И был пляж. Было море, лениво пытающееся лизнуть ступни. Был горизонт с белыми треугольниками яхт.
Голубев снял рубашку, раскатал плед, лег на правую половину. Сощурившись на солнце, пыхтя, освободился от брюк. Остался в плавках, белый, с куцей растительностью на груди.
-А хорошо, да?
Наталья села рядом, прижала панамку, что-то высматривая из-под нее в море. Закусила губу. Отставленная в сторону пухлая рука заслонила Голубеву солнце.
-Эй-эй! - вскрикнул Голубев.
-Что?
-Я вообще-то загораю.
Наталья улыбнулась, косясь. Подвинулась.
-Ну, загорай, загорай.
Метрах в десяти играли в волейбол. Метались по песку стройные, загорелые фигуры, слышались хлопки ладоней по мячу и азартные вопли.
Голубев отвернул голову. Потом вообще закрыл глаза.
Жар придавил, мягко покусывая тело. Наталья, судя по шуршащим звукам, распаковывалась, доставала из сумки лимонад, завернутые в газету помидоры, бутерброды, плюхнулась книжка, бок Голубеву щекотнуло полотенце.
-Масик, а, Масик...
-Какой я тебе Масик?
Масик! Что я - животное какое? - недовольно подумал Голубев. Масик, барсик, котик... И взяла ведь откуда-то...
-Ну, Ма-асик...
Голубев открыл глаза.
Перед носом плавала ладонь. На ладони лежал тюбик с кремом. Требовательно так лежал. Типа, возьми меня.
Несколько секунд Голубев сверлил спину отвернувшейся к морю Натальи тяжелым взглядом.
-Что, намазать?
-Да, Масик, - Наталья приспустила лямки купальника. - И плечи.
-А сама?
-Ну, пожалуйста.
Голубев скрипнул зубами. Вырвался, называется. Позагорать!
Представляя Натальино горло, он с силой стиснул тюбик. Белое брызнуло на пальцы.
-Не двигайся.
-Ма-асик, - простонала Наталья, когда Голубев принялся резко втирать крем в ее красную, с пятнышками родинок спину.
-Это... терпи...
Сука. Сука. Сука!
Слово скакало в голове в такт движениям кистей.
-А я так люблю море, слышишь, Масик?
Под Голубевскими руками Наталья слегка клонилась вперед. Волосы из-под панамки липли к шее.
-Слышу.
-Меня в детстве раза два и возили всего. Но я запомнила. Акации, белые набережные, мороженое. Ах, какое было мороженое, Масик!
Голубев скрипнул зубами.
Пальцы как-то сами оставили спину, пробежались по плечам - к горлу, к горлу.
Что мне детство твое?
-Все слышу.
-А море было светло-синее. И продавали леденцы на палочке. И было шумно. Арбузы, финики. Музыка.
Голубев замер.
Что это я? - подумалось ему. Он отдернул руки от шеи.
-Масик! - обернулась Наталья.
Темный овал солнцезащитной линзы, нос, подбородок в профиль.
-Все, все, намазал, - Голубев торопливо подал тюбик.
-Ну, весь выдавил...
-Все.
Голубев упал обратно на плед.
Наталья, обиженно поерзав, посопев, поднялась:
-Пойду искупнусь.
-Иди, - сказал Голубев.
Он проводил фигуру жены неприязненным взглядом.
Спокойно, одернул себя, мы - пара. Мы уже год живем вместе. Она мне нра...
Черт! Нравилась!
Наталья зашла в воду по колено.
Голубев нащупал бутерброд. Слопал его, не чувствуя вкуса. Что там было - колбаса, огурцы? Пальцы замаслились.
Наталья осторожно плескала море себе на грудь.
Голубев скривился. Чтобы крем, что ли, не смыть? И какого тогда...
Рядом, брызнув песком, приземлился мяч.
Расплывчатый от солнца волейболист, весело дыша, пришлепал за мячом. Высокий, коричневокожий.
-В волейбольчик?
Голубев отмахнулся.
-Загораю.
Волейболист нагнулся. Сверкнула улыбка.
-Как знаете. - Он выпрямился и крикнул: - Подаю!
Шлепок ладони прозвучал как выстрел.
Мяч взмыл в небо. Голубев раскинул руки. Вернувшаяся Наталья потопталась, рассыпая капли, затем все же легла.
-Масик, а, Масик...
-Что?
-Скучно, Масик.
Голубев резко сел.
-Ты мне позагорать дашь?
-Ну, давай хотя бы в "города"?
Наталья смотрела на молчащего Голубева с прозрачной обидой. Вокруг губ собрались морщинки. Глаза потемнели.
Ну что за дура?
Голубев вздохнул, сдерживаясь, потом, отвернувшись, произнес:
-Архангельск.
-Калуга.
-Архангельск.
Наталья стукнула по плечу.
-Было уже.
Голубеву захотелось стукнуть в ответ.
Как же я ее... Душа бурлила, вызывая черные мысли об убийстве. Надо было горлышко-то...
-Антананариву!
-Нет такого!
-Есть.
Волейболисты с воплями, толпой ринулись в воду.
Наталья приподняла панамку.
-Ах, какие мужики! Масик, хоть раз бы спортом занялся!
-Да иди ты... - тихо, в нос, сказал Голубев.
Наталья не услышала.
-Ты бутерброд уже съел?
-Один.
Голубев снова упал навзничь. Над ухом зашелестела газета. Наталья зачавкала, задышала шумно, прерывисто, зафыркала, глотая, поплыл запах жареной курицы, захрупали кости на зубах.
-А потише? - спросил Голубев.
-Прости, Масик...
Наталья извинительно коснулась его жирной ладонью.
-Ай! - Голубев заизвивался от отвращения. - Ты что?
Пятно на животе, сгусток куриного жира показался ему проказным - ни больше, ни меньше.
-Прости! - От испуга Наталья уронила еще и помидорный кружок. - Я не хотела.
-Да что ж ты! - рыдающим тоном произнес Голубев.
Он рванул из-под Натальиного зада полотенце.
Сука. Сука! Нарочно ведь! Еще и извиняется, типа. "Прости"...
Не прощу, подумал Голубев, с остервенением обтирая живот, на всю жизнь не прощу.
На какое-то время Наталья затихла. Волейболисты повыскакивали из моря и скучковались в отдалении.
Голубев задремал.
Волны шумели колыбельную. Покачивался сквозь слипающиеся веки горизонт.
-Масик, а, Масик...
-О-о-о!
Тонкую пленку сна продырявило лицо жены. Голубев сжал кулаки.
-Масик, массажик мне сделай, пожалуйста.
Что-то внутри Голубева натянулось и лопнуло.
-Ложись.
Наталья перевернулась на живот. Панамка слетела. Голубев сел верхом. Вздохнул. Долго смотрел на свои ладони.
-Мас...
-Ш-ш-ш, - прошипел Голубев. - Помолчи.
Он огладил круглые плечи жены, легко вдавливал пальцы, отпускал, и снова вдавливал, потом просунул их к подбородку.
-Ма...
Наталья заколотила о плед руками. Пятки ее небольно стукнули в поясницу.
Голубев посмотрел на волейболистов - все хорошо, не обращают внимания, все хорошо. Шея под пальцами сжималась и дергалась.
-Ма...
-Я тебе не Масик, - зло сказал Голубев. - Не Ма-сик!
-Стоп! Сеанс окончен!
Голубев заморгал.
Исчез куда-то пляж. Исчезли волейболисты. Исчезла умирающая, хрипящая Наталья. Серая стена встала перед глазами.
Чувство катастрофы овладело Голубевым.
-Что, я опять? - он завертел головой.
-Да.
Кто-то ловко вынул иглу из вены. Зачмокали, отлипая, датчики. Последним сняли стягиваю-щий лоб обруч.
-К сожалению, - сказали Голубеву. - К сожалению.
-Но почему?
Голубев попробовал заглянуть через плечо, но у него ничего не получилось - у кресла оказалась широкая спинка, а руки, как обнаружилось, были прихвачены к подлокотникам ремнями.
-Потому что вы - предатель.
Голубев почувствовал дыхание говорившего на затылке.
-Ваша любовь к Родине - миф. Вот погрузили вас опять в тестовое пространство, а вы тут же Наталью, проекцию Родины, и того...
Твердые пальцы сомкнулись у Голубева на горле. С неохотой разжались.
-Я не думал... - Голубев сглотнул.
-Ничего, в камере подумаете, - пообещал голос. Потом добавил с удивлением: - И откуда вы такие беретесь? Все вам не так, все вас раздражает, и забота, и внимание, и сами-то вы ничего не хотите... Хорошо, вовремя профилактику ввели, сажать и сажать вас... А через годик снова на проверочку, вдруг вы все-таки Родину нашу полюбили...
Из глаз Голубева покатились слезы.
-Но я же не знал, что Наталья...
-О, это подсознание! - сказали ему. - Опасная штука!
Голубев ощутил, что чужое дыхание переместилось к уху.
-В волейбольчик?