая операция по спасению Земли.
 
 Таис помнила тот день, когда радары зафиксировали "Странника" - объект размером с небольшой город, летящий по траектории прямого столкновения с Землей. Тогда, в начале 90-х, у человечества не было ни технологий, ни времени, чтобы отклонить угрозу.
 
 
 Единственным выходом было использование гравитационного манипулятора - экспериментальной установки, созданной на основе найденных в глубоком космосе артефактов.
 
 Они "сдвинули" Юпитер. На доли градуса, на микросекунды, но этого хватило, чтобы создать гравитационную ловушку. Юпитер, этот газовый гигант, стал щитом, приняв на себя удар, предназначенный колыбели человечества.
 
 - Таис, - голос её заместителя, Марка, вывел её из оцепенения. - Данные с дальних датчиков. Мы зафиксировали возмущение в поясе Койпера.
 
 Таисса резко развернулась к консоли. На экране пульсировала красная точка. Еще один объект. И на этот раз он был в три раза массивнее предыдущего.
 
 - Они не прекращают попыток, - прошептала она. - Или же космос просто очищается от мусора, а мы стоим на пути.
 
 - Мы не можем снова сдвинуть Юпитер, - сказал Марк, его голос дрожал. - Энергетический баланс системы на пределе. Если мы повторим маневр, орбита Земли станет нестабильной.
 
 Таис знала: время "божественного вмешательства" закончилось. Человечество жило в иллюзии безопасности, полагая, что Вселенная - это спокойное место, где планеты просто вращаются по своим орбитам.
 
 - Мы больше не можем прятаться за спиной Юпитера, - сказала она, принимая решение. - Пришло время открыть им правду.
 
 - Вы хотите рассказать им? О том, что мы сделали в 94-м? О том, что мы не боги, а просто сторожа, которые устали?
 
 - Я хочу, чтобы они перестали смотреть в свои смартфоны и начали смотреть на небо, - Таис нажала клавишу активации глобального канала связи. - Если мы не научим их строить щиты, если мы не заставим их осознать хрупкость их мира, то следующий "Странник" станет последним.
 
 На экранах всех телевизоров мира, в каждом доме, в каждом офисе, внезапно прервались трансляции. Появилось лицо Таис Афинской. Она выглядела уставшей, но в её глазах горела решимость, которая пугала больше, чем любая комета.
 
 - Люди Земли, - начала она, и её голос прозвучал на всех языках планеты одновременно. - Вы думали, что Юпитер защитил вас в 1994 году по воле случая. Вы ошибались. Мы защитили вас. Но наши ресурсы исчерпаны. Космос не добр и не зол - он просто есть. И он несет нам смерть. Если вы хотите выжить, пришло время перестать быть детьми, играющими в песочнице,
 
 
 Юпитер медленно вращался в пустоте, его полосатые бока, казалось, заживали после недавней бомбардировки. Двадцать гигантских осколков, которые могли бы стереть жизнь на Земле, исчезли в его плотных, ядовитых недрах. Таис, стоявшая у панорамного окна орбитальной станции, сжала кулаки. Она знала: это была лишь отсрочка.
 
 
 - Вы смотрите на Юпитер как на безмолвного стража, - продолжала Таис, и её голос, усиленный нейросетями, проникал в каждый уголок планеты, - но вы забываете, что он - не просто газовый шар. Это живой, яростный механизм. То, что произошло в 94-м, было лишь поглощением. Но Юпитер способен на большее. Он способен на ответный удар.
 
 Она вывела на экраны данные спектрального анализа. На них было видно, как под колоссальным давлением недр планеты, в её раскаленном металлическом водороде, происходят процессы, которые человеческая физика до сих пор считала невозможными.
 
 - Планета - это не только щит, это пушка, - голос Таис стал жестким, как сталь. - Гравитационные аномалии, которые мы спровоцировали тогда, запустили цепную реакцию. Юпитер не просто принял удар - он "переварил" энергию столкновения и сфокусировал её в своих недрах. Мы обнаружили, что планета способна выбрасывать материю с гиперзвуковой скоростью. Она буквально выстреливает камни, превращая их в снаряды, способные прошить пространство насквозь.
 
 Таис сделала паузу, давая людям осознать услышанное.
 
 - И самое страшное, что Земля - не исключение. Мы привыкли считать нашу планету тихой гаванью, но под нашими ногами скрывается та же мощь. Тектонические плиты, магматические очаги, ядро, вращающееся в безумном танце - это не просто геология. Это потенциальный арсенал. Если мы не научимся управлять энергией нашей собственной планеты, если мы не поймем, как "выстреливать" угрозы до того, как они достигнут атмосферы, Земля станет не нашим домом, а нашей могилой.
 
 На голограмме возникла модель Земли. В её недрах пульсировали ярко-оранжевые вены, а из полюсов, словно из дул гигантских орудий, вырывались потоки заряженных частиц.
 
 - Мы не можем вечно полагаться на Юпитер, - закончила Таис. - Природа планет едина. Если мы не станем хозяевами этой силы, планета сама решит, когда ей "выстрелить". И поверьте, когда планета начинает избавляться от того, что считает лишним, она не спрашивает разрешения у тех, кто живет на её поверхности.
 
 В центре управления "Гелиос-7" снова воцарилась тишина. Таис смотрела, как по всему миру гаснут огни городов, погружая планету в темноту, в которой люди впервые за столетия начали поднимать головы к небу - не с надеждой, а с осознанием того, на каком пороховом погребе они на самом деле живут.
 
 
 Марк принёс данные с таким лицом, будто держал в руках не планшет, а гранату.
 - Таис, вы просили мониторить сейсмические аномалии в координатах, которые вы отметили как "узлы Черняева".
 - И?
 - Три из пяти узлов показали синхронный всплеск. Не последовательный - одновременный. С точностью до миллисекунды.
 Таис медленно повернулась к голограмме. На модели Земли пять точек, отмеченных красным, мигали в унисон, как сердцебиение.
 - Это не совпадение, - сказала она. - Это фаза.
 - Фаза чего?
 - Выдоха. Помните теорию Черняева? Он описывал гравиболид как результат антигравитационной кристаллизации в недрах. Мы все посмеивались над "эфиром" и "антигравитацией". Но если отбросить терминологию и посмотреть на суть - он описывал то, что мы сейчас видим.
 Она вывела на экран спектральный анализ глубинных волн.
 - Смотрите: в трёх точках одновременно зафиксирован рост плотности на границе ядро-мантия. Это не магматический поток. Это кристаллизация. Что-то формируется. И если мы правы, через несколько недель или месяцев в этих точках произойдёт выброс.
 - Масса?
 - Неизвестна. Но если судить по Тунгусскому прецеденту - от тысяч до миллионов тонн.
 Марк побледнел:
 - И куда?
 - Вот это главный вопрос. Черняев считал, что вектор выброса задаётся внутренним напряжением коры. То есть гравиболид летит не случайно - он летит по направлению наименьшего сопротивления. Как вода находит трещину. Только здесь трещина - это слой атмосферы, а вода - это кусок плотнейшей породы, разогнанный до гиперзвука.
 Она остановилась и посмотрела на Марка с той спокойной решимостью, которая пугала больше любого крика.
 - И если в этот момент над точкой выброса окажется "Странник" из пояса Койпера...
 - Резонанс, - прошептал Марк.
 - Не просто резонанс. Совпадение двух импульсов: внутреннего и внешнего. Земля "выстрелит" в тот момент, когда камень войдёт в атмосферу. И вместо одного удара мы получим два, сложенных в одной фазе. Как два камушка, брошенных в воду в одной точке с разницей в долю секунды.
 - А если в противофазе?
 - Тогда они погасят друг друга. - Таис впервые за весь разговор улыбнулась. - И именно это мы будем делать.
 
 
 Тиан и Лена сидели на поваленной сосне на Озёрке.
 
 - Тиан, как ты думаешь, легенда о Конь-камне - правда?
 
 - Всё возможно. Если камень в облаке вырвался и пошёл не вверх, а вбок, то это можно объяснить. Здесь песок, и давление пошло там, где было меньше сопротивления. Потом образовалось огромное отверстие, и песок со временем его заполнил. Поэтому здесь такое место, похожее на большой карьер.
 
 - Если только это не обычный выброс, - тихо сказал Тиан. - Есть теория. Её мало кто знает, и ещё меньше тех, кто серьёзно воспринимает. Но она объясняет то, чего не объясняют другие.
 
 - Какая теория?
 
 - Гравиболид. Её автор - Черняев. Он считал, что Земля - не просто геологический объект. Это замкнутая система, в которой накапливается колоссальное давление. И в определённых точках, в определённые моменты, это давление находит выход. Пробивает слои коры, выходит в атмосферу, а иногда и в космос.
 
 Лена молчала. Ветер с Озёрка трепал её волосы, и она видела, как по воде бежит рябь - будто маленькие копии тех волн, что описывал Тиан.
 
 - И ты думаешь, что Конь-камень...
 
 - Я думаю, что он - след. Не самого гравиболида, а того, что произошло здесь, когда Земля "выдохнула". Камень - это остаток. Кусок, который не улетел. А то, что улетело...
 
 - ...до сих пор где-то в космосе?
 
 - Знаешь, что самое страшное? - тихо сказал Тиан. - Черняев был прав не в деталях. Он был прав в главном: планета не пассивна. Она действует. И мы до сих пор не научились её слушать.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"