"Земная жизнь объята снами..."

   Тютчев

  

  

   ГЛАВА 1

  

   Такси остановилось возле гостиницы. Егоров расплатился с шофером и вышел из машины. Гостиница имела вполне презентабельный вид: свежеокрашенное, двухэтажное здание с эркерами по бокам. Вопреки подспудному ожиданию, ничего зловещего в фасаде здания не наблюдалось, разве что была одна странность: упреждая темноту ночи, которая еще наступит только через несколько часов, над входом ярко горели неоновым синим огнем русские буквы нерусского названия гостиницы: "Ностальжи". По бокам оранжево мерцали откровенно заморские надписи: "Hotel" и "Restaurant".

  

   Тяжелая дубовая дверь нехотя отворилась и впустила гостя в довольно мило и со вкусом оборудованный вестибюль. Евродизайн! За шикарной стойкой работал человек в белом смокинге. Его набриолиненные волосы блестели и переливались от света потолочных модерновых фонариков. Стеклянная с золотом вывеска сообщала, что клиентов обслуживает "Портье". Гость выложил документы на стойку. Набриолиненный человек сейчас же оказался рядом, по ту сторону барьера, любезно поздоровался и профессионально быстро занялся новым клиентом. Сохраняя улыбку на молодой хитроватой физиономии, еще раз оглядел лицо прибывшего, чтобы сверить натуру с паспортными данными.

  

   Николай Витальевич Егоров выглядел поджарым мужчиной пятидесяти лет с густыми еще волосами, кое-где тронутыми благородной сединой. Концы небольших усов, слегка загнутые вверх, придавали его лицу несколько самоуверенный, даже бравый вид, хотя Николай Витальевич с годами подрастерял былую лихость, раскованность и способность идти почти на неоправданный риск. Теперь он чаще вел себя осмотрительно, не искал приключений, чем часто грешил в молодости.

   - Надолго к нам?- спросил человек в белом смокинге, держа над раскрытой конторской книгой авторучку с золотым пером. Неужто Паркер?

   - Как пойдут дела,- расплывчато ответил гость.

   - Цель приезда в наш город?- продолжил допрос молодой человек. Его перышко изящной легкостью порхнуло по странице, оставляя отлично читаемые буквы.- По служебным делам или...

   - По личным... - еще более расплывчато ответил гость, потом спохватился и пояснил: - У меня некоторые расстройства... психического характера... Хочу обследоваться в клинике у доктора Паранойтова. Говорят, он большой специалист в своей области, даром что живет и работает в провинции.

   - Вы, наверное, имеете в виду доктора Понайротова?

   - Точно! - смущенно улыбнулся гость. - Спутал фамилию... Говорю, у меня с головой что-то...

   - Сейчас все немного с приветом, - без тени усмешки произнес молодой человек.- Век такой: стрессы, шиз, абстиненция... Да, Понайротов, самородок наш, быстро вас поставит с головы на ноги. К нам даже из Москвы и Питера приезжают... Значит, так и запишем: "цель приезда - лечение". А сами-то откуда будете?

   - Э-э... из Саратова.

   - О, Саратов! - встрепенулся служащий гостиницы.- Я там был проездом. Замечательный город! А какая там архитектура...

   - Вы меня спрашиваете? - нахмурился клиент.

   - Нет, это я восхищаюсь архитектурой. У вас там замечательно красивые дома. Модерн, начало века... Ну, в смысле, позапрошлого века еще...

   - Да, у нас красивые дома, - вроде бы благожелательно согласился приезжий. Подумал и добавил уже более оживленно: - А какая у нас набережная!..

   - Вы меня спрашиваете?- удивился портье.

   - Нет, это я вам отвечаю. Просто изумительный вид на Волгу. Такая ширь, такая ширь!..

   - Ну-с, так и запишем - "Саратов". Вот и всё. Распишитесь...

   Приезжий взял у портье ручку, наклонился над стойкой и поставил в книге подпись: "Егор..." - и длинный росчерк.

   - О'кей!- воскликнул удовлетворенный портье. - Получите ключик. Ваш номер - двадцать пятый, двухместный, полулюкс. Один из лучших на сегодняшний день...

   - А что, одноместных нет?

   - Одноместные временно опечатаны.

   - Клопов травят? - вежливо поинтересовался, пришибленный на голову приезжий, пряча ручку в карман.

   - Что вы! - совсем как старая бабушка всплеснул руками молодой человек. - Чего-чего, а с клопами покончено еще в прошлом веке. Просто... там сейчас ремонт. Обновляемся ха-ха-ха... Желаю приятно провести у нас время. Если заскучаете, ну, в смысле женского пола...

   - Спасибо, мне не до этого...

   - Понимаем-с, извините, - сказал человек в белом смокинге, низко к плоскости стойки пригибая набриолиненную голову, словно кладя ее на плаху.

   Вновь прибывший клиент взял ключ у портье, подхватил легкий походный - командировочный - чемодан и, поднявшись по лестнице, направился по коридору на поиски своего номера, располагавшегося на втором этаже отеля. Пластиковая бирка, прикрепленная к ключу на короткую стальную цепочку, точно имела номер 25. Егоров остановился против двери с аналогичными цифрами, без проблем открыл дверь, очень умело выкрашенную в шоколадный цвет, но уже обшарпанную снизу ногами многочисленных постояльцев, - и вошел в свое временное жилище.

   Номер был небольшой и не такой шикарный, как холл отеля, но приятный. Обстановочка более чем спартанская. Но Егоров и не страдал тягой к излишней роскоши, чего нельзя было сказать о его жене Луизе. (вообще-то её звали Елизавета, Лиза, но она предпочитала по-за граничному)

   Одна кровать, стоящая в глубине, была заправлена с мужской небрежностью, другая - по соседству с окном - хранила неприкосновенность, чистоту и строгость линий, приданные умелой рукой горничной. Стало быть, это место еще не занято, и хорошо, что у окна. Егоров любил спать у окна. Привычка с пионер-лагерных времен.

  

   Прибывший без колебаний покусился на девственность своего будущего спального места - бросил чемодан на койку. Следя как он подпрыгивает, оценил мягкость ложа средним баллом. После чего снял плащ, повесил на плечики, водворил одежду в пустой шкаф - вещей старожила номера нигде не наблюдалось. Дверца шкафа, как всегда и везде, скрипела и не хотела закрываться без бумажной прокладки. Она лежала на полу, очевидно, выпала, когда Егоров открывал дверцу.

   Николай Витальевич, кряхтя, опустился на корточки, так, что хрустнуло в коленях, поднял жгутиком свернутую бумажку и хотел было уже отправить в тесную щель, но его внимание привлекли латинские буквы, написанные от руки черной пастой или, скорее, гелем. Любопытства ради, Николай Витальевич развернул бумажку и прочел открывшийся текст.

   Это было какое-то изречение на латыни, кажется, отрывок из молитвы. Егоров, в свое время в университете немало потративший сил, заучивая латынь, легко прочел и перевел написанное: "Dona nobis paсem" - "Ниспошли нам покой". Или "Даруй нам мир". Но первый вариант более презентативный. Интересно, подумал Егоров, кто этот человек, несомненно, грамотный и, возможно, религиозный, упражнявшийся в латыни?

   Больше на этой стороне листка ничего не было. Лишь на обороте была нарисована забавная рожица тем же черным гелем, но явно детской рукой. Возможно, какой-то папаша с ребенком останавливался в этом номере, и оставили они после себя такой вот забавный документ, лучшего применения которому не нашлось, чем придерживать капризную дверцу шкафа.

   Николай Витальевич, удовлетворив свое любопытство, свернул бумажку по имеющимся уже сгибам и отправил ее по назначению - притиснул дверцу.

   И тут всколыхнулось предчувствие, и мозг обожгло озарение. Он мысленно обратился к тексту ориентировки, с которой его ознакомил руководитель отдела по борьбе с похищениями при МУРе полковник Незлобин, его непосредственный начальник. Там значилось, что пропавший без вести гражданин по фамилии Толмачев, был профессиональным писателем. Писатель, писатель... Ну, конечно! Кто же еще, кроме писателя, у нас балуется в обиходе латынью?.. Все сходится, все сходится... Кроме рожицы. Впрочем, почему я решил, что рожица нарисована детской рукой? Может, просто писатель не умел рисовать. Не то, что Игорь Пикур - другой пропавший без вести человек из гостиницы "Ностальжи". Пикур был художником и довольно известным...

  

   В общем, неплохая находка, стоит ее проверить - сличить почерк на бумажке с почерком рукописей писателя, изъятых сотрудниками местного уголовного розыска из номера пропавшего. Хорошо, что он писал по старинке - ручкой, а не печатал на машинке, или того хуже, с помощью ноутбука. Только есть тут маленькое "но". Писатель жил в номере 28. Каким образом его бумажка могла попасть в другой номер, в номер 25-й? Вот, кстати, почему она не была приобщена к вещдокам загадочно исчезнувшего Толмачева.

   Егоров вновь открыл дверцу шкафа, заранее подставив руку, чтобы поймать сразу выпавший бумажный жгутик. Развернул его снова и внимательно прочел несколько раз. "Dona nobis pacem".

   - "Ниспошли нам покой",- тихо проговорил Егоров.- Похоже ли это на предсмертную записку? Особенно, если учесть смешную рожицу? Что бы это все могло значить? А может, это у него такой юмор своеобразный - смех сквозь слезы... Кстати, вспомнил, что такое же название - "Dona nobis pacem" - имеет фуга Людвига ван Бетховена.

   Николай Витальевич почесал в затылке, потом сложил бумажку и спрятал себе в карман брюк. Господи, - сказал он себе через полминуты, - почему это обязательно что-то должно значить? Он же писатель. Сидел, думал, черкался на листке, ничего путного в голову не приходило, вот и писал всякую муть. Рожи рисовал. Как Пушкин. Как Гоголь, Как Достоевский... - все они были большие любители рисовать профили, анфасы и разные фигуры на полях рукописей. Это общеизвестный факт...

   Егоров хотел было закурить, полез по карманам, но вспомнил, что бросил и огорчился. Машинально вытащил ручку и сжал кончик её зубами. Грызя ручку, стал сопоставлять имеющиеся уже факты.

  

   Плащ и костюм писателя не обнаружили. Только чемодан. Вещи (запасные рубашки и нижнее белье) и деньги были на месте. Похищение с целью выкупа? Чего ж тогда деньги не взяли? Может, просто сам ушел? Ночью. Тайком? Портье... хм... портье... утверждал следствию, что постоялец из номера не выходил, ключа не сдавал. Вечером зашел в номер, а утром не вышел... Случай повторился в точности, как и с художником, пропавшим ранее. Серийность получается... Дьявол!

  

   Егоров швырнул ручку на стол, подошел к окну, придирчиво оглядел вид из него. На узком, загаженном карнизе соседнего дома толкались, изредка взмахивая крыльями, голуби. Новый постоялец поменял угол зрения, расплющив нос о холодное стекло: обычная провинциальная улица, спланированная и застроенная в прошлом веке, вернее, уже в позапрошлом, с ни чем не примечательными двух-, трех- и более -этажными домами. Кое-где виднелись небоскребы в двадцать этажей, как примета нового времени. На этом долговременном фоне суетилось мимолетное - цепочки прохожих, юркие автомобили.

  

   Николай Витальевич минуту-другую боролся с оконными задвижками, как всегда залитыми белой краской, которая теперь засохла и держалась насмерть. Евроремонт сюда еще не добрался. Одержав, наконец, победу (с небольшой травмой пальца), гость отеля с треском распахнул створки и вдохнул теплый, слегка пахнущий бензином, воздух. В комнату сразу же ворвался шум и гам деловой улицы, гудки автомобилей и восклицания энергичных прохожих, иногда непристойного характера. Мягкое, теплое, несмотря на сентябрь, солнце висело в небе, уже склоняясь к закату. Где-то вдали так же открылось окно, и стекло отразило блеск солнца. Приезжий подумал о зеркале, а от него - о том, что не мешало бы привести себя в порядок.

   Николай Витальевич достал из чемодана свою любимую электробритву "Филипс", сходил в ванную, но не обнаружил там розетки. Пришлось бриться, стоя возле окна и глядя на себя в маленькое зеркало, приклеенное к внутренней стороне футляра от "Филипса".

   Егоров отметил, что щеки его несколько отвисли (как у собаки, говорила Луиза), глаза потускнели, лоб изрезали морщины. Как быстро, однако, бежит время, подумал Николай Витальевич, ведь еще недавно, помнишь гостиницу в Вентспилсе? казак был хоть куда! Буфетчица Эльза, эстонка, была от тебя в восторге. Впрочем, что это я, с той поры столько лет пролилось, как вода в бездонную бочку. И я не был еще женат...

  

   Он гладко выбрил щеки и подбородок. Тщательно подбрил усы. Каждый раз, когда он проделывал эту процедуру, вспоминались слова друга молодости: "Мужчина без усов - все равно, что без штанов".

   Потом он вернулся в ванну и принял душ, состоявший почти из одного кипятка. Холодная вода бежала еле-еле. Хорошо хоть не наоборот. Егоров боялся холода, не переносил сквозняков и вообще - резких перепадов температуры. На холод у него закрывалось левое ухо и начинало звенеть в голове. На сырость болью отзывалось коленная чашечка левой ноги. В общем, старость не радость. Но разве он стар? Недавно только полтинник разменял. Что же будет, когда стукнет семьдесят. А ведь стукнет. Еще как стукнет. Время не схватишь за хвост, не остановишь, и тем более не повернешь вспять. А как бы хотелось... вернуться туда, в туманную даль юности... в розовую невинность, в стыдливую неопытность...

  

   Когда все в первый раз: машина, самолет, первая папироса, украденная из коробки на столе у отца. Неясные грезы половой близости, обязательно со взрослой женщиной, чьи черты сначала были абстрактны, а потом решительно приняли облик Милы. Она жила тут же в проулке, в соседнем доме, напротив, за железным узорчатым забором, сделанным из отходов металлоизделий. Мила, Мила, Мила Петухова, давно твой прах истлел в могиле, сгнил и рассыпался деревянный крест, даже холмика не осталось, осела и сравнялась земля, заросла густой травой забвения. И знать теперь никто не знает, где Мила, будто и не жила.

   У Милы была несчастная любовь с одним непутевым парнем. В минуту отчаяния и непростительной глупости она вскрыла себе вены. В общем, обычная женская трагедия.

  

   Летом их переулок зарастал травой: листья - зеленые метелочки, сверху зеленые горошины. Названия травы Коля не знал, но очень она ему нравилась. Невысокая, упругая, по ней приятно было ходить босиком. Трава была выносливой, только и позволила протоптать в своей плотной массе узкую тропку, тянувшуюся через весь проулок. Машина здесь проезжала на памяти Коли раза два. Один раз, когда они приехали сюда, когда еще дом не был построен, когда еще стояла времянка-землянка; второй раз проехали собачники и чуть было не поймали Боба - его любимую собаку, помесь овчарки с дворнягой, но крупную и сильную. Боб задремал на травке под забором Милы, и тут нагрянули душегубы собачьи. Один с длинной палкой в руке, на конце которой была сделана страшная петля из стальной проволоки, подло подкрался к жертве сзади. Колька крикнул: "Боб! Беги!" Боб вскочил, но петля уже накрыла его. Однако умный пес, наклонил голову и выскользнул из петли, бросился бежать. Колька верещал тоненьким голосом, что этого его собака, что живодеры - плохие люди. А те отвечали бездушными голосами: почему, дескать, собака без ошейника и без намордника?

  

   В общем, на этот раз Боб спасся. Лишь через несколько лет его все-таки убили. Какой-то мужик, сволочь, застрелил его из ружья на чужой улице. Говорили, возвращался с неудачной охоты, был зол, а тут навстречу ему бежит этакий волчара... Два ствола прогремели разом, слившись с предсмертным визгом несчастного животного.

   Так погиб Боб. Геройской смертью. В его лице, вернее, морде, Николай потерял лучшего друга. Друзья детства. И потом... Их было много. И в школе и в универе, на юридическом, и в академии МВД... А чуть раньше, когда работал опером, еще не обстрелянный, потерял еще одного друга. Такого же молодого опера, как и он сам. И ведь не в бою с преступниками, вот что обидно. Николай там не был, но рассказывали - поехали на пикник, девочки, водка. Купались, катались на лодке. На моторной. Гена, его близкий друг, попал под винт... Глупая, страшная смерть. Остались жена и ребенок. Вовка. Между прочим, Николай Витальевич приходится ему крестным. Жена Генки, Ольга, при редких случайных встречах на улице, попрекала: "Крестный, называется, никогда в гости не зайдет, пацана шоколадкой не угостит..."

  

   Николая Витальевича всегда при этом охватывал жгучий стыд, и он начинал лепетать в оправдание, дескать, опер завсегда испытывает острую нехватку времени на личную и общественную жизнь. Только работа, только проклятая работа!..

   Это правда. Он вечно куда-нибудь опаздывает, едет, бежит, догоняет...

   Из-за перманентной спешки, жена Луиза зовет его Кроликом. Вечно спешащим Белым Кроликом из книги Кэрролла "Алиса в стране Чудес", который на бегу вынимает из жилетного кармана часы и восклицает: "Боже! Я опять опаздываю..."

  

  

   ГЛАВА 2

  

   Николай Витальевич переоделся в свежую рубашку, запер номер и пошел прошвырнуться по городу, а заодно "войти в контакт" кое с кем. По пути (в холле) ему встретилась довольно миловидная женщина, лет, этак, тридцати пяти, с явно романтическим прошлым и неясным будущем. Потому что была слишком отзывчива на взгляды встречных мужчин, хотя золотое кольцо на ее руке говорило об узах брака, которыми она была связана с кем-то неведомым. "Хорошо бы с ней... - подумал Николай Витальевич, - провести время... Жаль, что некогда". Николай Витальевич немного лгал самому себе. Не так уж он был и занят, особенно сегодня, особенно в этот вечер.

   Будучи от природы симпатичным на лицо, при высоком росте и спортивной фигуре, Егоров имел постоянный успех у женщин, но привязан, почти физиологически, был только к одной женщине- к своей жене Луизе Серафимовне, в девичестве Бобруйская. Она знала об этом болезненном свойстве натуры мужа и иногда даже злоупотребляла этим, доходя временами до легкого шантажа. Когда Николай Витальевич уезжал в служебные командировки, Луиза была спокойна за целостность их любовного храма, знала, что ни трещинки нигде не возникнет и никакие колонны не рухнут.

  

   * * *

  

   Возвращаясь с конспиративной встречи, Егоров заглянул в ресторан при отеле. Найдя его уютненьким, решил поужинать. Цыпленок-табака был жестковатым, аджика слишком горькой. Николай Витальевич все-таки догрыз цыпленка, запивая его минеральной водой, вместо обычного в таких случаях бокала марочного вина. Это все, что Егоров мог себе позволить в свои теперешние годы. Пр-р-роклятая старость!

   Наконец-то заиграли музыканты. Местный, провинциальный оркестрик. Они немилосердно фальшивили, и Джон Леннон, чью мелодию они уродовали, будучи живым, непременно застрелил бы их всех из револьвера 38-го калибра. Чтобы сразу и чтоб не мучились. К сожалению, Леннона самого застрелили. Как собаку. Как Боба. Почему убивают именно хороших людей и хороших собак? Как писатель сказал бы по-латыни? Corruptio optimi...- погибель лучших... Кто так неправильно устроил наш мир?

   Егоров так огорчился, что неожиданно для себя заказал у жопастой официантки, обслуживающей его столик, порцию коньяку. Молодящаяся официантка принесла ему в тяжелом бокале жидкость чайного цвета и сразу попросила оплатить счет. Пока трезвый. А то знаем мы вас, говорило ее лицо- широкоскулое, с хитрыми зеленого цвета глазками, подведенными черным косметическим карандашом. Клиент заплатил по счету с астрономическими цифрами, дал еще на чай, получил сдачу в виде ослепительной улыбки. Золотые фиксы официантки тепло блеснули в свете софитов.

   Оркестрик заиграл подвижную "Риориту", и Егоров машинально оглядел зал в поисках подходящей партнерши для танца, хотя вовсе не имел желания танцевать и вообще двигаться. К счастью, подходящих партнерш не было, даже неподходящие отсутствовали, очевидно, по причине нынешней дороговизны во всем. Сидели почти только мужики с бандитско-жуликоватыми мордами и уж слишком молодые девочки, готовые на все.

   Тоже примета нынешнего времени. Мужики зарабатывали деньги, тратили их на девочек. Жены сидели дома. Как его, к примеру, жена Луиза. Кстати, чем она сейчас занята. Егорову как-то никогда не приходило в голову, что Луиза ему с кем-нибудь изменяет. Интересно, способна ли она на измену? Или он проецирует склонности своего характера на ее персону. Он однолюб. А она совсем другой породы человек. Она скорпион по знаку зодиака, а ведь скорпионы... Ох, уж эти скорпионы! Если кого-нибудь зацепят своим ядовитым коготком, как его в свое время...

  

   Егоров полез в карман за сигаретами и сморщился от досады, не найдя в кармане привычной пачки. Зато под руку попался сотовый. Что ж, придется позвонить домой, тем более что жена настаивала на постоянных сеансах связи. Кроме того, вести себя надо естественно. А что может быть естественнее, чем звонок жене. Волнуется, ведь, и всё такое...

   Луиза взяла трубку почти сразу.

   - Привет, Лу! Что делаешь?

   - Привет, Кролик, смотрю телевизор... Ну, а как у тебя дела? Рассказывай.

   - Да пока еще особо нечего рассказывать. Только приехал. Устроился неплохо. Приличный номер. Сейчас поужинал и пойду спать. Завтра поеду в санаторий, на прием к Понайротову...

   - Ну и молодец, умница. Веди себя прилично... в смысле спиртного...

   - Обижаешь, Лу...

   - Ладно, ладно, я тебя знаю...

   - Честное слово Кролика.

   - Ну, хорошо.

   - Ну, пока. Спокойной ночи.

   - И тебе тоже приятных сновидений.

   Луиза не знала об истиной цели его поездки, о его служебном задании. И хорошо, и так слишком часто приходится ей переживать за него. Два года назад при обследовании вдруг обнаружилось, что у нее был микроинфаркт. Вот так, а она и не заметила. Не хватало, чтобы это повторилось в более серьезной форме. Родных надо беречь. А себя... что ж, такова его работа. Никто его в ментовку насильно не тянул. Друг Генка сагитировал. Хотя изначально планировал поступать на исторический...

  

   Слегка подшофе, он пробирался к себе в номер по холлу отеля "Ностальжи" мимо витрин с импортной косметикой, местными сувенирами, музыкальными дисками, аптечными товарами и полупорнографическими журналами. Молодого лощеного человека за стойкой уже не было. Его сменила женщина. Ночной портье. Именно та женщина, которую Егоров повстречал по дороге в ресторан. Вот, значит, кто она, отметил про себя Николай Витальевич.

  

   Женщина проводила его долгим взглядом бдительной хозяйки. Стало быть, продолжил анализ Николай Витальевич, тот первый взгляд, в коридоре, вовсе не был призывом к романтическим приключениям. Как же он мог так опростоволоситься. Это с его-то опытом знания человеческой психологии! Впрочем, окончательные выводы делать рано. Она ведь человек только prima facie на первый взгляд (лат.), на самом деле она женщина - существо из другого мира. Может, с Марса. У этих марсиан совсем другая установка на жизнь. Любят сочетать utile dulci (полезное с приятным (лат.)... Счастье для них в жизни самое главное. А для мужчины - дело. Мужчина без дела, как член без тела. "Вай, Нико! Харашё сказал!"

   Николай Витальевич Егоров остановился у журнального лотка.

  

   - Куанто косто? (сколько стоит? (итал.) - спросил он у молоденькой продавщицы, указывая на ближайшую обложку с обнаженной красоткой.

   - Вы, что ли иностранец?- продавщица заговорила на повышенных тонах. Почему-то считается, что с иностранцем надо говорить громко, точно с глухим, тогда они поймут смысл.

   - Си, синьорина.

   - Это по-каковски вы говорите, по-испански?

   - Итальяно...

   - 42 рубля,- ответила синьорина, имея в виду стоимость журнала.- Вы, значит, итальянец? Бизнесмен?

   - Servitor di tutti quanti (покорный слуга всех, вместе взятых (итал.).

   - Папарацци?

   - Скорее уж патфайндер (следопыт (англ.).

   - А-а, дак вы русский,- слегка разочарованно сказала продавщица.

   - Не то чтобы чисто русский...

   - Ну да, я смотрю, вы говорите с акцентом.

   - Сейчас все говорят с каким-нибудь акцентом. Время такое... Скажите, а почем нынче "Плейбой"?

   - 76 рублей,- доложила продавщица, не дрогнув ни единым мускулом на гладком лице.- и то уцененный...

   - Однако...- сказал Егоров в точности тем голосом, каким говорил Киса Воробьянинов, заказывая соленые огурцы в ресторане.- Простите, а не найдется ли у вас какого-нибудь журнала, если хотя бы не для ума, то, по крайней мере, для души, а не для тела?

   - Не поняла...- озадаченно сказала продавщица, ее тонкие красивые брови придвинулись к переносице.

   - Ну вот раньше были журналы, к примеру: "Техника-молодежи", "Знание-сила", "Нева", "Октябрь", "Вопросы философии"...

   - Вот, пожалуйста, журнал с кроссвордами.

   - К сожалению, я не умею разгадывать кроссворды.

   - Господи! Да их сейчас разгадывает каждый дурак. Любимое занятие трудящихся.

   - Уговорили. Сколько с меня?

   - 10 рублей.

   - Вам в какой валюте?

   - А что, у вас разве разная есть? Если желаете выгодно поменять, я могла бы вас кое с кем свести...

   - Я пошутил.

   - То я и смотрю, вы такой шутник, прямо...

   Егоров отдал деньги, сунул журнал под мышку и пошел к себе. "Портьерша" опять подарила ему взгляд: быстрый, потаенный. И тревожный.

   Смотри, смотри, запоминай, подумал Николай Витальевич о ней, играя роль человека с придурью, приехавшего лечиться у самого Понайротова.

   Прямо по курсу Николай Витальевич увидел совсем уж молоденькую, как бы это помягче сказать - putain (проститутка (франц.), которая стояла между колоннами аркады, возле лавки с пестрым хламом китайского производства.

   - Salut!- приветствовал ее Егоров.- Скажите, милая, вы верите в coup de foudre?

   - Чего?- встрепенулась девушка, и глаза ее разбежались в разные стороны, быстро оглядели зал и вновь сосредоточились на лице и фигуре подошедшего к ней мужчины.

   - Я говорю: верите ли вы в любовь с первого взгляда?- повторил Егоров.

   - Иностранец, что ли? двадцать баксов за раз, в губы не целуюсь, без резинки не даю,- быстро отрапортовала девица свою дежурную программу.- Согласны?

   - А чем займемся post coitus?

   - Чего?

   - Ну, после того...

   - Разбежимся, естественно.

   - Вы полагаете, что это естественно?

   - Можно еще раз, опять двадцать баксов. Ну дак сниматься мне или как?

   Егоров смутился, оттого что попал в неловкое положение. Он просто хотел блеснуть шуткой перед хорошенькой девушкой и гоголем пойти к себе в номер, но получилось, однако, так, будто старый хрен собирается прочесть лекцию на тему нравственности. И тогда, за такой срыв, Егоров решил себя покарать. Прямо и честно глядя в глаза девушке, он сказал:

   - Прошу прощения, мадемуазель, я сегодня под градусом и, кажется, переоценил свои силы.

   - Да ничего, случается хуже,- миролюбиво ответила путана.- Я здесь до утра работаю, если замаячит, звякните Эльвире.

   Девушка кивнула в сторону стойки.

   - А-а, так ее Эльвирой зовут,- догадался Николай Витальевич,- значит, она в курсе?

   - Естественно,- ответила секс-работница.- Я ей отстегиваю...

   "Естественно!"- размышлял Николай Витальевич, поднимаясь по гостиничной лестнице.- "Как быстро все неестественное стало для них естественным... Так же, как убийства средь бела дня, похищения людей... Естественно..."

  

   * * *

  

   Егоров вернулся к себе в номер. Вечерело. День кончился, последние лучи золотили крыши. Сторожила все еще не было. Жаль, подумал новый жилец, не с кем потрепаться перед сном. В дороге, в чужом городе, перед чужим человеком легко раскрыть душу, в чем-то покаяться. Хорошо помогает. Очищает. К тому же, чужие обычно прощают почти все ваши грехи и с легкостью дают индульгенции. Что ж, ляжем спать без покаяния. Только вот немного почитаем перед сном.

   Тут он вспомнил про рацию, достал ее из кармана плаща- черная массивная коробочка с короткой толстенькой антенной наверху. Николай Витальевич щелкнул миниатюрным переключателем. Рация ожила, захрипела, как мучимый приступом астматик, атмосферные разряды, насыщенные озоном, помогли ей прокашляться. Чувствовалось, что к городу приближается гроза. Егорова охватило нестерпимое желание заорать в микрофон что-нибудь несусветное, объявить ложную тревогу или отдать какое-нибудь дурацкое приказание, чтобы переполошить их всех там, засевших в соседних номерах, чтобы обосрались со страху,- но подавил в себе это хулиганский позыв, выключил рацию и спрятал ее под подушку.

   - Нет, черт возьми, пить мне совсем нельзя...

  

  

   Да, если бы не это пагубное пристрастие, Николай Витальевич Егоров давно бы уже занимал высокую должность в Министерстве Внутренних Дел. Мог стать хоть генералом- с его-то умом и легендарной интуицией... но не стал. В свои сорок пять лишь майор, а должность и того проще - все тот же старший опер. И то, если бы лично не взял убийц-отморозков Моторика и Зубаткина, оставаться бы ему капитаном. Все потому, что начальство частенько его ловило на работе выпивши... Парадокс - на Петровке пьют все (даже иногда легендарная Анастасия Каменская из соседнего отдела), а попадается всегда Николай Витальевич. Такая уж его планида.

   Нет, он не запойный алкоголик, может держать себя в руках. Даже никогда не зашивался. Ну, в смысле антабуса. Но иногда срывался на рюмку, другую, третью, четвертую... Особенно, когда был без Луизиного присмотра. Сами понимаете, что доверить руководство каким-нибудь отделом такому человеку начальство не решалось, и по-видимому, никогда не решится.

  

   С другой стороны это даже хорошо для дела. Зато Николай Витальевич не превысил уровня своей компетенции, как это часто бывает с продвиженцами на высокие должности. Напротив, уровень его компетенции намного превышает его служебные обязанности. (Главное, не превысить уровень своей потенции, как любит шутить один знакомый опер) И чисто технически ему работалось легко. Он часто видел свет там, где для других был абсолютный мрак. За это, собственно, начальство его и ценило, поэтому он до сих пор и не вылетел со службы с позорным билетом в зубах. Более того, частенько из других отделов приходили к Егорову за советом и товарищеской помощью. Редко кому Николай Витальевич отказывал. Разве что самым бестолковым. Начальник отдела, Иван Евгеньевич Незлобин, его любил и всё жалел, что Николай не его зам. Вообще все в отделе его любили и уважали. Ну, почти все. Кроме разве что замначальника отдела Стрекозина, по кличке Стрекозёл. Ну, так он ко всем плохо относится. Сволочь и карьерист.

   Подполковник Стрекозин спит и видит, как уходит на пенсию начальник отдела Иван Евгеньевич Незлобин, чтобы занять его место. Стрекозёл дурак, того не понимает, что замы никогда, ну, почти никогда, не становятся начальниками. Если ты второй, то быть тебе вторым вечно. А новые первые приходят со стороны...

  

   За окнами исчезли последние лучи солнца. В комнате быстро темнело. Егоров почистил на ночь зубы, разобрал постель, зажег ночник-фонарик над кроватью, взял со стола журнальчик, купленный в холле, и с наслаждением растянулся на чистых прохладных простынях. Как приятно было лежать в неподвижном помещении - ни качки, ни тряски, ни стука колес. Сюда, в Семисадов, в столицу Семисадовской области, Егоров из Москвы приехал поездом, да еще дал крюк через Саратов (по легенде, он из города на Волге - Саратова), а всё потому, что боялся летать на самолетах. Да, бесстрашный опер, не раз и не два выходивший одни на один с вооруженным бандитом, Николай Витальевича просто жуть охватывала, когда надо было садиться в самолет. Поэтому, если была альтернатива, он выбирал всегда поезд. Или машину.

  

   Открыв журнал и вооружившись карандашом, Егоров сразу взялся за суперкроссворд. "По горизонтали: 1. Живопись первобытных людей. "Ну, это просто - граффито". 3. Муж, которому кажется, что жена изменяет ему даже с буфетом".

   Егоров усмехнулся. Это про него сегодняшнего. Сегодня он приревновал. Ладно, а ответ, стало быть, будет - "ревнивец". Восемь букв... Подходит. Действительно, ничего сложного нет. Смотрим дальше: "6. Эстрадный певец-эмигрант, исполняющий народные песни". Кто такой? Фамилия короткая, всего из четырех букв. Скорее всего, еврейская, типа Герц, Кац - нет, это уже на три буквы. А, черт! Не так-то все просто...

   Примерно через час из открытого окна потянуло холодком и сыростью. Егоров нехотя поднялся с постели. На улицах уже горели фонари, с каждой минутой становилось все темнее. Черное покрывало туч надвигалось на зеленоватый клочок чистого неба. По ногам дуло, Николай Витальевич притянул рамы и юркнул в теплое свое гнездышко.

  

  

   ГЛАВА 3

  

   Ночью он внезапно открыл глаза, ему показалось, что его разбудил какой-то шум. Голова его была ясной, как бывает, когда просыпаешься внезапно. Тем не менее, ему потребовалось несколько мгновений, показавшихся вечностью, чтобы сориентироваться в обстановке. Прислушался. Что-то с шелестом упало на пол - журнал, который он читал. Темнота комнаты была очень глубокой и какой-то вещественной, почти осязаемо давящей на глазные яблоки так, что иногда мерцали не то искры, не то отблески молний - на дворе бушевала гроза. Издалека доносилось завывание ветра. И этому вою вторил еще какой-то, похожий на собачий. В самом деле, погодка на улице - добрый хозяин собаку не выгонит. Видать, псина бездомная.

   Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел очертания стола и одного стула, который он передвинул, когда раздевался. Казалось, на стуле кто-то сидит, вроде как человек в шляпе. У Егорова слегка ёкнуло сердце. Послышался гул автомобиля, проехавшего по улице мимо отеля. Под колесом хлопнула крышка канализационного люка, которые почему-то всегда располагаются на дорогах, свет от фар мазнул по стенам номера, высветив на мгновение истину: сразу стало видно, что никто на стуле не сидит, просто на спинке висели брюки Егорова, пиджак и рубашка. Абажур настольной лампы зрительно соединялся со спинкой стула и играл роль шляпы. Все просто объяснялось. Машина проехала, свет угас, и на стуле опять кто-то сидел.

   Егорову это надоело. Он включил ночник, убрал одежду в шкаф, уговорил дверцу не открываться, настольную лампу передвинул, стул поставил возле своей кровати. Он словно готовился к бою: примерялся к своему окопчику, укреплял бруствер, убирал из под ног камушки, проверял оружие...

  

  

   Кстати об оружии, ему так и не позволили взять его с собой. А на робкую просьбу Николая Витальевича, предоставить ему какие-нибудь средства самозащиты на крайний случай, майор Бузырев из местного УФСБ, ответственный за операцию "Черная дыра", ответил:

   - Как ни странно, без оружия иногда надежнее. Особенно, если человек психологически не готов к его применению.

   - Это я-то не готов?- обиделся Егоров.- Да у меня на счету такие задержания с применением оружия, что вам и не снились, при всем моем уважении к вашему департаменту...

   - Тем более,- возразил Бузырев.- Нам не нужны лишние трупы. Нам нужна разгадка тайны этого проклятого отеля. Нам нужны научные объяснения всей этой чертовщины, или хотя бы псевдонаучные. Обычные оперативные методы не дали результатов, поэтому мы и обратились за помощью к вам. Вы не только опытный оперативник... О вас ходит слава, как о человеке с феноменальной интуицией...

   - Бог с вами, какая там слава... Я ведь не Кашпировский или там Чумак...

   - На кой черт нам эти шарлатаны!- сказал Бузырев.- Нам нужны скромные, но крепкие специалисты. Профессионалы. А что касается ученых, то на данном этапе, сами знаете, по закону мы не имеем права привлекать гражданских лиц к операции. Вот и получается - вы для нас редкая находка...

  

   В чернильной тьме за окнами блистали молнии; временами их зазубренные лезвия сверкали так долго, что высекали из первобытного мрака очертания дерева или угол крыши соседнего здания. Потом округу стали сотрясать мощнейшие удары грома, словно раскалывался свод небес. Егоров представил притаившийся во тьме город, широкую реку с древним названием, которая несла и несла черную воду, пустынную, заливаемою дождем набережную, вонзенную в небо иглу кафедрального собора, мокрый купол Краеведческого музея, примыкавший к нему, и мчащиеся по небу облака.

   Постоялец сотрясаемой небесными громами гостиницы лежал на левом боку и глядел в ночное окно. Придавленное сердце начинало прихватывать, и, чтобы оно успокоилось, надо было повернуться на правый бок, но смотреть в темную громадную массу шкафа вовсе не было приятно. Да и нос закладывало при этом положении тела. В одной из схваток с преступниками ему повредили носовую перегородку. И теперь, когда он ложился на правый бок, левая ноздря закрывалась, и дышать становилось затруднительно. Засыпая, он всхрапывал и тем будил себя. Изрядно помучившись, он обычно засыпал в неопределенной позе- частично на спине, частично на левом боку.

   На новом же месте сон вообще не шел. Как же, уснешь при таком грохоте. Гром грохотал, подобно орудийной канонаде. Гроза разыгралась не на шутку. В стекла хлестал дождь, как из поливального шланга. За окном ни зги не видно: то яркая слепящая вспышка, то чернильная темнота.

  

   Егоров давно уже ощутил какую-то тревогу, не вполне еще осознанную, словно подсознание, предчувствуя некую беду, подавало слабые сигналы "СОС". Николай Витальевич поймал себя на мысли, что ему просто жутковато лежать одному в этом номере. Казалось, по углам темной комнаты разлиты невидимые, но весьма ощутимые каждой пупырышкой кожи зловещие волны агрессии, ядовитые, как смог. Лежа под одеялом, постоялец чувствовал, что замерз, ощущал ледяные иголочки сквозняка. Егоров подумал о втором одеяле, потом сказал себе: а что, может, действительно вызвать в номер девушку? Вдвоем не так страшно.

   Но нужно было вставать, идти к телефону, звонить "портьерше", этой Эльвире... что-то говорить и делать прочие телодвижения, чтобы побороть смущение. Да и не привык он к подобного рода услугам. К тому же настойчивого сексуального желания он не испытывал, не то настроение, стало быть, возникнут проблемы... А приглашать девушку в качестве грелки, как-то стыдно. Он ведь ни какой-нибудь царь Соломон или там Мао Цзэдун. Это ведь про него говорили, что мятежного старикашку грели своими голенькими телами верные ему хунвэйбинки...

   Да и не благородно это - подставлять девушку под возможный удар. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

   Наконец, уставшее сознание мало-помалу начало погружаться в то зыбкое состояние, которое предшествует засыпанию. Словно вы пересекаете невидимую демаркационную линию, границу между явью и сном. Кажется, он и вправду заснул. Но неглубоко он успевал удалиться в зону грез. Гром небесный все время возвращал его к реальности. Несколько раз просыпался и совершенно утратил представление о времени. Дождь по-прежнему продолжал хлестать, хотя и не так неистово. Ветер швырял пригоршни дождевых капель на оконные стекла.

  

   И тут, при очередной магниевой вспышке молнии, Егорову почудилась за окном медвежья страшная морда. Мохнатая голова, размером с котел и чудовищные оскаленные зубы. Николай Витальевич вздрогнул и инстинктивно, как ребенок, закрылся с головой одеялом. Видение было столь ужасным и вполне реалистичным, что впору было завыть от страха. Через маленькую щель между одеялом и подушкой Егоров выглянул наружу. Ничего. Он уже начал успокаиваться, как очередная вспышка опять высветила кошмарную морду. Теперь морда приблизилась вплотную к раме окна так, что черный звериный нос расплющился о стекло- об эту столь ненадежную преграду.

  

   Длинные острые когти с жутким визгом царапнули стекло и с треском прошлись по наличнику окна. И, наконец, хрупкого стекла коснулись огромные белые зубы. С чудовищных клыков стекала тягучая слюна. Безобразная голова повернулась в анфас и стал виден огромный заросший коричневой шерстью горб, примерно там, где голова соединяется с туловищем. Не было сомнений, за окном стоял медведь- матерый, огромного роста. Горбатое чудовище утробно рыкнуло - стекла задребезжали. Егоров облился холодным и липким потом. Ему теперь было не просто страшно. Ужас крепко держал его ледяными лапами, как чудовище в кошмарном сне.

  

   И еще это было похоже на ожившие детские страхи. Помнится, в детстве он боялся медведя на деревянной, липовой ноге, о котором писалось в сказке. Название книжки он не знал, зато в памяти навсегда запечатлелись отчетливые картины былого, яркие воспоминания, как они с сестрой, такой же малолетней, как и он, сидели на печке и слушали сказки, которые читала им баба Варвара. Бабушка по отцовской линии. За маленьким окном мела метель, выл ветер, и казалось, что вот-вот раздадутся крахмально-хрустящие шаги по снегу, и в окно заглянет медведь. Или начнет ломиться в дверь. Медведь будет рычать и скрипеть деревянным, вырезанным из липы протезом...

  

   Егоров снова выглянул из-под одеяла и увидел удаляющуюся косматую фигуру. Медведь шел на задних лапах, как человек, довольно сильно припадая на одну сторону. Ударила долгоживущая молния, и Егоров отчетливо увидел, что у медведя была только одна нога. К обрубку другой ноги умело был прилажен деревянный протез. Как у Джона Сильвера. Медведь на липовой ноге! Николай Витальевич почувствовал предобморочное состояние. Последней здравой мыслью угасающего разума был недоуменный вопрос, неизвестно кому заданный:

   - Как же я могу видеть идущего по земле медведя, не подходя к окну, если номер мой находится на втором этаже?!

  

   В это время за спиной с противным скрипом и скрежетом открылась дверца шкафа. Егоров, словно подброшенный пружиной, совершил молниеносный разворот на постели. Сонные мурашки страха, еще не успевшие притихнуть, новой волной пробежали по телу. Из темной глыбы шкафа, из черного его нутра отчетливо виднелась белеющая рука скелета. Две лучевые кости шаркали о стенку, а длинные фаланги пальцев царапали дверцу, пытаясь, наверное, ее закрыть. Егорова бил озноб и не столько страха уже, сколько злости. Эти кошмары, достойные дешевого фильма ужасов, его достали! Надо встать, заорать что есть силы, включить свет - и все кончится. При ярком свете вся нечисть моментально улетучится. И надо, наконец, дать сигнал агентам прикрытия! Потом подумалось трезво: какой сигнал? Чего паникуешь. Ведь ничего же не случилось... Пока не случилось... но явно что-то затевается. Своим парапсихологическим чутьем он явно ощущает психическое давление на свой мозг. Некие силы хотят его запугать. И надо признаться, им это удалось...

  

   Егоров сунул дрожащую руку под подушку, нащупал удлиненную коробочку рации, включил ее, как учил майор Бузырев, но рация была мертва. Даже шипения не слышалось, ни треска атмосферных помех. "Ну вот, аппарат испортил! - чуть не плача, возроптал измученный постоялец. - Нужно было держать его во внутреннем кармане, а не класть в наружный карман плаща. И не таскаться под дождем. Ничего, управление заплатит, они мне за все заплатят - сделали из меня подопытного кролика. Я тут жизнью рискую, а они там, в номерах, валяются. С бабами..."

  

   Когда отчаяние постояльца достигло предела, в замочной скважине двери заскрежетал ключ. Егоров сжал коробку рации, как рукоять пистолета, и направил аппарат на дверь, будто и вправду в руке у него было грозное оружие. "Сволочи!- выругался про себя Николай Витальевич, - ведь просил же дать пистолет!.."

   Дверь номера распахнулась. Яркий свет из коридора упал на пол прихожей, осветил комнату и черную фигуру в проеме...

  

   Черная фигура, явно стараясь не шуметь, на цыпочках шагнула в прихожую, закрыла дверь и сразу же споткнулась об оставленные ботинки Егорова. "Черт!"- выругался негромко пришелец.

   - Кто здесь!- заорал парализованный страхом сыщик-парапсихолог, замахиваясь бесполезной рацией, словно хотел метнуть гранату.

   - А-а, вы не спите,- сказал вошедший и включил верхний свет. Был он в мокром плаще и шляпе с обвислыми от сырости полями.- Добрый вечер... вернее, уже ночь... извините, что побеспокоил. А вы, если не ошибаюсь, новый постоялец?

   Насчет Егорова, лежащего в постели, ошибиться было трудно, а вот среди ночи входящий в комнату человек мог вызвать какие угодно подозрения. Но Николай Витальевич почувствовал, как с плеч с грохотом свалилась стопудовая гиря пережитого кошмара. Конечно же, это был старожил номера, человек, раньше него поселившийся.

   - Будем знакомы, меня зовут Лев Федорович,- представился явившийся из мрака ночи,- можно просто Лёва.

  

   Незнакомец и вправду имел вид человека, которого до старости зовут уменьшительным именем. Что-то незащищенное было в его полном лице и выпяченном животе и опущенных вдоль тела руках. Весь он светился доброжелательностью и открытостью к людям и вообще ко всякой живой твари, словно не подозревал, что существуют клыки и когти, пистолеты и летающие кулаки.

   Егоров в ответ назвал свое имя-отчество, и они тепло кивнули друг другу. Оба постояльца оказались примерно одного возраста, только Лев Федорович, в отличие от худощавого Егорова, был несколько грузен, налит по макушку той нездоровой полнотой, что характерна для людей, ведущих малоподвижный, сидячий образ жизни. Когда он, кряхтя, наклонился, чтобы снять промокшие ботинки, в животе у него громко булькнуло, словно в бурдюке с вином, и комнату моментально заполнил крепкий коньячно-мужской запах. "Удивительная гроза,- кряхтя, докладывал Лев Федорович довольным голосом,- промок до нитки". Оставляя повсюду мокрые следы, запоздавший постоялец кое-как разделся и сразу улегся в постель - не умываясь на ночь и не чистя зубы. Свет, конечно, он забыл выключить, и теперь надо было кому-нибудь вставать.

   Егоров вспомнил о прячущемся скелете в шкафу, поглядел туда и беззвучно рассмеялся: то, что он принял за костлявую руку, на самом деле была всего лишь деревянная вешалка. Плечом она касалась открытой дверцы, а то, что перепуганный постоялец принимал за пальцы, были светлыми полосами текстуры дверцы. В темноте все это слилось в костлявую руку.

   Николай Витальевич спрятал рацию, поднялся с кровати, сходил в туалет и, облегченный, потушил верхний свет. Быстро пересек погруженный в темноту номер, нырнул под теплое одеяло. Лев Федорович, кряхтя, включил ночник, висевший у изголовья его кровати.

   - Вы не возражаете, если будет гореть свет?- формально спросил он разрешение у собрата по номеру. По тону голоса угадывалось, что возражения не будут приняты. Тут Лёва оказался неожиданно тверд. Старожил чувствовал себя здесь в некотором роде хозяином, а недавно вселившегося Егорова считает квартирантом. Все же "хозяин" понял, что перегибает и снизошел до объяснений:- Не могу уснуть в темной комнате. У меня мракофобия... с детства. А в этом проклятом городе она внезапно обострилась...

   Егоров горячо поддержал причуду соседа и даже мысленно отругал себя за то, что сам не догадался спать при свете ночника. Сила привычки.

   - А вы откуда будете?

   - Из славного города Пензы... Дорогие Пензяки!.. так приветствуют нас на первое мая. Ха-ха-ха... Юные пензенята, в борьбе за дело...

   - А я из Саратова.

   - А-а, Саратов. Огней так много золотых на улицах Саратова. Парней так много холостых, а я люблю женатого... ха-ха-хе...

   - В командировке?- продолжил тактичный допрос опер.

   - По личным делам. Да вам-то что за дело... Ох, простите! Нервы что-то расшатались. Я собираю материал для диссертации... Вы заметили, что здесь какая-то гнетущая аура?

   - Где это здесь?

   - Да вообще в городе, и особенно в этой гостинице... Прямо давит на мозг. И кошмары все какие-то снятся. Я тут дотягиваю неделю, прямо весь измучился. Уеду я, наверное, уеду... Спокойной ночи...

   Прежде чем окончательно улечься, квартирант спросил у хозяина, не видел ли он каких-нибудь животных, бродящих возле отеля? Человек, боящийся темноты, ответил, что кроме пьяного, который обнимался с деревом, никого по дороге не встретил. Егоров блаженно расслабился. Пришла спасительная мысль, что его расшатанные нервы, которые он так кстати подлечит у доктора Понайротова, дают о себе знать все явственнее. Но в данном случае он сам виноват: не надо было пить спиртное, не надо было нагнетать страха, не надо...

   Он уснул, уснул окончательно, так крепко, что его уже не мог разбудить ни раскаты грома, ни горевший свет, ни даже могучий храп сторожила, храп, от которого дрожали стены и позванивал стакан, надетый на горлышко графина с водой.

  

  

   ГЛАВА 4

  

   Проснувшись утром, Егоров никак не мог понять, где находится, как бывает после долгой пьянки. Это тем более странно, что пил он самую малость. Но факт был налицо: он с трудом въехал в ситуацию. Ну да, он же в командировке. Участвует в секретной операции под идиотским названием "Черная дыра". А заодно пройдет курс лечения у чудо-доктора Понайротова. Все должно быть реалистично. Хотя подлечить нервишки не помешает из чисто практических соображений.

   Егоров сел, опустил ноги на пол. Понизу откуда-то тянуло холодом. Он с недовольством оглядел скудное свое пристанище. Вчерашний сосед опять куда-то испарился. Наверное, снова пошел собирать материал для диссертации. Вчера, очевидно, не добрал.

   Машинально он пошарил ногой, чтобы найти тапочки, но их, разумеется, не было. Пришлось вставить босые ноги в холодные ботинки.

   - А, черт! - Егоров встал, довольно вяло сделал пару гимнастических упражнений. Третьим упражнением он пренебрег, его заинтересовала картина, висевшая на стене.

  

   В рамке под стеклом была копия "Дождь в дубовом лесу" Шишкина. Господи, совпадение какое! Такая же точно картина, писанная маслом, висела у них в старом доме. Дед её нарисовал, еще, кажется, до войны. Жаль, потом она куда-то запропастилась. У ней еще рамочка была интересная - в углублении рамки были вставлены камешки, речная галька. Эта картина всегда нравилась маленькому Николке.

  

   И теперь взрослый Николай Витальевич стоял перед картиной из детства и, казалось, чего-то ждал. Как человек, который стоит на переезде, мерно раздаются звоночки из будки, а мимо с грохотом проносится состав длинною в жизнь. Мелькают окна, а там картинки из прошлого. Так вся жизнь пронеслась у него перед глазами.

   К чему бы это совпадение? К чему, к чему, критически сказал себе Егоров. Шишкин популярный в народе художник, вот и...

   Лезть под душ не хотелось, и он просто растер спину и грудь влажным полотенцем, вытерся сухим. Бритьё можно было тоже пропустить. "Каждый день бриться - тунеядцем станешь", как говаривала одна из героинь Татьяны Дорониной. Сейчас, между прочим, никто этого тонкого юмора не понимает (вот вы ведь не поняли? то-то же). А вот одеколончиком освежиться не помешает. Егоров оделся, повязал галстук. Ну всё, теперь он готов к употреблению. Он уже чувствовал, как раскрываются "чакры", так он в шутку называл приход своего знаменитого исследовательского вдохновения. День обещал быть плодотворным.

   И тут в дверь номера постучали. Вошла горничная с плетеной корзинкой для бумажного мусора.

   - Вы уже уходите? - спросила горничная.

   - Ухожу, - ответил постоялец. - а вы с уборкой?

   - Нет, пока только мусор соберу.

   - У нас, вроде, чисто... Да, кстати, посмотрите, пожалуйста, что можно сделать с дверцей шкафа. Не закрывается!..

   Горничная двинулась к шкафу, на ходу доставая из корзинки бумажку, из тех, что почище. Скрутила ее жгутом. Затем так же молча притиснула дверцу шкафа. Укоризненно глядя на клиента, дескать, неужто сами не могли догадаться, величественная дева направилась к выходу.

   - Простите,- остановил ее Егоров,- вы откуда взяли бумажку?

   - Отсюда,- ответила горничная, поднося клиенту под самый его любопытный нос корзинку с мусором.

   - Ага...- задумчиво сказал постоялец, схватив себя за подбородок.- Значит, вы часто так делаете... (А про себя докончил: "Вот как бумага Толмачева из 28-го номера попала в мой, 25-й!.. Все просто, как апельсин. Никаких тайн Мадридского двора тут нет.)

   - А что такого, вы разве в претензии? - обиженно произнесла горничная, кося глазом.

   И тут Егоров вдруг понял, что глаз у женщины вовсе не косит, он был живой и проворно бегал по сторонам, а вот другой, который он вначале принял за нормальный, смотрящий прямо, неподвижный, мертвый, оказывается, был стеклянным. На какой-то ужасный миг Егорову почудилось, что перед ним стоит не женщина, а замаскированный под женщину андроид, у которого заклинило один глаз. И сейчас он, обиженный, презрев три азимовских закона роботехники, наденет на голову мусорную корзину привередливому клиенту и начнет его душить своими мощными руками-манипуляторами.

   - Что вы, нет!- вскричал постоялец, чтобы оправдаться,- я удивился, как вы ловко... Все просто, как банан... Вы расторопная и... симпатичная...

   Горничная, наконец, поняла, что с ней заигрывают. Ее лицо андроида стало растягиваться вширь, а потом треснуло кривоватой улыбкой. Женщина кокетливо поправила свою прическу и приподняла ладонями увесистые груди.

   - Я к вам приду попозже, сделать уборку,- доложилась она и исчезла из номера, сверкнув на прощание стеклянным глазом.

  

  

   Чтобы позавтракать, Егоров заглянул в ресторан, сонный, еще только открывающийся. Расстилая чистую скатерть, которая упрямо топорщилась жестяными крахмальными складками, официант доложил:

   - У нас сегодня яичный день. Можем предложить: яйца крутые, яйца всмятку, яйца в мешочке, яйцо под майонезом, яйца индюшачьи...

   - Индюшачьи?- заинтересовался Егоров, устраиваясь за столом.- Какого пола: мужского или женского?

   - Ну, разумеется... Впрочем, сейчас спрошу...

   - Не надо,- клиент нетерпеливо шаркнул подошвами.- Дальше.

   - Глазунья...

   - О! омлет можно?

   - Вот омлета как раз нет.

   - Голубчик, ну это же совсем просто. Скажите повару, пусть возьмет те же самые два сырых яйца и полстакана молока... Все это размешать... И пусть поджарит с двух сторон! А то я боюсь этой куриной чумы...

   - Хорошо, я поговорю с поваром, может, он согласится... Что будем пить? Может быть, вина?..

   - А вот пить мы как раз ничего не будем.

   - Вы предпочитаете сухой мартини?

   - Нет, я бросил пить, дорогой вы мой...

   - Жаль. У нас большой выбор: виски "Джони Уокер", херес, коктейль "Кровавая Мэри".. Коктейль "Нюра"- тоже кровавая, но в другом роде- из сладких.

   Официант всем видом давал понять, что повар станет сговорчивее, если клиент закажет выпивку.

   - Хорошо, уговорили, несите "Кровавую Мэри".

   На завтрак ему подали сухой и плоский омлет в каких-то странных пятнах, с ободранными, как у старинной рукописи, краями и бокал с томатным соком, пахнущим водкой. Егоров взял вилку и такой же никелированный блестящий нож, холодный от утренней росы, с их помощью он отрезал суховатый кусочек омлета и стал его жевать. Да, это был действительно кусок рукописи, может быть, пропавшего писателя Толмачева, кусок несоленый, стерильный.

  

   "Ведь вот гадость какая, - подумал Егоров, - в детстве, когда можно было объедаться недожаренными яйцами, без риска заразиться чумой, - не ели! Требовали поджарить с двух сторон. А ведь бабушка подавала на завтрак такую яичницу, восхитительно пахнувшую, из яиц, взятых только что из-под курицы. Яичница с розовыми кусочками сала, с аккуратными, неповрежденными глазками: тронешь их вилкой - и желток расплывался... Так ведь капризничали: жидкое! А если еще попадался недожаренный белок - вообще забастовка: не хотим есть сопли!..

  

   Егорову так захотелось отведать той, навсегда ушедшей в прошлое, яичницы с полужидкими желтками, остатки которых надо подбирать со сковородки кусочком мягкого черного хлеба, что аж скулы свело судорогой. Он запил из бокала разжеванный, но не проглоченный кусок омлета. "Кровая Мэри" была напитком сложным, хитроумной послойной конструкции. Наверху находился слой легкой водки, потом шла полоска томатного сока, ниже осела маслянистая прослойка самогона, и, наконец, уже до самого дна, опять клубились красно-бурые хлопья томатного сока. Короче, выпивка и закуска в одном флаконе, то есть бокале.

   Выпивка ему помогла. Настроение улучшилось. Чакры раскрылись еще шире.

   Официант забрал у него грязную тарелку и тактично вытер стол, пока клиент держал на весу бокал.

   - Говорят, у вас тут люди пропадают,- небрежно сказал Егоров парню, проворно убиравшему его стол.

   - С чего это вы взяли?- официант глянул мельком тоже как бы равнодушно, но было видно, что вопрос вызвал у него какие-то подозрения.

   - Ну, так... слухи циркулируют...- стал импровизировать Егоров.

   - Я ничего такого не слышал...- пожал плечами молодой человек. - вообще, у меня другие интересы.

   - Вот как? - без всякого интереса сказал Николай Витальевич.

   - Да, я стихи пишу.

   - О! а вот это уже любопытно. Почитайте.

   - Ну, раз вы настаиваете Вот стих, например, называется "Песня".

   И официант неожиданно затянул, как поп с амвона:

  

   "Пришел сон из семи сел.

   Пришла лень из семи деревень.

   Собирались лечь, да простыла печь.

   Окна смотрят на север.

   Сторожит у ручья скирда ничья,

   и большак развезло, хоть бери весло.

   Уронил подсолнух башку на стебель..."

  

   Кое-кто из постояльцев со смешками оглянулся на декламирующего официанта. Где-то в посудомойне со звоном упала на пол и разбилась тарелка. И чей-то противный голос что-то прокричал.

   - Видите, какая у нас обстановка?- сказал официант.- Без культуры здесь опошлишься и пропадешь.

   - Это хорошо, что вы культуры держитесь,- похвалил клиент официанта.- Сейчас это большая редкость. Хорошие стихи. Бродский под ними с удовольствием бы подписался.

   Официант покраснел. Егоров допил "Кровавую Мэри", заплатил по счету, поблагодарил за литературный завтрак и вышел на свежий воздух.

  

   * * *

  

   Солнце уже вовсю блистало над миром, решительно разогнав ночные страхи. После грозы воздух был чист и свеж, влажность едва ощущалась. Город, дыша полной грудью, радостно шумел в предвкушении нового делового дня.

  

   Егоров бодро шагал вниз по желтой стороне проспекта Великих Начинаний, местами рассеченного фиолетовыми тенями, тянущимися от деревьев. Дальний конец Великих Начинаний тонул в голубой утренней дымке. Николай Витальевич любил такую перспективу, туманную даль, которая скрывает все загадки мира. В том числе и загадки, ради которых сотрудник МУРа Н. В. Егоров прибыл в этот провинциальный город. И пока что, надо признать, практически не продвинулся в их разгадке, а ведь прошли уже сутки.

  

   Егоров вышел на набережную и у чугунного парапета сразу увидел куратора, с которым встречался вчера. Майор Бузырев из местного УФСБ, ответственный за операцию "Черная дыра", был одет в штатское, делавшее его похожим на обывателя, а вовсе не на романтического героя шпионских боевиков.

   Кратко поздоровались и сразу перешли к делу.

   -- Пропавшие, художник и писатель, приезжали на прием к нашему светиле, Понайротову, - сообщил майор ФСБ. - Надеялись у него восстановить нервишки, расшатанные столичной богемной жизнью...

   - Странно, - пробормотал Егоров, словно делая для себя пометку в невидимом блокноте.

   - Что именно?

   - А то, что пропавшие оба - представители так называемого мира искусства.

   - Да, мы на это тоже обратили внимание, но никаких разумных объяснений этому не нашли. Может, просто совпадение. Хотя лично я не очень-то верю в случайности подобного рода...

   - Скажите, почему вы уверены, что в отеле происходит чертовщина, а не обычная уголовщина?

  

   - Потому что мы держим этот отель, впрочем, не только этот, держим под столь крепким оперативным колпаком, что даже мышка без документов там не поселится, не войдет и не выйдет. Весь персонал, от швейцаров, официантов и до управляющего гостиницы, наши нештатные информаторы.

   - Хм, как у Мюллера под колпаком, - усмехнулся Егоров.

   - Круче. Там безвылазно сидит группа прикрытия, которая по вашему сигналу...

  

   - Кстати, про сигнал, рация ни черта не работает... правда, я её намочил... в ту нашу с вами встречу шел дождь.

   - Испорченную рацию отдадите горничной. А это возьмите взамен.

   Бузырев протянул Егорову прибор, похожий на электронные часы. - Наденьте на руку и не снимайте. Там кнопочка, если что, нажимайте и говорите...

  

   - Это какой горничной отдать? - сказал Егоров, надевая на руку 'часы', браслет легко растягивался.

   - Той, у которой стеклянный глаз. Кстати, хороший оптический прибор - ведет фото и видеосъемку.

   - Поразительно. В самом деле, андроид.

   - Но-но, без оскорблений. Клара наш опытный сотрудник.

   - Ну, хорошо, какие вводные данные вы и ваша контора можете еще мне сообщить по объектам поиска?

   - В день исчезновения, вернее, в ночь, писатель и художник собрались в номере у Толмачева...

   - Как следует поддали... - пошутил Николай Витальевич.

  

   Фээсбешник не поддержал шутку экстрасенса, достал пачку "Мальборо", закурил.

   Увидев сигареты, Егорова охватило острое желание закурить. Бузырев заметил этот жадный взгляд и протянул пачку коллеге.

   - Благодарю, бросил, - сказал Николай Витальевич, проглатывая сухой комок в горле.

   Бузырев сунул пачку в карман и продолжил:

   - При осмотре номера, кстати, закрытого на ключ изнутри, никаких бутылок из-под спиртного не было найдено. И следов наркотиков тоже. Чаёвничали, это да... И распевали песни. Даже из соседних номеров жаловались.

  

   - Простите, вы сказали, они пели?

   - Да и довольно долго.

   - А что они пели, не знаете случайно?

   - Жалобщики говорили, что не "Подмосковные вечера"... а что-то иностранное, скорее, восточное, заунывное... похожее на молитву...

   - Может, мантру?

   - Что?

   - Так медитируют. Один из эффективнейших способов медитации - распевание мантры. Например: "Ом мани падме хум".

  

   Бузырев обернулся лицом к реке, облокотился на чугунный парапет набережной. Вниз по течению неспешно проплывал двухпалубный трамвайчик.

   - "Ом мани падме хум", повторил Бузырев. - Что это значит?

   - Это, вероятно, одна из самых известных мантр в буддизме Махаяны, - начал объяснять Егоров. - Зачастую её буквально переводят как "О! Жемчужина в цветке лотоса!" Мантра в особенности ассоциируется с Шадакшари - воплощением Авалокитешвары и имеет глубокий сакральный смысл.

  

   - Я, смотрю, вы подкованный товарищ,- похвалил контрразведчик.

   - Да, так... немного увлекался буддизмом.

   - Ну и как же переводится сия мантра?

   - Сама мантра олицетворяет собой чистоту тела, речей и разума Будды. Слово "мани" - "жемчужина"- соотносится с альтруистическим стремлением к просветлению, состраданием и любовью. Третье слово - "падме"- "цветок лотоса"- соотносится с мудростью. Четвёртое слово - "хум"- олицетворяет неделимость практики, метода и мудрости.

  

   - Мудрено...- почесал затылок фээсбешник.

   Николай Витальевич, почувствовав себя немного гуру, посвящающего ученика в тайны буддизма, с удовольствие закончил буддистский ликбез:

   - Традиционно эта мантра широко и часто цитируется тибетскими буддистами, так как, по их мнению, помогает пробудить природу Будды, которая, согласно Уттаратантре, содержится во всех созданиях.

   - Во всех созданиях...- пробормотал Бузырев.- А что означает первое слово?

   - Какое?

   - Ну, это - "Ом"...

   Николай Витальевич усмехнулся:

   - Это не слово, это восклицание, типа О! Хотя это не просто восклицание, это особый вибрирующий звук, очень глубокий. "Ом" и "Хум" сливаются в глубокий звук, от которого резонирует все тело... Черт побери!

  

   - Что такое? - встревожился Бузырев

   - А то, что существуют апокрифические легенды, утверждающие, что если эту мантру долго петь, причем, так, чтобы возникли эти особые вибрации, да если еще выпить типа отвара мухоморов или того же пейота съесть,- то можно таким способом растворить свое тело и слиться с Буддой.

  

   - Ну, вот мы и приехали,- сказал фээсбэшник, закуривая вторую сигарету.- Как мне прикажете докладывать начальству? Что исчезнувшие граждане приняли на грудь, обожрались мухоморов, спели мантру и - фьють! Перенеслись в нирвану?

   - Ну, не знаю...- вздохнул Егоров.- Это ж мы так обсуждали, в порядке бреда. Гипотеза должна быть достаточно безумной, чтобы быть верной. Учитывая необычные обстоятельства исчезновения... Подобное объясняем подобным.

   - Клин вышибают клином. Ну что ж...- подвел итог контрразведчик,- мозговой штурм, хотя и не дал практических результатов, но кое-что, кое-что все-таки высветил... Вы молодец, Николай Витальевич. Мне будет приятно с вами работать.

   - Мне тоже.

   - Вы сейчас куда?

   - Поеду в клинику Понайротова, надо проверить все контакты Пикура и Толмачева.

   - Ну, что ж, желаю удачи. Будут результаты, сообщите.

   Они попрощались и разошлись.

  

   Бузырев уже уходил быстрым шагом с места конспиративной встречи, когда Егоров хлопнул себя по лбу, вспомнив про бумажку с изречением на латыни и рожицей. Он окликнул контрразведчика, потом сам догнал его, на ходу вынимая из кармана брюк скрученную бумажку.

   - Вот, это я обнаружил у себя в номере,- сказал он слегка запыхавшимся голосом.- Проверьте ее, на всякий случай надо сличить с почерком Толмачева...

   Бузырев прочел содержание писульки, уделил внимание и рожице. Выслушав от парапсихолога перевод записки и комментарий к ней, фээсбэшник отнесся к сомнительному "вещдоку" со всей серьезностью. Поблагодарил, еще раз крепко пожал руку. Егоров встречей остался доволен.

  

   Направляясь к остановке автобуса, чтобы ехать в клинику, Егоров так погрузился в размышления над фактами, которые сообщил Бузырев, что чуть не попал под машину, когда попытался перейти улицу в неположенном месте. Перед ним как вкопанный встал черный джип. Из кабины вышел мужчина в костюме, белой рубашке, при галстуке.

   Егоров лихорадочно стал припоминать приёмы джиу-джитсу, если мужчина проявит агрессию.

   - Товарищ Егоров? Николай Витальевич? - сказал человек, подходя и доставая из кармана удостоверение. Раскрыл его. - Я следователь прокуратуры Гладышев. Прошу сесть в машину.

   - А в чем дело? Вы знаете, кто я такой?

   - Знаем. Однако у Прокуратуры имеются к вам ряд вопросов.

  

  

   ГЛАВА 5

  

   - Даже как-то странно, что меня задержали, - сказал Егоров, когда они сели в машину и поехали.

   - Это не задержание, а приглашение, - добродушно ответил следователь Прокуратуры.

   - Приглашение на казнь, - вымучено пошутил Николай Витальевич.

   - Ну, уж скажете... сначала следствие, затем суд, а уж потом... - тоже, наверное, пошутил следователь. Он вел машину, не отвлекаясь, сосредоточенно глядя на дорогу.

   - Да это я так, к слову, - махнул рукой Егоров. - Роман такой есть у Набокова - 'Приглашение на казнь'.

   - А-а-а, вы в этом смысле... Жаль, у меня нет времени читать художественную литературу. В основном читаю протоколы.

   Тут они по крутой дуге въехали на парковку перед помпезным зданием Прокуратуры. Согбенные кариатиды поддерживали бетонный козырек над массивными дубовыми дверями.

   Кабинет Гладышева был на втором этаже.

  

   - Присаживайтесь, - Гладышев указал на стул перед рабочим столом и сам занял свое место по ту сторону. Из ящика стола достал папочку, открыл ее, что-то прочел, что-то черканул ручкой.

   Егоров, разглядывая следователя, отметил, что добродушие его напускное, а внутри несгибаемый моральный стержень. Еще у молодого следователя была видна ранняя лысина, слегка прикрытая жидкими кудряшками. Широкий рот был несколько великоват для вытянутого лица.

  

   Следователь открыл второй ящик стола, щелкнул клавишей магнитофона, поправил микрофон на столе и посмотрел на приглашенного цепким взглядом.

   - Ну-с, начнем, пожалуй. Итак, я следователь прокуратуры Гладышев Андрей Андреевич буду задавать вопросы вам, а вы должны отвечать честно и без утайки. Ваше имя, место работы, звание, должность?

   - Егоров, Николай Витальевич, майор полиции МУРа, ОБП, здесь работаю под патронажем местного ФСБ, в качестве...э..э.. эксперта, что ли, или экстрасенса, ну как-то так...

  

   - Понятно, - Гладышев закрыл папку и прижал её ладонями с короткими крепкими пальцами. - Скажите, Николай Витальевич, вам знакома девушка по имени Анна... впрочем, все ее зовут Нюра?

   - Сегодня утром, за завтраком, мне предлагали, кроме прочего, сладкий коктейль Кровавая Нюра, но я отказался.

   - Советую вам не шутить, дело серьёзное. Анна Сорокина, 19-ти лет, пропала, как говорится, без вести, исчезла, и найти её нигде не удается. Мать девушки беспокоится, сделала заявку в полицию. Есть подозрение, что Анну изнасиловали и убили. Поэтому дело передали нам, в прокуратуру.

  

   - Ну, а я-то здесь при чем? - резонно заметил приглашенный.

   - Ночной портье, Эльвира Шахназарова видела вас, разговаривающего с этой девушкой в холле гостиницы. Портье слышала, как вы договаривались о цене, но, видимо, не договорились, ушли к себе в номер.

  

   - Так и есть, я не отрицаю, что ШУТИЛ с девушкой, но ни о какой цене не договаривался. Эта молодая путана огласила прейскурант на свое тело, так сказать.... Но я вообще не имел намерения вступать с ней в какие-либо отношения. С моей стороны это была дурацкая бравада... Я был выпивши и решил поболтать с красивой девушкой...

  

   - Значит, вы не отрицаете, что находили девушку красивой?

   - Не отрицаю. Но что из этого следует?

   - Из этого следует, что ночью у вас разыгрался аппетит, скажем так, сексуального свойства. И вы позвонили по внутреннему телефону Эльвире Фаридовне, чтобы она пригласила к вам в номер ту самую девушку...

   - А вот это враньё! Никому я не звонил...

   - Но Эльвира Фаридовна...

  

   - Да к черту вашу Эльвиру!! Эту соглядатайшу.... - сорвался Егоров, но быстро взял себя в руки. - Простите... Ладно, скажу честно, была такая мысль - позвонить. Но не в том смысле, каком мне э-э... инкриминируют. Была гроза и настроение какое-то подавленное, разная чертовщина лезла в голову. И этот грохот с молниями ... я просто хотел человеческого присутствия, тепла, что ли...

  

   Широкий рот следователя еще шире растянулся в ухмылке.

   - Понимаете, - продолжил исповедь Егоров, - я с детства боюсь грозы. Фобия такая. Ну и подумал, может позвонить? Но это была только мысль, но не действие. Потом пришел сосед по номеру. Перекинулись парой слов. Он быстро захрапел и я тоже уснул.

   - Как долго сосед отсутствовал?

   - Ну, не помню, несколько часов.

   - То есть несколько часов вы были один в номере?

   - Ну да, он где-то загулял, пришел поздно, среди ночи, испуская винные пары.

   - То есть у вас было достаточно времени для интимной связи?

   - Время было, но связи не было.

  

   - Ясно, - следователь слегка хлопнул ладонями по столу. - Но всё же признайтесь, куда вы спрятали труп?

   У Егорова похолодела спина. Неужели он попал к тому типу следователя, который нагло и бессовестно колет подозреваемых, добиваясь признания даже путем самооговора. С карьеристами это бывает. Значит, Егоров ошибся: у следователя был несгибаемый стержень, но не моральный, а карьеристский.

  

   - Послушайте, Гладышев, Андрей Андреевич, мы с вами в какой-то степени коллеги. Я тоже умею брать на понт преступников, когда они тепленькие... Иногда это срабатывает. Но есть же какие-то рамки... приличия что ли...

   - Повторяю вопрос... - жестко заговорил следак.

   - Больше ничего отвечать не буду без адвоката. - Егоров встал, - выписывайте пропуск мне на выход.

  

   - К сожалению, я вынужден вас задержать. - Следователь нажал под столешницей кнопку. Где-то в дежурной части заверещал звонок.

   Николай Витальевич поднял руку, нажал кнопку на 'часах'. - Вызываю группу поддержки!

   'Лейтенант Кравцов на связи', - раздался слегка искаженный голос из устройства на руке Егорова. - Что случилось, Николай Витальевич?

   - Меня незаконно задерживают в Прокуратуре, предъявляя абсурдные обвинения в убийстве.

   '- Фамилия следователя?'

   - Гладышев Андрей Андреевич.

   '- Сейчас мы с ним свяжемся, подождите пару минут'.

   - Это что у вас, передатчик? - спросил следователь прокуратуры, указывая на прибор Егорова.

   - Не только, - ответил задерживаемый, - он еще и записывает весь наш с вами разговор.

  

   В комнату зашел рядовой полицейский. - Вызывали, Андрей Андреевич?

   - Погоди... впрочем, свободен. Полицейский вышел.

   Телефон на столе следователя звякнул, а потом затрезвонил. Следак снял трубку.

  

   - Прокуратура. Гладышев слушает. Так... так... А если... понял. Но ведь... и свидетельские показания в том числе. Так. Отрицает? Ну, тогда... Всё понял. - Положил трубку, исподлобья посмотрел на подозреваемого. Потом взял бумажку, нацарапал разрешение, подписался. Протянул пропуск Егорову. - Можете идти. Но я вынужден взять с вас подписку о невыезде. Мы еще поборемся.

  

   Следователь выложил на стол официальный бланк. Егоров поставил подпись и вышел из кабинета.

  

  

   ГЛАВА 6

  

   ... был уж на автобусной остановке. До санатория "Подснежник", где практиковал доктор Понайротов, надо было ехать на автобусе N 12, до остановки, которая так и называлась- "Санаторий". Егоров опустился на длинную доску лавочки, до блеска отполированную чужими задницами. Народу было немного. Женщины были одеты в воздушные платья, мужчины - в легкие костюмы, тинэйджеры в футболки и шортики облачились: денечек ожидался жарким. Ждать автобуса пришлось долго. Чтобы сбить желание курить, Егоров достал из початого пакетика мятную подушечку "дирола", под еще крепкими зубами хрустнула корочка глазури, мятная сладость разлилась во рту, охладила нёбо.

  

   Впрочем, Николай Витальевич зря время не терял, ему есть о чем подумать и принять какие-то действия. Сначала он хотел прямо из прокуратуры вернуться в отель и разобраться с Эльвирой. Но потом решил не откладывать визит к доктору Панайротову. Тем не менее, проблема исчезновений людей не только не прояснилась, но и усложнилась с момента пропажи Анны Сорокиной. Хотя, может быть, рано они бьют тревогу. Мало ли куда могла уйти, уехать молодая девчонка без комплексов. Но больше всего раздражало Егорова, что его хваленая экстрасенсорная интуиция тупо молчит. Он не продвинулся в деле ни на миллиметр.

  

   Где же автобус? Наконец, когда практически истощился сладостный вкус жевательной резинки во рту Егорова, не говоря уже о его терпении, когда он уже готов был стрельнуть сигарету у соседа по лавке, курившего с таким смаком, с таким наслаждением,- из фата-морганы дальнего конца улицы, рыча дизелем, выплыл давно ожидаемый автобус. Большой, оранжевый как апельсин, он подкатил к остановке и с треском распахнул перед людьми все свои три двери.

  

   Сонная скука ожидания сейчас же сменилась судорожной суетой. Егоров за пять секунд переделал много дел: помог одной бабке подняться в салон, бортанул какого-то небритого, нагловатого субъекта, пытавшегося пролезть вне очереди, улыбнулся ближней и дальней дамочке, пропуская их вперед, и только потом вскочил на подножку сам. Легко взлетел он, словно сила и упругость молодости вновь к нему вернулась в полной мере.

  

   Астматически пыхтя и отдуваясь, автобус медленно набрал скорость и понесся по гладкому асфальту улицы. Николай Витальевич купил билет у разговорчивой, улыбчивой кондукторши, прошел в задний конец салона.

   Что-то мягкое ткнулось в его ногу. Оказалось, что это собака - чистокровная немецкая овчарка с классическим экстерьером. Она была настолько воспитана, что ехала без намордника. Собака тихо лежала на чисто вымытом резиновом покрытии пола, а тут решила проверить документы у нового пассажира. Аусвайс, по-видимому, оказался в порядке, соответствующим собачьим представлениям о благонадежности. Овчарка одобрительно взглянула снизу вверх на Егорова, выдохнула воздух через влажные черные ноздри и, успокоившись, положила морду на передние лапы.

  

   С ближайшего сидения откликнулся седеющий мужчина, одетый в камуфляжный охотничий костюм. Произнес сакраментальную и на удивление наивную фразу всех держателей четвероногих, зубастых друзей человека: "Она не кусается". Егоров улыбнулся, положил локти на горизонтальный поручень и стал смотреть в окно. Там мелькали, сменяя друг друга, названия баров, ресторанов, магазинов и всяких фирм.

  

   Автобус шел быстро, но его все равно обгоняли нетерпеливые и более резвые легковушки. И только одна машина - черный джип "Чероки"- скромно держалась сзади. Дышать угарными выхлопными газами старого дизельного автобусного двигателя, даже не пытаясь вырваться на оперативный простор, - это было весьма странно для Нового Наглого, скрывающегося сейчас за черными, непроницаемыми стеклами.

  

   Автобус свернул на другую улицу, и они поехали мимо городского парка, подминая тени старых лип распластавшиеся на асфальте чернильными кляксами. Странно медлительный джип свернул следом. В отношении внешности и намерений невидимого водителя можно было строить любые догадки, в том числе самые неприятные - уж не сам следователь Прокуратуры Гладышев решил проследить маршрут подозреваемого Егорова. А может и готовит силовой захват. Поди узнай, сколько человек сидят в машине.

  

   Пока ехали по городу, пассажиры все прибывали и прибывали, потом оживленной стала только высадка. Покинул автобус мужчина с собакой, которая сейчас же потянула хозяина к ближайшему фонарному столбу. Она долго терпела, теперь нужно было срочно отметиться. А черный джип все не решался на обгон.

  

   На окраинной остановке "Пролетарская" вышли практически все пролетарии и даже старушки, не говоря уже о симпатичных женщинах. Егоров остался в пустом громыхающем салоне один на один с кондукторшей.

   - Скоро ли доедем до санатория "Подснежник"?- нервно поинтересовался последний пассажир у билетного работника.

   - Сейчас будет "Нахаловка", а следующая остановка - санаторий,- беззаботно ответила дама, шею которой обременяла кожаная сумка со звонкой монетой.

  

   Егоров поблагодарил за информацию и, косясь на дорогу, убегающую в прошлое, уселся поблизости у окна. Ночные страхи вновь ожили, пробежали по салону, стуча коготками, обдав холодком затылок. Вскоре автобус и сопровождающий его "Чероки" выехали на загородное шоссе. В этом Николай Витальевич лично убедился, едва не вывихнув шею, оборачиваясь назад.

   - Не волнуйтесь,- успокаивающе сказала кондуктор, - мимо не проедите, "Подснежник"- конечная остановка.

   По мере того, как окраины города удалялись дальше и дальше, все шире и шире разворачивались просторы полей, с полосками и островками невспаханной земли, заросшей густой, пыльной травой и деревьями хвойных пород.

  

   Егоров посмотрел в окно. Проклятый джип крался по пятам. Впрочем, теперь он даже при всем желании не мог бы обогнать автобус. Они ехали по узкой лесной дороге - в темно-зеленом хвойном туннеле. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, жаркими пятнами падали на заросли папоротников. Эта игра света и тени создавали своеобразный стробоскопический эффект, который оказывал гипнотическое воздействие на сознание.

  

   Единственный пассажир склони голову на грудь, руки на колени, расслабился, приняв позу 'кучера'. Мысленным взором он попытался проникнуть в непроглядный салон джипа. Но проникновения не получилось. Его вдруг охватила странная слабость, он почувствовал себя на грани умственной и эмоциональной перегрузки. Егоров прекратил попытки, поняв, что может вызвать у себя лишь нервный припадок, который закончится обмороком. Это не было безумием, в полном смысле слова, не само безумие. Это лишь глубокое эхо, возможно, лишь отголосок безумия, такой же тихий, как взмах крыла летучей мыши в темной пещере. Он откинулся на сидении и вытер с висков выступивший пот.

  

   Деревья неожиданно разбежались в разные стороны. Они выехали на открытое место, метрах в ста виднелось двухэтажное здание с пристройками. Автобус остановился, кондуктор объявила о конечной остановке. Джип пропылил мимо и остановился у самого парадного входа санатория. А Егорову пришлось топать от остановки через площадку, покрытой потрескавшимися бетонными плитками. И все это время зловещий джип поджидал его, стоя неподвижно.

  

   Создавалось впечатление, что там внутри никого нет. Но они, несомненно, были. Кто-то же вел машину, не сама же она катилась... "Хоть бы одна зараза приехала со мной в санаторий",- досадливо подумал Николай Витальевич, озирая пустынные просторы и стену леса, прикрывающего тыл здания. Автобус развернулся у него за спиной и тотчас уехал, словно водитель и кондуктор хотели поскорее убраться из опасной зоны.

  

   И впрямь это была зона. Зона тишины. Не было слышно пения птиц и даже стрекота кузнечиков, а ведь как припекает! Егорову показалось, что он по-прежнему лежит в номере отеля и видит сон. Все его движения приобрели некую иллюзорность, свойственную галлюцинациям. И даже черная глыба лакированного металла и зеркального стекла ему стала вдруг почти не страшна. Когда он поравнялся с джипом, обе его передние дверцы разом открылись, словно надкрылки гигантского жука, собирающегося взлететь.

  

  

   ГЛАВА 7

  

   Из машины вышли мужчина и женщина, средних лет, хорошо одетые. Их жизнерадостные лица излучали несокрушимую энергию. Они отворили задние двери и, полунырнув в салон, стали вытаскивать из него, как из материнской утробы, на свет божий седое существо, состоящее из костлявых рук, ног и деревянных костылей. Машина, наконец, разродилась, исторгнув из себя старую женщину. Ее поставили на землю, закрепили на опорах и, взяв под локотки, повели к лестнице санатория.

  

   Егоров шел следом, так же как старушка-инвалид, не чувствую своих ног. "Ну вот мы и приехали, Берта Казимировна",- обращаясь к старушке, сказала женщина таким тоном, словно разговаривала с умственно ущербным ребенком. "Аккуратно довезли,- добавил мужчина глуховатым баском,- не растрясли".- "Спасибо вам, благодетели вы мои,- дрожащим тенорочком отозвалась бабуля на костылях, еле-еле их переставляя. "За квартиру не волнуйтесь,- опять сказала женщина,- мы присмотрим..."- "Точно присмотрим,- подтвердил мужчина.- Здесь вы быстро поправитесь, мы оплатили путевку за целый месяц, а там, если что - продлим..."-

  

   "Господи, дай вам Бог здоровья,- благодарила старушка. "Но документы надо сейчас подписать, мало ли что...- высказал трезвую мысль мужчина. "Конечно, конечно,- согласилась ведомая,- мне ведь уже 84 годика!"- "Тем более пора... лечиться,- добавила женщина,- а то вы все тянули да тянули..."- "Дай вам Бог здоровья за заботу..."

  

   Невесомую старушку легко приподняли и вознесли на верх парадной лестницы. Егоров резво забежал вперед и помог отворить тяжелую высокую дверь, словно это был вход в храм. В известном смысле так оно и было. В этой клинике врачи под руководством доктора Понайротова творили чудеса. Понайротов специализировался в области психиатрии, занимался неврозами. Его еще называли Фрейдом наших дней. По большому счету,- подумал Егоров,- они действительно благодетели, могли просто сунуть ее в бесплатную психушку. Но все равно мужчина и женщина чем-то ему не нравились.

  

   В вестибюле "храма Гиппократа" было прохладно. Старушку стали оформлять в "регистратуре", а Николай Витальевич остановил проходившую мимо сестру милосердия и осведомился о процедуре приема к знаменитому доктору. "Да, мне назначено..." Сестра велела подняться на второй этаж и ждать вызова у кабинета N 202.

  

   На межэтажной площадке висела стенгазета под названием "За здоровый секс". Егоров хмыкнул и поднялся еще на один марш лестницы.

   Коридор был длинным, как жизнь, и прямым, как стрела. Стены были выкрашены матовой акриловой краской в нейтральный серый цвет. Подвесной потолок был усеян светящимися точками светильников, как небо звездами. В конце длинного-предлинного коридора сияло дневным светом широкое окно. Несмотря на совокупность естественного и искусственного освещение, в коридоре царила какая-то полутьма, мрачноватая сумрачность. По обе стороны виднелись белые двери и одна из них, ничем от других не отличаясь, вела в приемную доктора Понайротова.

  

   "Какой человек! - подумал Егоров, присаживаясь на мягкий кожаный диванчик возле двери,- мог бы, кажется, иметь отдельную приемную, в отдельном коридоре, однако сидит в обычном помещении, как рядовой сотрудник. Вот пример отношения к почестям истинного ученого..." В ожидании приема пациент доктора Понайротова провалился в состояние, балансирующее на тончайшей грани между сном и явью. Ему даже показалось, что сознание отделилось от тела, что разум распустился, как цветок, как бывает только в те моменты, когда находишься в пространстве между всюду и здесь...

  

   Из состояния медитации его вывел лихой посвист и хрипловатый возглас рыночного грузчика: "Па-а-берегись!" Николай Витальевич мгновенно очнулся и судорожным движением подтянул ноги, давая дорогу быстрому экипажу.

   Эта была инвалидная коляска, необычно большая, в ней восседала давешняя старушка, остекленелыми глазами смотрела она вперед. На запятках экипажа стояли два санитара, похожие на ангелов-хранителей в своих белых халатах, полы которых от быстрого движения развивались, точно крылья.

  

   Троица пронеслась мимо сидящего Егорова и стала удаляться в сторону сияющего окна в конце коридора. Санитары синхронно отталкивались одной ногой от пола, разгоняя карету милосердия. Несмотря на скорость, они ехали долго-долго, их фигуры постепенно уменьшаясь в размерах, теряли четкие очертания. Казалось, они движутся по длинному тоннелю навстречу чудесному, все успокаивающему свету, который их старался поглотить. Так и запечатлелась эта картина в памяти Егорова навсегда- согбенная старушка-инвалид и по сторонам два ангела в белых одеждах. Они везли человеческую развалину туда, откуда уже не возвращаются.

  

   Появился еще один ангел в белой одежде - женщина, медсестра, приветливо улыбаясь. У сестры были крупные белые зубы, которые она охотно демонстрировала окружающим. Груди у нее тоже были большие и, наверное, такие же белые. Ее крепкое тело, затянутое в белый халат, излучало ту же мощную энергию жизни, которая била фонтаном из тех людей, что привезли старушку, получили от нее все, что им было нужно, и укатившие домой на своем джипе.

  

   Против ожидания медсестра повела Егорова совсем в другую комнату, дверь которой была на противоположной стороне коридора. "На инструктаж"- так выразилась гид в белом халате.

  

   Это было помещение приличных габаритов, что-то типа красного уголка или конференц-зала, какие раньше существовали в каждой уважающей себя советской организации. Ряды кресел, подиум, на коем возвышались трибуна и стол для президиума. Стены сплошь были увешаны стендами с какими-то диаграммами, но основное место в оформлении занимали фотографии. Указав на одну из них, с коричневатой патиной времени дагерротип, гид сообщила, что таковым это здание было в 1832 году, когда его построил архитектор Баумгартен.

  

   До 1917 из поколения в поколение здесь проживало семейство помещиков Нахлюевых, имевшее в 1860 году, в эпоху наивысшего расцвета имения, 450 крепостных душ обоего пола. После отмены крепостного права многие крестьяне покинули прилегающую к поместью деревню Нахлюевку и подались на заработки, кто в Санкт-Петербургскую губернию, кто в Москву. Вскоре, помыкавшись по белу свету, многие вернулись в родное гнездо и зажили там как прежде, словно никакого декрета о свободе не было.

  

   Давший своим детям обширное начальное образование с помощью французов-гувернеров и немки-воспитательницы, отослав их в Петербургский университет, выпустив, таким образом, в большой свет, владелец родового гнезда, помещик Ферапонт Лазаревич Нахлюев запил с тоски-одиночества: вокруг на сто верст ни одного образованного человека не было. Сначала пил сладкое шампанское, потом перешел на горькую. Наблюдая столь заразительный пример, крестьяне его тоже пристрастились к водочке, окончательно забросив свои и помещика дела. Жена, не вынеся скорбной жизни, бросила мужа (правда, ненадолго), переехала к своей кузине в соседнее имение, где мужики были набожны и непьющие.

  

   В 1887 году в имение приехал старший сын- Спиридон Нахлюев. Уставший к тому времени от высшего света и побывавший уже в Американских штатах, Спиридон Ферапонтович застал родовое гнездо в полнейшем упадке. Молодой помещик, опора престарелых отца и матери, рьяно взялся за дело. Организовал фермерское хозяйство по тому типу, которое он наблюдал в штате Айова. Из Европы была даже выписана механическая молотилка, которую, впрочем, так и не сумели запустить. Слишком уж мудрено, сказал местный кузнец, почесывая затылок.

  

   Сам молодой барин в технике ничего не смыслил, потому что учился в основном юриспруденции. Но все же изволил, в конце концов, взглянуть на аппарат самолично. Оказалось, что прислали механическое пианино. Кто-то где-то напутал: у нас или за границей- поди-ка разберись. Разбираться, разумеется, никто не стал, и под веселую песню за работу взялись старым русским способом- вручную. Надо ли говорить, что энтузиазм крестьян-фермеров быстро выдохся, и все пошло по-старому.

  

   Сестра-гид перешла к другому стенду и, фехтуя указочкой, как шпагой, продолжила экскурсию.

   В 1891 году в родные пенаты вернулся средний сын- Константин. Приехал он вовремя, как раз к похоронам родителей своих. Жили они долго и умерли в один день. Утром еще Ферапонт Лазаревич употребил рюмку анисовой водки, как спустя час его хватил удар. К обеду случился второй удар, и вскоре уж с ним было кончено. А к вечеру преставилась и верная его супруга. Похоронив родителей, старший сын укатил по чугунке обратно в Санкт-Петербург, возложив обязанности хозяина на не слишком крепкие плечи своего брата.

  

   Константин Ферапонтович решил организовать в имении мануфактуру по тому типу, какие он видел в Англии. Новый хозяин рьяно взялся за дело: собрал мужиков в артель, взял кредит в банке "Жадов и сыновья", закупил английское оборудование. Дело пошло так ходко, что непьющие мужики с ближних и дальних мест приходили наниматься на работу.

  

   Вскоре, однако, выяснилось, что продукция, выпускаемая Нахлюевской мануфактурой не может конкурировать с аналогичной английской продукцией- ни по качеству, ни по цене. Кредит банку вернуть не смогли, мануфактуру описали за долги, хозяин, дабы избежать долговой ямы, срочно уехал в Англию для консультации и не вернулся. Мужики, дабы никому ничего не досталось, разбили машины, разворовали мануфактуру, разграбили имение и подожгли постройки, чтобы спрятать концы. Барский дом, он же кантора при мануфактуре чудом уцелел- приехали вовремя судебные приставы с городовыми и те последние шашками сбили начинавшийся огонь. Пойманных с поличным мужиков судили и сослали- кого в острог, кого на каторгу. А тех, чью вину не смогли доказать, просто высекли. Разумеется, негласно.

  

   В 1904 году вернулся на родину из Парижа самый младший сын Олимпий, которому к тому времени было уже 54 года. Он был женат, но бездетен. Не дал Господь. Зато он был баснословно богат. Был у него дар- выигрывать в карты и рулетку. Он там весь Париж обобрал, его и выперли оттуда, по-европейски вежливо, но решительно.

  

   Олимпий Ферапонтович выкупил родовое имение из долгов и, словно по мановению волшебной палочки, снес все старое и воздвиг новое. Только родовой дом не тронул. Отреставрировал его снаружи и внутри и учредил в нем игорный дом с рулеткой, как в Монте-Карло, при игорном доме был ресторан, купальня, выложенная акимовским мрамором; по вечерам играл оркестр, выписанный из Вены.

  

   Все было прекрасно задумано и исполнено. Не учли только одного: не было публики, некому было играть в рулетку, обедать и ужинать в шикарном ресторане, танцевать и слушать музыку, плавать в бассейне купальни... На 25 верст в округе жили только две семьи помещиков, да и те по натуре бирюки, в гости их не вытащишь, а уж чтобы обыграть в карты на деньги- и разговаривать не моги.

  

   Отчаявшийся Олимпий, едва не умерший со скуки, нанял управляющего имением, законсервировал игорный дом и укатил за границу. Олимпий Нехлюев с женой сначала выехали в Монако, потом перебрались в Ниццу, на заслуженный отдых, где и скончались в довольно преклонном возрасте.

  

   Осенью 1907 года крестьяне, те, что выжили, мучимые жаждой и холодом, подожгли сарай, чтобы согреться. Было ветрено, запылал игорный дом, давно, впрочем, разграбленный, а вместе с ним и вся Нехлюевка, вернее, то, что от нее еще оставалось. Впрочем, центральную усадьбу удалось отбить у огня. Случилось невиданное- разыгралась гроза, хлынул с небес ливень, что самое удивительное- аккурат над барским домом. Вся деревня сгорела начисто, а ему хоть бы хны, говорили мужики, дивясь на такое чудо.

  

   В 1917 году мужики, разагитированные комиссарами, снова подожгли имение. Барский дом вновь каким-то чудом уцелел, правда, пришел в совершенный упадок. За годы так называемой советской власти бывший барский дом использовался спервоначала в качестве несгораемого склада, засим, его отремонтировали и открыли санаторий для больных туберкулезом. К шестидесятым годам ХХ века, когда с туберкулезом в массовом порядке было покончено, здание передали в ведение местного отдела министерства культуры. Сюда на отдых и творческие отпуска стали приезжать местные деятели искусств- поэты, прозаики, композиторы и прочие художники. Когда творческие союзы распались вместе с системой, их поддерживавшей, здание вновь на долгие годы опустело...

   - А этот стенд,- сказала неутомимая гидша,- полностью посвящен жизни и деятельности Доктора с Большой Буквы, лауреата... почетного члена...

  

   У Егорова стали слипаться глаза, словно он присутствовал на сеансе гипноза. Вскоре он уснул - стоя, с открытыми глазами - и пропустил интересную, должно быть, и полную драматизма историю борьбы доктора Понайротова с бюрократами всех мастей и расцветок и о том, как он, гордый одиночка, гениальный открыватель и пробиватель новейших методов диагностики и лечения нервно-психических заболеваний, брал это здание этаж за этажом, словно Рейхстаг, и как, в конце концов, он водрузил на крыше гордое свое знамя победы.

  

   - А теперь вы увидите самого доктора Понайротова,- сказала сестра, вновь становясь интересной женщиной, а не нудной говорящей машиной. По дороге она предупредила клиента:

   - Когда будите разговаривать с доктором, не совершите ошибку. При нем нельзя охаивать Айвазовского. Богумил Феофантьевич большой поклонник творчества этого художника.

   - А с чего вы решили, что я стану говорить с доктором об Айвазовском?- удивился Егоров.- Ведь я приехал лечиться, а не на выставку, любоваться картинами.

   - Не надо спорить с доктором, ему виднее, о чем говорить с пациентом,- отрезала сестра.

   - Да я и не спорю... Понимаю, новые, передовые методы...

   Сестра вошла без стука в священные покои шефа и через малое время пригласила Егорова.

   Приемная оказалась крошечной, но вполне современно обставленная. Тут был даже компьютер вместо обычной для секретаря пишущей машинки, и этот компьютер даже работал. На экране ветвился некий загадочный лабиринт, постройку которого Егорову не дали досмотреть, поскольку тут же пригласили в кабинет.

  

  

   ГЛАВА 8

  

   Кабинет Понайротова тоже был небольшим, зато в полной мере выявлял лицо своего хозяина. Пустой огромный стол из массива дуба, вращающееся кресло "премьер" с высокой спинкой, кожаное кресло для посетителей и кожаная же кушетка для пациентов занимали большую часть пространства. Целая стена была отведена для стеллажа с полками открытыми и под стеклом. В открытых полках красовались призы и подарки, как от государственных структур, общественных организаций, так и от отдельных излечившихся граждан.

  

   В закрытых полках стояли книги, практически вся мудрость человеческая: начиная от Аристотеля, заканчивая анатомическим атласом Яхонтова. На противоположной стене от окна, завешанного открытыми под углом жалюзи, висели портреты Фрейда, Юнга, еще кого-то незнакомого, и господина с длинными бакенбардами, одетого в старинный полувоенного покроя сюртук, увешанный большими орденами в виде лучистых звезд, с голубою лентой через плечо. Может быть, это был славный предок доктора, уж больно у него лицо было свободолюбивым.

  

   Под портретами красовались грамоты, иные еще серпастые да молоткастые, и дипломы в рамочках и под стеклом. На другой стене висели картины, писанные масляными красками. По преимуществу это были марины. Егоров понял, что и в самом деле разговора об Айвазовском не избежать.

   Сам доктор Понайротов занимал крайне мало места в интерьере своего кабинета. Егоров даже не сразу его и заприметил, скромно сидящего на кушетке, точно обычный пациент, но в отличие от пациента, что-то писавшего в блокнотике, положенном на коленку.

  

   Сначала Понайротов не произвел на Егорова впечатления. В больших усах цвета старого алюминия играла неуверенная улыбка, глаза за минусовыми стеклами очков выглядели маленькими голубыми бусинками. Губчатый нос пронизывали сотни мельчайших капилляров, переполненных кровью. Нос хронического алкоголика. Или, сделал кощунственное предположение Николай Витальевич, кокаиниста со стажем. Впрочем, не его, Егорова, это дело - осуждать человека, совсем еще недавно ведшего бескомпромиссную борьбу со всякими чиновниками от медицины и не медицины, чтобы иметь то малое, что он сейчас по праву имеет: клинику, собственную практику, свою психическую теорию, учеников и заслуженную славу, выраженную, кроме всего прочего, в долларовом эквиваленте.

  

   После весьма скромных и осторожных приветствий, вошедшему было предложено сесть на кушетку. Сам же хозяин кабинета направился к стеллажу- в стоптанных на внутреннюю сторону ботинках: иксообразное кривоножие говорило о том, что он в детстве переболел рахитом.

   - Чем мне вас угостить?- спросил доктор пациента.- Коньяк? Виски? а может, вы предпочитаете водку? Я сам отдаю преферанс водочке. Простой русской водочке.

   Понайротов говорил с легким акцентом, возможно болгарским, судя по фамилии.

   - Нет, не извольте беспокоиться! Я совсем не пью,- наотрез отказался Егоров, хотя больше всего сейчас хотел выпить, и именно водки.

   Понайротов отворил шкафчик, который оказался мини-холодильником, извлек оттуда графинчик с кристально чистой жидкостью и хрустальную вазочку, доверху наполненную черной икрой. Все это он выставил на дубовый стол. Присел рядом, поболтал в воздухе кривоватой своей ножкой.

   - Дорогой мой Николай Витальевич! Позвольте вам заметить, батенька, что если наша работа начнется с вранья, то имеет ли смысл вообще за нее браться? Вы меня понимаете?

   - Простите, какую работу вы имеете в виду?

   - Совместную работу врача с пациентом. Так сказать- вирибус унитис соединенными усилиями. (лат.). Я не употребляю слово лечение. В этом слове мне слышится другое - калеченье. Нет, батенька, именно работа! Так в наибольшей степени отражается существо дела. Это, если хотите, мое profession de foi изложение взглядов (франц.).

  

   Понайротов с точностью профессионального алкоголика наполнил рюмки, не пролив ни капли, и строго на один уровень. Егоров единым махом вылил в себя водку, чувствуя, как ледяная жидкость, двигаясь по пищеводу, очень быстро превращается в огненную и, дойдя до желудка, полыхнула там огнем в полную силу. Стало тепло и покойно.

   - Закусывайте,- предложил гостеприимный хозяин, указывая на хрустальную вазочку с икрой.

   Благодарный клиент стрельнул глазами по сторонам в поисках ложечки или хотя бы вилки, но ничего такого не обнаружил.

   - Это надо делать так,- менторским тоном сказал доктор и пальцем зачерпнул черную лоснящуюся массу икринок. Потом он выпил свою водку и розовым языком слизнул закуску с пальца.

   - Спасибо,- ответил гость,- я после первой не закусываю.

   - Repetatur!- повторить!

   - Пожалуй...- кивнул головой возможный будущий пациент.

   Богумил Феофантьевич опять зачерпнул икру пальцем и с прежним аппетитом облизал его. Николай Витальевич крякнул и покраснел.

   - Repetatur?- заботливо спросил доктор Понайротов.

   - Нет!.. То есть- да... Позвольте... я, пожалуй, закушу...

   Егоров зачерпнул со своего краю черных влажных зерен и отправил в рот.

   - Недурственно,- причмокивая, сказал Николай Витальевич.

   - Вот теперь с удовольствием повторим.

   С этими словами Понайротов вновь наполнил рюмки, щедро увеличив дозу.

  

   Выпив и закусив, Егоров умело направил разговор в русло медицины, чтобы доктор, не дай Бог, не заговорил о живописи Айвазовского. Понайротов, легко попался на удочку, но, отзываясь о способностях других именитых врачей, всегда характеризовал их одним словом: "Осёл!" Видно было, что для него не существует никаких авторитетов, кроме, разумеется, мариниста Айвазовского.

  

   - А это у вас Фрейд?- спросил Николай Витальевич, указывая пальцем, измазанным в черной икре, на портрет Фрейда.

   - Он самый,- ответил Богумил Феофантьевич и задумался.

   "Осёл"- Егоров хотел было подсказать доктору его любимое определение коллег, но тот уж заговорил сам. И, что удивительно, с откровенной любовью к венскому сексуальному маньяку.

   - Каждое великое открытие обрастает легендами и тайнами. Всем известны байки об Архимеде, принимавшем ванну, о яблоке, упавшем на голову Ньютону, и к каким открытиям это привело. А знаете ли вы, как сделал свое открытие Зигмунд Фрейд?

  

   Егоров отрицательно помотал головой, одновременно определяя степень своего опьянения.

   - Легенда гласит, что идея психоанализа Фрейду пришла в голову, когда он, учась в университете, подрабатывал в прачечной своего дяди, стирая грязное белье чужих людей.

  

   Солнце, наискось хлещущее в кабинет, через открытые жалюзи, переместилось немного, и жгучий луч поразил Егорова в правый глаз. Николай Витальевич зажмурил его и отодвинулся в тень, в прохладу. Он хотел сказать доктору в том роде, что да, неисповедимы пути, ведущие к открытиям...

  

   Но Понайротов ни с того ни с сего заговорил об Айвазовском. Медицинский гений взял за руку своего будущего пациента и едва ли не насильно подвел к стене, где висели несколько художественных полотен. Явно копий, да притом прегадких. Указав на картину, где был изображен старинный корабль, борющийся с могучими волнами (огромная волна уже нависла с правого борта), Богумил Феофантьевич попросил обратить внимание, как натуралистично, написана вода, как точно подмечено и передано движение огромной массы, как...

   - Гениально,- сказал Егоров.- И это несмотря на копии. Как бы поразили нас подлинники!..

   - Это и есть подлинники,- ответил хозяин кабинета (как, впрочем, и всего остального здесь).- Разве я похож на человека, который коллекционирует копии?

   - Ох, простите!- всплеснул руками Егоров.- Меня ввел в заблуждение тот факт, что вон то полотно, которое называется, кажется, "Корабль "Надежда" борется со штормом", я видел в Феодосийской картинной галерее.

   - "Корабль "Мария" во время шторма",- поправил Понайротов, и Егоров тут же извинился. А доктор продолжил:

  

   - Вы правы, подлинник, датированный 1892-м годом, выставлен в Феодосии, в галерее имени Айвазовского. Но следует уточнить, что там висит ОДИН ИЗ ПОДЛИННИКОВ. Потому что художник часто делал несколько вариантов одной картины. Мне принадлежит как раз самый первый вариант. В левом нижнем углу полотна присмотритесь, и вы увидите подпись мастера и дату- 1891-й год, на год раньше Феодосийского.

   Егоров присмотрелся: краской цвета ржавчины, точно под углом 45 градусов, стояла аккуратная подпись художника, причем не забыта ни одна буква: "Айвазовскiй" и чуть ниже- "1891".

  

   - А как вы относитесь к маринам Мельби?- сказал Егоров, чтобы замять свой промах и показать, что он тоже не лыком шит.

   Понайротов посмотрел на Егорова как на своего пациента. Егоров понял, что опять сморозил глупость. Ведь предупреждала же его медицинская сестра - не спорить. Впрочем, он же и не спорил, просто предложил рассмотреть альтернативу. Но, как видно, там, где царствовал Айвазовский, альтернативы не признавались.

   - Ну-с, голубчик,- сказал доктор, вернувшись в свое премьерское кресло, - теперь займемся вами. Присаживайтесь, присаживайтесь.

  

   Егоров легкомысленно плюхнулся в кресло для посетителей и сейчас же стал тонуть в нем как в омуте. Он даже испугался немного, но вскоре его задница достигла дна и можно было откинуться на спинку. Егоров посмотрел вверх- Понайротова видно не было. Козырек столешницы нависал над головой. Николай Витальевич вспомнил, что именно в таком ракурсе он видел стол отца, когда был маленьким.

  

   Отец Николая был архитектором, и на столе сверху была еще чертежная доска, а рядом стоял стакан с водой. В нем отец полоскал кисти, когда акварелью делал отмывки фасадов. Коле захотелось пить, и он выпил эту серо-буро-малиновую воду. Ничего была водичка, сладковатая слегка, потому что краски были медовые. Когда родители дознались, что произошло, хотели вызвать скорую, думали, что у Коленьки начнется рвота. Но всё кончилось благополучно. Его даже не пропоносило.

   - Эй, где вы там?..- раздался голос доктора.

   - Я в вашем гостеприимном кресле,- отозвался пациент.

   - Вы не в то кресло сели, пересядьте.

   Егоров с трудом выкарабкался из коварного кресла и пересел в другое. Ну вот, теперь его голова была почти на одном уровне с головой Понайротова.

   - Ну, ладно,- сказал доктор,- прикололись, а теперь к делу. Что вас беспокоит, батенька? С чем к нам пожаловали?

   - Видите ли, доктор... Э-э-э... у меня целый комплекс неврозов и как бы это выразится... э-э... фантазий что ли...

   - Ну-ну, интересно,- доктор Понайротов поудобнее устроился в своем кресле, приготовился слушать, но спохватился и ринулся грудью вперед, нажал какую-то кнопку.- Не возражаете, если я буду записывать наш разговор на магнитофон? Это для того, чтобы вас впредь не беспокоить. Я потом прослушиваю записи, когда размышляю над проблемами наших пациентов. Весьма, знаете ли, удобно...

   - Да-да, конечно, я не возражаю... Так вот... вы уже включили запись?

   Доктор заглянул под стол и бодро ответил:

   - Да, магнитофон работает. Крутится, шельма.

   - Отлично. Так вот. Фантазии. Понимаете, я все время воображаю себя кем-то другим: то летчиком, причем летчиком времен Первой или Второй мировых войн...

   - А почему не современным летчиком? Простите, что перебиваю...

   - Ну, вот такой бзик...

   - Ага, понимаю,- сказал доктор Понайротов и что-то записал себе в книжечку.- А сами-то вы кем работаете? На самом деле...

   - На самом деле я бухгалтер. Эти проклятые финансовые отчеты подорвали мое психическое здоровье. Работа сидячая, если быть честным, не романтическая.... Вот и фантазируешь...

   - Так-так... Продолжайте, голубчик.

   - Ну, вот... или воображаю, что я шпион... ха-ха-ха... Это еще что!.. Представьте себе, приехав в ваш город, я почему-то вообразил себя работником уголовного розыска, сыщиком, да не простым, а еще и с парапсихологическими способностями. Вообразил себе все это с такими, знаете ли, подробностями, как то: звание, краткую историю карьеры, взаимоотношения с сослуживцами. Черте что нафантазировал! Будто я конспиративно встречался с работником ФСБ и от него получил задание - разоблачить банду преступников, похищающих людей. И вот я как бы веду расследование...

   - Любопытно,- отозвался доктор, скрипнув креслом.

   "Еще бы тебе было не любопытно",- подумал Егоров, а вслух продолжил:

   - Видите ли, в гостинице, где я остановился, рассказывают, что пропали два человека. А теперь и третий. Но с этой, она девушка, пока не все ясно. Понайротов сцепил на животе руки, а Николай Витальевич продолжал:

   - Первые два деятели искусства - один художник, другой писатель. Их фамилии - Пикур и Толмачев. Но и это еще не всё. Некоторые линии ведут в ваш санаторий, потому что Пикур и Толмачев проходили курс лечения в вашей клинике. Не припоминаете, уважаемый доктор, таких пациентов?

   У Понайротова на лбу выделилась и запульсировала вена. Доктор качнулся в кресле, спросил:

   - Как вы говорите их фамилии? Толмачев и Пикуль?

   - Пикур,- поправил Егоров.

   - Нет, так навскидку не припомню ... надо сделать запрос в регистратуру. У меня этих деятелей искусств, знаете, сколько проходят за год?! Вы себе представить не можете, каков сейчас рост психических заболеваний среди интеллектуальной элиты и деятелей шоу-бизнеса, просто кошмар! Цифры буквально шокируют.

  

  

   ГЛАВА 9

  

   А потом доктор Понайротов повел нового пациента по кругам своего адского заведения.

   - Я буду ваш Дант,- хохотнул доктор.

   - У вас что, и буйные есть?

   - Есть, батенька, мы тут кого только ни принимаем, даже тех, кого всякие бездарности от медицины считают безнадежными. Но на выписке они у нас все выходят здоровенькими! А все почему? Передовые методы лечения, батенька. Разработанные вашим скромным слугой.

   - Вы и в правду скромны, я заметил это еще в коридоре...- подмазал Николай Витальевич.- Скромность начинается с приемной!..

   Понайротов счастливо улыбнулся.

   - Прошу в наш парк,- пригласил знаменитый доктор.- Сейчас у пациентов как раз прогулка перед обедом. Воздушная терапия- тоже не маловажный фактор в лечебном процессе...

  

   Они вышли на свежий воздух. Это действительно был парк, разбитый по всем правилам садово-паркового искусства на задах главного здания. На аккуратных клумбах цвели и благоухали всевозможные цветы, с тщательно подобранной цветовой гаммой. Парк обрамляли высоченные сосны. Стволы сосен, подрумяненные солнцем, ярко-оранжево светились. Вместо ограды были посажены и аккуратно подстрижены какие-то кусты с огромными колючками- совершенно непролазный барьер. И решеток не надо.

   "Умно", - подумал Николай Витальевич, и все же инстинктивно ища в непробиваемой живой колючей стене хоть какую-то брешь, на случай возможного побега. Напрасно - щелочки не было. В кровь изорвешься, а не пролезешь.

  

   Там и сям, группами и одиночками, сидели, прогуливались больные - клиенты доктора Понайротов. Одеты они были по-домашнему. Мужчины в основном в спортивные костюмы, иногда очень дорогие. Женщины - в халатах, тоже весьма не дешевых. Платная клиника для богатых, подумал Егоров.

   - Этих мы скоро выписываем. Они уже практически здоровы. Видели бы вы, какими они к нам поступили... Вы можете подойти и поговорить с ними.

   - Да, нет, спасибо... еще будет время, успею наговориться...

   - И то правда, - согласился Понайротов.- Не стоит форсировать события...

   Они дошли до пруда, непременного атрибута барской усадьбы. Так уж было заведено - усадьба не усадьба, если в ней не имелось пруда. Специально выкапывали, если не было природного водоема. Очевидно, Понайротов знал об этом и старался поддерживать марку. Видно было, что пруд регулярно чистят и облагораживают, посреди пруда плавали два красивых лебедя.

   - А это откуда, чудо такое! - восхитился Егоров.

   - Это подарок одного бизнесмена, который у нас лечился.

   - Красиво у вас тут. Спокойно...

   - Да, замечательно... Нуте-с, погуляли, а теперь прошу в физкабинеты, посмотрите наши аппараты, последнее достижения психиатрической мысли.

   - Я, полагаю, вашей мысли, доктор?

   - Ну, что-то вроде этого, - заскромничал знаменитый доктор.

   Они осмотрели процедурные кабинеты, спортивный зал. Все было оборудовано по высшему классу. Да, у Понайротов есть деньги, и большие деньги.

   - А вот это моя гордость,- сказал доктор Понайротов, когда они вошли в еще один зал. В центре помещения стоял... Как бы это получше выразиться... Агрегат. Некая машина, с разнокалиберными трубками и проводами, или камера, возвышаясь почти до потолка, каковой был на высоте трех метров, не меньше.

   Егоров осмотрел агрегат сверху донизу, и одна деталь, довольно приличных размеров, привлекла его внимание. И он спросил, указывая на нечто знакомое, но уж больно увеличенное до невероятных размеров.

   - Что это? Похоже на...

   - Да, это женские половые губы. Только в увеличенном размере. Сейчас не помню какой масштаб, кажется 10 : 1...

   - Это что ж... наглядное пособие?

   - Нет, это лечебный комплекс. Раздвиньте "половые губы"- они изготовлены из силикона - и загляните в...

   - Благодарю вас, что-то не хочется.

   - Ну, тогда я расскажу вам, что вы увидели бы, нырнув в искусственную вагину. Пройдя через губы: вы попадаете в "матку", в искусственную плаценту,- специальную камеру, полностью изолированную от внешней среды. Заполненную подогретой до температуры человеческого тела жидкостью, состав которой мы держим в секрете. Это наше ноу-хау...- улыбнулся Понайротов и продолжил:

   - Туда, в камеру, по специальным шлангам подводится очищенный воздух, питательные вещества, витамины... Ну и удаление выделений организма... Приборы чутко реагируют на психосоматическое состояние пациента.

   - Простите, но я не понимаю...

   - Это один из моих методов лечения неврозов. Пребывание в камере - это, по сути, медитация, при которой приходят воспоминания, когда вы, находясь в чреве матери, чувствовали себя в безопасности. Такой метод прекрасно нейтрализует стрессы, успокаивает нервы. После лечебного сеанса, выходя наружу, вы как бы заново рождаетесь. Голубчик, вы можете начать новую жизнь! Именно в вашем случае я настоятельно рекомендую именно плацентотерапию.

   - Очень интересно...- произнес Николай Витальевич и постарался задать умный вопрос:

   - А сколько сеансов нужно пройти, чтобы получить желаемый эффект?

   - Один сеанс,- ответило светило психиатрии, и, видя, недоуменный и недоверчивый взгляд пациента, поспешил пояснить.- Один, но зато очень длительный. В искусственной плаценте человек находится порядка нескольких дней. Всё зависит от самочувствия пациентов. Тут, как и во всём нужен индивидуальный подход.

   - Ну и сколько дней продлится мое лечение?

   - Стандартных 15 дней. Дня четыре, я думаю, плаценто-камера, остальные дни до выписки - обычные процедуры: холодный душ, занятия в тренажерном зале, ну и так далее. Доведем вас до кондиции, голубчик...

   - Я вот насчет холодного душа... сомневаюсь, выдержу ли... я очень холодной воды боюсь... всего холодного...

   - Вместо душа можете принимать ванны,- великодушно разрешил доктор. - А теперь пойдемте, я покажу вашу палату. У нас они двухместные, так что скучать не будете...

   "Очень знакомый вариант",- подумал Николай Витальевич.

  

  

   Когда они поднимались по широкой, устланной красной дорожкой лестнице на второй этаж, где располагались палаты, то им навстречу попалась живописная группа. Вниз, в процедурные кабинеты двое санитаров тащили человека, упакованного в смирительную рубашку.

   Пациент весь потный, взъерошенный кричал: "Я есмь русский народ, великий и могучий, понял ты, жидовская морда?! Сионисты, масоны проклятые связали по рукам и ногам, дохнуть не дают. Долой дерьмократов!.."

   - Он воображает себя коллективным бессознательным русского народа,- прокомментировал Понайротов.- Исключительно трудный случай. Он у меня лечится уже третий раз. Раньше он кричал - "Долой КПСС!" Потом - "Долой КГБ!" Теперь на масонов и демократов ополчился. Все хочет выведать тайные планы мирового сионизма...

   Человек яростно вырывался, но санитары были могучими и невозмутимыми.

   - Упыри, мерзостные ублюдки, алчные капиталисты, похотливо прилипшие, присосавшиеся к нашему опроституированному труду,- орал больной, и вдруг изловчившись, схватил зубами за рукав Егорова.

   - Ну, ты, коллективное бессознательное...- стал отталкивать его Егоров,- пусти, пиджак порвешь...

   Человека кое-как отодрали от Егорова и поволокли дальше.

   - Это, наверное, самый опасный, да?- спросил Николай Витальевич с некоторой дрожью в голосе.

   - Да, нет, что вы... В общем-то, жалкая личность. Отсюда и психоз. Его содержит жена, очень удачливая бизнес-вумен. Для начала я прописал ему инъекции глицина - для нервных очень хорошее успокаивающее. Через денек-другой он станет как шёлковый. Сегодня всей стране нужен глицин...

   Николай Витальевич подумал, что психо-лечебницы при любом режиме чем-то напоминают гестаповски-лубянские застенки.

  

  

  

  

   ГЛАВА 10

  

   Sator Arepo Tenet Opera Rotas".

  

   - Вот ваши апартаменты,- сказал доктор Понайротов, когда они поднялись на второй этаж и открыли дверь под номером "5".

   Палата номер пять была просторной комнатой, но уютной, благодаря профессиональному дизайнерскому оформлению. Две кровати с регулируемыми изголовьями размещались в противоположных сторонах помещения. Красивый стол и стулья, стоявшие у окна, располагали к какой-нибудь игре, например, в шахматы. Здесь были даже полки с книгами. В основном, к сожалению, детективного жанра.

   - Ваша койка слева, располагайтесь... и, если решите остаться на лечение - в регистратуре оформите все необходимые документы.

   - Я вещи оставил в гостинице...

   - Ну, вот съездите за вещами, подумайте еще раз и приходите. Засим, позвольте откланяться.

   - До свидания. Вы весьма любезны,- в ответ слегка поклонился Егоров.

  

   Понайротов ушел, и Егоров остался одни в палате. В точности как в гостинице, подумал Николай Витальевич, напарник где-то бродит... впрочем, не где-то, а в парке гуляет со всеми остальными психами.

   Надо было ехать в гостиницу за вещами, но не хотелось. Решил, что съездит после обеда. Если ему, неоформленному еще, положен обед. А, впрочем, деньги-то с собой. А за деньги теперь можно купить все, что угодно. Кроме совести, разумеется. Тут как раз наоборот - совесть не покупают, её продают.

   Егоров взял с полки книгу, аляповатый и дешевый пакет-бук. Ну, разумеется, автор - вездесущая Дуня Звонцова. Николай Витальевич прилег на свою койку, заодно испытал на мягкость матраца. Матрац был мягким, лежать было удобно. И свет от окна как раз падал с левой стороны, читать будет не утомительно при хорошем освещении.

   Но Дуня Звонцова его все равно утомила и довольно быстро. На кого эти, с позволения сказать, тексты рассчитаны? На таких же восторженных идиоток, как и сама автор?

  

   Кажется, он задремал и проснулся оттого, что в комнате кто-то появился посторонний - дунуло сквознячком, скрежетнул стул. Егоров открыл глаза. По-видимому, это был не посторонний, по-видимому, это был сторожил палаты.

   Он сидел на стуле и в упор разглядывал Николая Витальевича так, что у последнего мурашки побежали по спине.

   Это был невысокий, судя по всему, мужчина с обреченным лицом, резким и угловатым, похожим на портреты художника Петрова-Водкина. Улыбка на этом лице была бы неуместна.

   - Приятного пробуждения,- кивнул головой абориген, без малейшего намека на улыбку.- Кажется, вы мой новый сосед по палате?..

   - Добрый день! - сказал Егоров, принимая сидячее положение.- По всей видимости, да... А что, у меня был предшественник?

   - Если мы начнем наше совместное проживание с оскорблений, то...

   - Позвольте, позвольте,- встревожено поднялся Егоров.- У меня и в мыслях не было вас оскорблять.

   - Ну, вот опять!..

   - Господи! Да что же это такое?!..

   - Давайте проанализируем ваши слова, и вы поймете...

   Вы сказали, что я старый маразматик, которому лечение не впрок...

   - Стоп, стоп, дорогой! Я этого не говорил...

   - Конечно, прямо вы это не сказали, но намекнули.

   - Не намякивал... тьфу, ты... не намекал я ни на что.

   - "А что, у меня был предшественник?"- так вы выразились...

   - Ну и что?

   - А то, что это можно интерпретировать как намек на то, что у меня уже был не один сосед, люди вылечиваются, а этот тип все никак.

   - Ну, знаете ли... Если мы все слова начнем интерпретировать, то я уж и не знаю.

   - Потом вы вообще перешли на личности и обозвали меня распутной женщиной, хотя ясно видите, что я мужчина.

   - Ну, это уже явный поклеп! Вы меня извините... не знаю, как вас звать величать...

   - Как же! Вы только что произнесли мое имя, присовокупив к нему оскорбительный эпитет. Меня зовут Оскар.

   - Очень приятно, будем знакомы, я - Егоров, Николай Витальевич.

   - Оскар Пантелеймонович Лесенков, с вашего позволения... Оскар и никакая не блять.

   - Ах вот оно в чем дело... Ну, послушайте, голубчик, в русском языке есть столько похожих слов и словосочетаний, что за всеми невозможно уследить. Любой нормальный человек не придает этому значения...

   - Вот! Опять оскорбление! Цитирую: "любой нормальный человек". Стало быть, я не нормальный человек. Стало быть, я псих!? А между тем я нахожусь здесь, чтобы подлечить нервы, а не мозги. Улавливаете разницу, голубчик?

   - Хорошо, раз вы такой аналитик, - набычившись, попер в ответ Егоров.- То, может, объясните мне, что вы имели в виду, когда сказали: "Вы мой НОВЫЙ сосед"? "Новый", стало быть, был еще и старый. Вот я спросил, а "что был еще и старый?"

   - Это я сказал "новый"?

   - Да, вы. У меня нет с собой магнитофона, но память у меня в порядке, я тоже приехал подлечить нервы, а не мозги, как вы выразились, но я, вижу, что мне придется лечить и то и другое, если я проживу с вами еще хотя бы день. Засим позвольте откланяться, было весьма поучительно с вами пообщаться, но мне надо спешить в гостиницу за вещами... А потом, когда вернусь, мы вряд ли будем в контакте, потому что я попрошу, нет, потребую у доктора Понайротова, чтобы он перевел меня в другую палату. С вами же невозможно общаться, вы мертвого доведете до криза...

   - Вот и жена мне тоже самое говорит. Ты, говорит, Оскар, мертвого разозлишь...

   - Ха! Так это жена вас сюда упекла?

   - Что значит - "упекла"? Я сам сюда приехал, добровольно. Я уже прошел почти весь курс лечения и вполне здоров, скоро меня выпишут.

   - Вот и хорошо... То есть, я хочу сказать, что за время лечения вы, должно быть, довольно близко узнали доктора Понайротова... А я его совеем не знаю, а хорошо бы узнать, в чьи руки, так сказать попаду... Когда дело касается здоровья, хотелось бы знать, кто тебя пользует. Не шарлатан ли? Сейчас, сами знаете, сколько их развелось...

   - Вы хотите, чтобы я вам дал оценку профессиональных качеств Понайротова как врача-психиатра?

   - Вот именно... и вообще... хотелось бы понять, что он за человек.

   - А вас что-то в нем смущает?

   - А вас - нет? Вы такой чувствительный к вербальности...

   - Видите ли, у каждого человека имеются свои причуды... Может, выпьем за знакомство...- Оскар полез в свою тумбочку и достал початую бутылку коньяка.- Вы как насчет этого дела?

   Он пощелкал себя по кадыку. При этом раздался довольно гулкий звук.

   - Вообще-то я стараюсь ограничивать себя... Но вы и мертвого уговорите...

  

   Оскар вдруг рассмеялся. Это было так неожиданно, что Николай Витальевич сразу простил ему все придирки. Наверное, он неплохой человек, только возможно, с заниженной самооценкой. Отсюда и подозрительность - не оскорбляют ли Оскара?- и цепляние к словам.

   Разлили по стаканам на два пальца, посмаковали - все-таки коньяк, не пойло какое-нибудь, которое глушат залпами и помногу.

   Оскар как фокусник достал откуда-то апельсин и с легкостью, а, стало быть, с силой, которую у него невозможно было предположить, разорвал плод пополам. Восхитительный запах детства заполнил комнату. Цитрусовые зефиры рассеивают внимание, подумал Николай Витальевич, а, значит, усмиряют гнев и способствуют благодушному настроению. Это как раз то, что нам сейчас надо.

   Лесенков проглотил, наконец, коньяк и положил в рот дольку апельсина, прикрыв один глаз, стал жевать. Потом сказал:

   - Вы обратили внимание на номера на дверях: наша палата под номером пять, а рядом номер семь, а палаты под шестым номером нет.

   - Почему?

   - Чтобы исключить нежелательные ассоциации.

   "Черт, его внимание слишком рассеялось, и он забыл мой вопрос о Понайротове"

   Но, оказалось, что Лесенков ничего не забыл, просто думал над формулировкой.

   - Богумил Понайротов,- сказал Оскар, продолжая жевать оранжевые волокна,- врач от Бога. Недаром же у него такое имя. То, что делает он, другим психиатрам и не снилось.

   - А что он делает? Извините за дилетантизм...

   - Да я и сам не специалист в данной области... Я всего лишь рядовой композитор... да-да рядовой и, я бы даже сказал, заурядный. Меня признали только в Польше, а наши с у к и... простите... меня даже не хотели принимать в Союз Композиторов. Да в гробу я видал этот Союз...

   - Ну и правильно, бездарность любит кучковаться. А истинный творец, он всегда одинок.

   - Но, знаете, иногда так хочется признания... Элементарного человеческого тепла, участия... Хочется, чтобы хоть кто-нибудь спросил: "Оскар Пантелеймонович, над чем вы сейчас работаете?..

   - А, кстати, над чем вы сейчас работаете?

   - Над ораторией... Для голоса с оркестром.

   - А какая тема?

   - Пока еще в точности не решил. Пока только общие наметки. Главная загвоздка - нет подходящего сюжета. Да и идеи, в общем-то, нет, если честно...

   - А вы напишите безыдейную ораторию. Сейчас это модно. Чтоб без идеи. Людям так надоели всяческие идеи, что они прямо как ошалелые бросаются на любую безыдейщину.

   - Вы полагаете?.. Ну, не знаю... Это как-то безнравственно. Ну, хорошо. Без идеи, так без идеи. Но сюжет-то все равно какой-то должен быть. Мнится мне что-то эпическое: Страна Титания. Зыбкая рожь. Акварельные деревья... За туманом проступают огромные ливанские кедры. Мерные удары волны, пустынный пляж. Ах, этот белый песок Копакабаны! Поцелуй соленых губ...

   - Копакабана - это Бразилия, а эпоха бразильских сериалов закончилась. И ливанские кедры, как-то подозрительны... Сейчас востребовано отечественное.

   - Пожалуй, вы правы. Помню, школьником меня буквально покорила песенка пионеров из оратории Шостаковича "Песнь о лесах": "Тополи, топали, скорей идите во поле..." Тополи в смысле тополя... Слушая эту звонкую песенку, трудно поверить, что жанр оратории зародился в церкви.

   - Помните песню ансамбля "Гойя"?- сказал Загоров: "Тополя, тополя, в город свой влюбленные..." Хорошие были раньше песни, душевные. Не то, что сейчас, в стиле рэп: "Тополя, тополя, ты пьяная пришла, бля...".

   - Слушайте, вы гений! Это блестящая идея! Конечно, рэп! Оратория в стиле рэп! В духе времени! За это стоит выпить... Я уже вижу, как это будет выглядеть: Никаких палочек, фраков и прочих глупостей - дирижер в джинсовом рванье и пальцы в растопырку... Давай, еще выпьем... Хороший ты парень. Как тебя зовут?

   - Виталий... тьфу... Николай... Витальевич.

   - А меня Оскар. Просто Оскар. Как в Голливуде...

   Оскар внезапно уснул, навалившись на Загорова. Николай Витальевич поднял на руки угомонившегося сопалатника и отнес сопящее тело на его кровать.

   После чего решил все-таки съездить в гостиницу, забрать свои вещи, с тем, чтобы уже сегодня ночевать в санатории.

  

  

   ГЛАВА 11

  

   Вначале была тьма. Потом фруктовая паста. Пропущенная через трубочку, она попала мне в рот. Фруктовую пасту я запил какао с привкусом элеутерококка. Напиток подавался через другую трубочку- с левой стороны рта. По центру была воткнута большая трубка, по ней подавалась воздушная смесь для дыхания. Короче, я питался нектаром и амброзией и вдыхал прану.

   Теперь я начинал догадываться, как у Бога, получилось сотворить мир.

   Отсутствие света, звука и тактильных ощущений приводит к тому, что сознание начинает съёживаться, как "шагреневая кожа", рискуя втянуться в "черную дыру". Чтобы не провалиться в эту черную дыру (Эту операцию назвали "Черная дыра", сказал майор ФСБ Бузырев) нужно создать точку опоры вне себя. И держаться за нее, что есть силы.

   Кроме того, другое нужно для того, чтобы возникло самосознание. Ибо оно возникает в пограничной области Я с не-Я.

  

   Так началось мое лечение методом сенсорной депривации. Это способ моделирования факторов невесомости. Практикуют два вида сенсорной депривации- так называемая сухая иммерсия и "мокрая".

   Сухая иммерсия - в ванну с водой, помещают водонепроницаемую пленку, равновесную жидкости и свободно плавающую. В ванну погружают добровольцев-испытателей, при этом пленка отделяет человека от воды и он находится как бы в подвешенном состоянии, в организме происходит перераспределение жидкости, ликвидируется опора и снимается весовая нагрузка с тела.

   А теперь главное! В таком положении испытуемый находится НЕДЕЛЮ!!!

  

   Понайротов практиковал только "мокрую". Для этого он изобрел свою камеру, в которой максимально приближенно к натуре имитировалась среда материнской плаценты. После курса лечения, мне предстояло "родиться заново".

  

   Меня полностью раздели, помыли в ванной. Потом закрепили на теле датчики, нацепили намордник с герметичными очками. И поместили в специальную камеру, заполненную вязкой жидкостью, наподобие глицерина, с температурой и плотностью, равными температуре и удельному весу человеческого тела.

   То есть сделали так, чтобы я не чувствовал среды, в которую помещался. Я парил в состоянии невесомости. Все эти факторы приводят к особым эмоциональным состояниям, предупредил доктор Понайротов. Вас начинают одолевать галлюцинации и во весь рост встает проблема...

   Проблема "истинного" субъекта. Здесь мы сталкиваемся с весьма важным феноменом онтологии я-для-себя.

  

   Странно, что я не могу видеть собственное тело. Чем дольше я пребывал в невесомой темноте, тем меньше оставалось уверенности, что я существую на самом деле. Чтобы справиться с этим ощущением, я время от времени покашливал или проводил ладонью по лицу. Так уши подтверждали, что у меня еще есть голос, руки - что лицо никуда не делось, а лицо - что руки тоже на месте.

   Несмотря на все мои усилия, тело будто медленно растворялось и становилось легче. Так водный поток вымывает и уносит с собой песок. Чувство было такое, словно внутри у меня идет ожесточенная борьба, что-то вроде перетягивания каната, - сознание постепенно, понемногу побеждало мое физическое, материальное "я". Темнота нарушила прежнее равновесие между этими двумя силами. Мне вдруг пришло в голову, что тело в конечном счете - лишь временная оболочка, готовая к тому, чтобы ее поглотило сознание.

  

   Я потряс головой, чтобы загнать сознание обратно в тело.

   В темноте я соединил пальцы рук - большой с большим, указательный с указательным. Пальцы правой руки убедились, что пальцы левой - все еще там, где должны быть, а пальцы левой получили доказательство, что с правой рукой тоже все в порядке. Я глубоко вздохнул. Всё! О сознании больше не думаем. Переключаемся на действительность. На реальный мир, в котором будет жить моё новое тело.

  

   * * *

  

   Потом был свет. Когда глаза привыкли, я увидел доктора Понайротова. Он подал мне руку, помог подняться с ложемента. Позади меня были огромные силиконовые губы установки. Эти губы меня только что "родили".

   - Выпейте-ка этот коктейль, - сказал Понайротов, протягивая мне высокую кружку из легкого фарфора с какой-то пенистой жидкостью зеленоватого цвета и приятно пахнущую. - Пейте, он вас взбодрит.

   Напиток был холодным, густоватым, вкусным, чувствовалась в нем изрядная доля алкоголя. Коктейль действительно взбодрил, да так, что я почувствовал себя, словно шарик, надутый водородом. Того и гляди взлечу к потолку. Я сказал об этом доктору. Он улыбнулся и предложил:

   - А вы попробуйте и в самом деле взлететь.

   - Ну, это я так, образно говоря, - засмеялся я.

   - А я серьёзно, - уже без улыбки ответил Понайротов, забирая у меня опустевшую кружку и предавая её медсестре.

   - В каком смысле? - я все-таки его не понимал.

   - В прямом. Ну, батенька, взлетайте! Только осторожно, не пробейте потолок.

   Хмель напитка ударил мне в голову. Я представил, как взлетают птицы, оттолкнулся от пола - и полетел вверх!. Этот полет меня ошеломил, и я едва успел "затормозить", чуть не врезавшись в потолок.

   Хорошо, что зал был с высоким потолком. И я как-то сразу понял, как управлять полетом - надо просто проявить намеренье. Это как вы стоите и вдруг решили пойти, потом свернуть и все время вы делали это на автомате.

   - Я вам открою истину: вы можете лететь в любой уголок Вселенной. С помощью мысленного сигнала Мировому Атрактору. Он вас услышит.

   Внезапно Понайротов стал меня облик. Трансформация внешности началась и у медсестры. И вот уд передо мной стояли существа, непобоюсь этого слова - богоподобные. От них исходило сияние, у Доктора светилась зеленоватого цвета аура. У медсестры голубоватая с синими и даже фиолетовыми оттенками.

   - Теперь вы один из нас, - сказал доктор. А вернее, Звездный Акушер. - Поздравляю. Далеко не все подходят для Трансформации. Вы попали в эту категорию.

   Я взглянул на свои руки, они светились. И тело окутывало холодное белое пламя. Я действительно стал одним из них. И мне многое открылось. Как сказал Ломоносов: "Открылась бездна, звезд полна. Звездам числа нет, бездне дна".

   - Но прежде, чем вы уйдете в Великое путешествие, - сказал, вернее, мыслью поведал мне Звездный Акушер. - Я попрошу вас потушить ауру и вернуться в отель, хотя бы на день. А уж потом...

   - Да, я понимаю, мысленно ответил я.

  

   В самом деле, нужно было отвести подозрение компетентных органов от Понайротова. Чтобы его не обвинили в похищении людей и чтобы не лишиться клиники, а, значит, и миссии Звездного Акушера.

  

  

   ГЛАВА 12

  

   - Я вижу, вам понравился наш отель, - сказал портье, вторично регистрируя Егорова.

   - После процедур доктор не рекомендовал менять локацию, по крайней мере, пару дней.

   - Значит, так и запишем, цель нового вселения - медицинская реабилитация, Распишитесь.

   Егоров достал из кармана ту самую ручку, которую машинально прикарманил в предыдущий раз, черканул витиевато фамилию.

   - Возвращаю вам вашу ручку...

   - Пустяки, наш отель дарит вам её на память о нашем городе.

   - Благодарю. Мне бы желательно получить ключи от моего прежнего номера, кажется, 25-й.

   - Да, как раз свободен.

   - И можно мне никого больше не подселять?

   - Конечно. Двойная оплата - и вы полный хозяин.

   - На всякий случай, расплачусь вперед, а то мало ли что...

  

   В номере его ждал сюрприз в виде майора ФСБ Бузырева.

   - Вы что, через замочную скважину пролезли? - спросил Егоров, не поздоровавшись. Он меньше всего хотел видеть своего куратора.

   - Нет, дверь мне открыла ключом горничная.

   - А, это та, с фотоаппаратом в глазу...

   - Клара прекрасный сотрудник и мать троих детей, а вы уже второй раз уничижительно о ней отзываетесь.

   - Да, нет, я ничего не имею против. Трое детей - это прекрасно. Она молодец.

   - Я жду от вас рапорта, что вы узнали по клинике доктора Понайротова?

   - Клиника нормальная. Условия как в санатории. Лечат нервные заболевания. Мои нервы хорошо восстановились, я доволен.

   - А по нашему профилю, стало быть, ничего?

   - По вашему профилю...

   - По НАШЕМУ, товарищ Егоров, по нашему профилю. Или вы уже не считаете себя сотрудником полиции отдела по борьбе с похищениями людей?

   - В каком-то смысле, не считаю...

   - Вот как? - произнес Бузырев, неприязненно приподняв уголок рта. - На пенсию собрались? С позором хотите уйти? Толмачев и Пикур так и не найдены. А еще теперь и третье исчезновение - Анна Сорокина.

  

   - Анна-Нюра находится в Светлых Ключах. Это у вас в области. Эскортирует бизнесмена Синюхина, Романа Игнатьевича. Олигарха, уроженца означенного поселка. Посетил, так сказать, родные пенаты. И чтобы не скучать, в баньке там помыться, застолье и вообще...

   - Откуда информация? - подозрительно прищурился Бузырев.

   - Из информационного поля, - Егоров пальцем показал вверх.

   - А ну, да, вы же экстрасенс. Ладно, пошлем сотрудника проверить. А по поводу писателя и художника?

  

   - Хороший вы человек, майор. Другому бы не сказал, а вам скажу. А то ведь вы все равно разорите клинику. И совершите большой вселенский вред. Так вот, Толмачев и Пикур находятся сейчас где-то на просторах Галактики, а, может, и вне её.

   - Вас точно вылечили, товарищ Егоров?

   - Абсолютно. Хотя насчет Толмачева, не уверен, что он мотается по Вселенной. Зря что ли он оставил записку: "Dona nobis pacem". Человек хотел покоя, чтобы его никто не доставал. Возможно, он обрел покой в избушке (со всеми удобствами) где-нибудь на краю Галактики. Что касается меня...

   - Вы светитесь, - почти без удивления сказал Бузырев.

   - Иначе вы мне не поверите. Я уже не совсем человек. С помощью методики Понайротова у некоторой группы людей открываются сверхспособности. По сути, они перерождаются в Хомо Супер с безграничными возможностями - телекинез, телепортация, бессмертие... Доктор Понайротов, я называю его Звездный Акушер, находит таких людей и освобождает их...

   - От химеры совести, - жестко продолжил Бузырев. - Ну, да, Сверхчеловеки, Уберменши, а мы Унтерменши...

   - Не надо нас сравнивать с фашистами только потому, что мы представители новой формации хомо.

   - Чем по галактикам обретаться, лучше бы помогли нам... младшим братьям. Вот вы, например, что вы можете дать Родине, которая вас вырастила, воспитала?... ну и так далее. Ведь вы патриот? Были...

   - Я и сейчас патриот. Что вы хотите, чтобы я сделал?

   - Ну, если у вас безграничные возможности, тогда возьмите под контроль американские ядерные ракеты шахтного базирования.

   - Они и так взяты под контроль. Давно и не нами.

   - Вы имеете в виду эти... тарелочки, которые кружат над военными базами? Кстати, вы можете убить человека на расстоянии, не прибегая к оружию?

   - Могу, наверное, но я не убийца.

   - Сама возможность делает вас опасным главе государства - Бузырев вынул из подплечной кобуры пистолет, передернул затвор и нацелил оружие на Егорова.

  

   Николай Витальевич улыбнулся и исчез. И тотчас появился за спиной фээсбэщшника. Коснулся рукой его плеча, и Бузырев застыл в некоем параличе. Егоров забрал у него оружие и снова вернулся на прежнее место. - Отомрите! - приказал он застывшему майору.

   Бузырев ожил: - как вы это делаете?

   - Обычная телепортация. Между прочим, первый раз делаю этот трюк.

   - Здорово! Нам такой сотрудник пригодился бы... обезвреживать террористов. Николай Витальевич, переходите к нам или в РУБОП, чего вам в галактиках делать. Вы больше пользы принесете Земле.

   - Я подумаю. Но сначала все же полетаю по звездам и галактикам, посмотрю, что там и как. Только чтобы я не числился в бегах, снимите с меня подписку о невыезде.

   - Хорошо, я скажу Гладышеву, что с вас сняты все подозрения.

   - Дайте слово, что не тронете клинику и Понайротова. А я вам за это вылечу вашу жену.

   - Мою жену?! Откуда вы знаете... ах, да, вы же хомо супер. Считываете информацию из Космоса.

   - Чувствую долю иронии. Ну, так даете слово?

   - Даю, даю, слово чекиста!.

   - Хорошо, я вам верю. А теперь позвоните вашей жене.

  

   Бузырев трясущейся рукой вынул из кармана мобильник и вызвал номер супруги.

   - Катя, ну как ты там?.. угу... Еще анализы?..

   - Передайте ей, что я буду с ней говорить, - сказал Егоров

   - Катя, сейчас с тобой будет говорить...эээ... большой специалист по твоей болезни. Да...

   Трубка из рук Бузырева выскользнула как мокрый брусок мыла и чудесным образом оказалась в руке Егорова.

   - Здравствуйте, Катерина Сергеевна... Как вы себя чувствуете? Да, так понятно. Значит, с сегодняшнего вечера прекращаете принимать обезболивающие препараты. Ваши анализы покажут положительную динамику. Полная ремиссия у вас наступит через три дня. Вы меня поняли?.. Кто я такой? Я экстрасенс первого класса Егоров Николай Витальевич. Когда вы положите трубку, вы забудете про меня, но будете точно помнить мою инструкцию. Поняли? Ну вот и хорошо. Выздоравливайте.

   Егоров вернул телефон чекисту со словами: - Если вы мне не верите, я могу здесь пожить еще три дня.

   - Да что вы... После таких-то чудес... Верю. Не смею задерживать. Спасибо вам... да, пожалуйста, верните мой пистолет.

   - Он у вас в кобуре.

   Бузырев машинально сунул руку под пиджак, пальцы его наткнулись на рукоять служебного "стечкина". Сидел в родном гнезде, словно его и не вынимали.

   И вдруг этот железный чекист Бузырев заплакал, как дитя малое. Слезы градом катились по его щекам. Запинаясь, он благодарил Егорова.

   Но Николая Ивановича уже не было в номере.

   Он летел к центру Галактики, к этому гигантскому скоплению звезд, внутри которого находилась Чёрная дыра.

   Егоров пронзал пространство-время, вслух читая только что придуманный стих: "Лечу среди звезд, сквозь холод и мрак, Но космос теперь мне друг, а не враг...".

  

   Тут он вспомнил, что не позвонил жене и не доложил о результатах лечения. Егоров вынул телефон: "Луиза Серафимовна. Привет, дорогая! У меня всё прекрасно, завтра утром буду дома" - " Привет, Кролик!. А сейчас ты где?" - "У созвездия Волопаса". - "Смотри там, в этом заведении, на радостях-то, не наклюкайся". - "Не волнуйся, дорогая, только сладкий коктейль!"

  

   ---------------------------

  

   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

  

   Егоров Николай Витальевич

   Его жена - Луиза Серафимовна, в девичестве Бобруйская.

   Портье - безымянный мужчина.

   Ночной портье, Эльвира Шахназарова

   Сосед по номеру

   Горничная Клара

   Продавщица журналов

   "Ночная бабочка" - Анна (Нюра) Соколова

   Бузырев - сотрудник ФСБ

   Следователь прокуратуры Гладышев

   Кондуктор, городские жители.

   Старушка на костылях

   Медсестра

   Доктор Понайротов

   Пациенты клиники

   Оскар Пантелеймонович Лесенков - композитор

  

   Упоминаемые фигуры:

   Игорь Пикур - художник.

   Толмачев - писатель.

  

   ------------------------------------

  

   Роман закончен. 7 января 2025 г.

   Черновик 06.06. 2011 г

  

   (с) Владимир Колышкин, "Отель НОСТАЛЬЖИ"