МЕЖ ДВУХ МИРОВ

Романтическая фантазия

  

   Если хочешь, чтобы твоё настоящее отличалось

   от твоего прошлого, тщательно изучи своё прошлое.

   (Сенека)

  

  

   Глава 1

  

   В моей квартире, в коридоре, есть неглубокая ниша с вешалкой и дверками, где я летом держу зимнюю одежду. Кажется, там завелась мышка. Кто-то там время от времени шебуршит. Загляну - никого. А вчера за дверцами началась такая возня, что стало ясно - орудует зверь покрупнее мышки. Однако, откуда взяться этому зверю в квартире на 9-м этаже обычной панельной девятиэтажки брежневской постройки? Здесь и мышке-то неоткуда появиться.

   Распахиваю створки, изнутри выскакивает нечто огненно-рыжее с длинным пушистым хвостом. Господи! Да это ж лиса! Заскочила на кухню и обратно метнулась, увидев меня, замерла, узкая мордочка оскалена, показывает мне острые зубки.

   Непроизвольно махнул рукой, лиса бросилась на меня, но передумала, рванула в большую комнату, скользя и царапая когтями ламинат. Я забежал в свой кабинет-спальню, сорвал с кушетки покрывало, развернул его и двинулся в гостиную. Лиса заметалась, я отрезал ей путь к отступлению, загнал в угол и накрыл покрывалом. Прижал к полу, замотал, действуя осторожно, чтобы зверь не прокусил мне руку сквозь ткань.

   На мне был надет домашний халат, выдернул из петелек пояс, перевязал сверток, чтобы лиса не вырвалась. Думаю, не задохнется. Пленница побрыкалась и успокоилась. Притаилась из хитрости. Лисы, известное дело, хитрые. С ними надо ухо востро держать.

   Однако, что же мне с ней делать? И тут пришла трезвая мысль: в самом деле, откуда она взялась? Пошел исследовать кладовочку. На вешалке висели моя зимняя куртка, демисезонное пальто, давно неношеная нейлоновая куртка. Внизу полка, а под полкой всякие старые туфли, которые теперь были раскиданы, а в центре зияла дыра.

   То есть натуральная нора, в окружении щепок. Щепки, ясное дело, изгрызенная задняя стенка кладовки. То есть лиса прогрызла стенку с той стороны... с какой - с той? Там бетонная стена и площадка, и лестница... и лифт. Что ж она бетон прогрызла?

   Ладно, пойду посмотрю. Вышел из квартиры на площадку. Стена целая. Выкрашена масляной краской. Всё чисто. Что за черт? Как тогда лиса попала в мою квартиру?

  

  

   Глава 2

  

   С лестничной площадки я вернулся в квартиру и переоделся: снял халат, надел джинсы и ветровку. Теперь можно заняться гардеробной как следует. Первым делом убрать одежду, снять вешалку. С помощью гвоздодёра доски задника легко убирались. То, что мне открылось, сильно озадачивало. От пола до потолка виднелась утрамбованная (снятыми досками) земля. Из земли торчали бледные корешки растений. Создавалось впечатление, что моя квартира находится в некоем подземном царстве. Ладно, работаем дальше. Будем копать. Лопаты дома не имелось, пришлось использовать длинный стальной рожок для обуви.

   Копать было легко. Суховатая земля осыпалась в подставленное ведро. Иногда звякали камушки, попадая под удар. Когда наполнились ведро и два тазика, решил валить землю прямо на пол. Потом уберу. Нора расширялась, и стало ясно, что она круто забирает вверх. Значит, рыть надо с подъемом к поверхности. Если из земли торчат корни растений, значит поверхность недалеко.

   Наконец моё орудие пробило верхний слой земли и выскочило в пустое пространство. Я разгреб, расширил лаз и стал протискиваться "наружу". Чувствуя себя кротом, вылез из ямы и огляделся.

   Кругом стоял сосновый лес. Золотые лучи солнца пронзали кроны навылет и врезались в густые папоротниковые заросли. Было тепло как в середине лета. И хотя ветра не чувствовалось, лес приглушенно шумел. Вот разнеслись дробные звуки, где-то дятел долбил ствол. Ухнул филин. Пустила короткую очередь сорока. Села на ветку, покачала длинным хвостом и улетела, разносить весть о моем прибытии в этот мир.

   Действительно, куда я попал? Мир этот похож на привычный земной: вполне обычные сосны, земные птицы, и смолистые запахи разогретой хвои были совершенно земные. Параллельный мир? А может я на Земле, но попал в другое время. В Будущее или в Прошлое?

   Так вот откуда пришла ко мне лиса. Поскольку она не похожа на инопланетное существо, будем считать, что это Земля-2.

   Кстати, лису бы надо выпустить. Я вернулся домой через лаз, взял компас, складной нож, спички, поднял спелёнатую хвостатую гостью. Она стала брыкаться, но, почуяв свежевырытую землю, притихла. Вытолкнул зверя наружу, выполз сам, распеленал: ну, беги, Патрикеевна.

   Рыжая не заставила уговаривать себя. Вихрем умчалась в чащу.

   А я призадумался: самому начать исследовать новый мир? Написать об открытии в Академию наук?.. Или попросту обратиться в местное отделение полиции - как бы чего не вышло?.. Последний вариант я сразу отмел: тут же выселят из квартиры с неясными перспективами, да еще и подписку о неразглашении, очевидно, возьмут...

   А если это дело возьмут в свои руки военные, то они устроят некую показушную террористическую химатаку, выселят все дома в радиусе километра и закроют зону с охраняемым периметром. Куда мышь не проскочит.

   Короче, скрипач не нужен.

   Нет, пока сам не изучу этот мир, никому ни гу-гу. Редко, кто удержался бы сходить на разведку, хотя бы в радиусе 200 метров.

  

  

   Глава 3.

  

   Воздух Нового мира был чист, прозрачен. Я шел по узкой песчаной тропинке через лес. Если есть тропинка, то она обязательно выведет к жилью. По краям росли папоротники и разнообразные кусты.

   Солнце пекло, но под покровом крон сосен- великанов было довольно прохладно. Птичьи трели разносились со всех сторон, перелетали с ветки на ветку вороны, сороки и прочая цветастая мелочь. Белочки бегали по стволам с поразительной быстротой.

   Транзисторный приёмник, подвешенный на ремешке, только потрескивал на всех диапазонах с самого начала пути. Прежде чем отправиться на разведку, я замаскировал вход: накрыл его старой полиэтиленовой ширмой от ванной, прижат концы камнями, присыпал землицей, накрыл сухой хвоей. И главное поставил в отдалении шест с оранжевого цвета футболкой вместо флага. Опасно конечно, но возвращение дороже.

   Время от времени я сверял маршрут с компасом и рисовал в блокноте линию пути. Смартфона у меня с собой не было. Остался дома на столе. Да и зачем он нужен в чужом мире. Через час пути явственно стал слышен шум прибоя. И, поднявшись на холм, я увидел широкий морской простор.

   На холме стоял дом.

  

  

   Глава 4

  

   Возле дома были разбиты клумбы с цветами. К крылечку вела дорожка из толченого ракушечника. Я как-то сразу проникся доверием к этому жилищу в три этажа с башенкой наверху. Без опаски поднялся по ступеням. Дверь из мореного дуба не была заперта. Я очутился в вестибюле, пересекающем весь дом от фасада до задника. Видна была лестница из лакированного дерева, поднимающаяся наверх, а по сторонам вестибюля распахнутые двери вели в комнаты первого этажа.

   В вестибюле было полутемно, прохладно и как-то торжественно. Черная старинная мебель тускло поблескивала лаком. Я прошел вглубь дома, навощенный паркет пола наполнял воздух слабым запахом воском. Заглянул в одну из комнат. Ее наполнял свет закатного солнца, освещая мраморный камин. По другую сторону вестибюля расположилась комната поменьше, по всей видимости, кабинет - там стоял стол и шкафы, набитые книгами. Дальше, справа, находилось помещение, служившее кухней, здесь был огромный кирпичный очаг, где готовили пищу. А напротив, слева, была еще одна большая комната с мраморным камином и с затейливой люстрой, свисающей с потолка. Здесь, безусловно, была столовая именно такая обстановка располагала к неспешным званым ужинам прежних времен.

   Представилось, что в таком особняке должен быть слуга, и не один. Хозяйка в фартуке, суетящаяся возле плиты. Этот дом напоминал... отель, для одиноких сердец. Пройдя через гостиную, я вышел на широкую веранду, примыкавшую к дому по всей его длине. Ровный зеленый склон, кое-где поросший высокими соснами, сбегал от веранды к берегу.

   Подумалось, что это место идеально бы подошло для уединенного творчества художника или писателя. Я спустился по зеленому склону, увязая в песке по щиколотку, преодолел дюны с редкими пучками сухой травы, и вышел на кромку прибоя. Здесь обитали только чайки. Одни, сложив крылья за спину, словно праздные гуляки, бродили по камням и песку, другие копались в бурых рулонах водорослей, выброшенных на берег ночным прибоем. Остальные особи пернатого племени с криками носились в воздухе. И было их там великое множество. Разлагающиеся под солнцем водоросли остро пахли йодом. Этот запах, чайки, дюны и сам вид моря, отнюдь не теплый, вызвали у меня определенные ассоциации: вспомнилось детство, проведенное с родителями на рижском взморье.

  

   Я долго сидел на берегу, пока не стемнело. Возвратиться домой или заночевать в одной из комнат? Идти по лесу ночью - плохая идея и я решил остаться. Возвращаясь, я увидел, что во всех окнах дама горит теплый свет, не похожий на электрический. В самом деле, откуда здесь электричество? Что-то никаких проводов не видно. Одно было ясно, если дом ожил, значит, вернулись хозяева. Это даже к лучшему, переночую на законных основаниях. Не думаю, что откажут.

   Подойдя ближе, только сейчас заметил на фасаде вывеску с надписью: "Дам творчества им." Вывеска была старой, промытая дождями и обломленная в том месте, где должно быть имя, в честь кого назван этот дом творчества. При моем приближении, из дома на крыльцо вышел человек в смокинге. Всем видом - от блестящих штиблет до черного галстука-бабочки - он походил на английского слугу.

   - Рад вас приветствовать, - сказал человек во фраке, - Проходите в дом, сейчас будем ужинать. Все уже собрались.

  

  

  

   Глава 5.

  

   - Рад вас приветствовать, - сказал человек во фраке, - Проходите в дом, сейчас будем ужинать. Все уже собрались.

   Я почему-то не удивился, что он заговорил со мной на чистом русском языке, как не удивился вывеске на русском.

   "Кто такие "все"?- подумал я, входя в помещение. В лицо сразу пахнуло теплом разогретого очага и вкусными запахами. Звякала посуда, и слышались приглушенные голоса. Слуга деликатно коснулся моего локтя рукой в белой перчатке: "Как ваше имя и кто вы по профессии?" - "Владимир Колосов, художник", - ответил я.

   Человек представил меня гостям и усадил за общий стол между дамой, стриженой под мальчика и господином с бакенбардами. Звали их соответственно Нелли и Карл, они были супругами. А всего сидящих за столом я насчитал человек семь - три женщины и четверо мужчин. Столовую освещала большая хрустальная люстра, оснащенная не менее чем пятьюдесятью свечами. Между приборами под серебро (а может быть, это и было настоящее серебро) стояли вазы с цветами и еще дополнительные подсвечники с горящими свечами. И свет их был мягкий, живой.

   В столовую стремительно вошла женщина средних лет, добродушного вида, подпоясанная фартуком, неся блюдо с едой. За ней поспевал мальчик-помощник, также нагруженный подносом с различными яствами.

   - О! нашему полку прибыло, - сказала женщина, заметив меня. Я поклонился. Она покраснела и отчего-то взволновалась.

   - Извините, что не встретила вас, была занята на кухне, - оправдалась женщина, очевидно, бывшая тут хозяйкой. Подошла ко мне. Протянула руку и назвала свое имя - Виктория.

   - Не страшно, - благосклонно ответил я, встал и, в странном порыве, поцеловал протянутую ладонь - мягкую, пахнущую корицей.

   - Это известный художник Вольдемар Колосов, - представил меня хозяйке господин с бакенбардами.

   - Ну, так уж и известный, - смутился я.

   -Не скромничайте, Вольдемар, - покровительственно сказал бакенбардист, - Я был на вашей персональной выставке, и скажу, господа, это просто бесподобно! Это настоящие шедевры Новой художественной школы. Уж поверьте мне, старому искусствоведу. Какая философская глубина выставленных полотен. А портреты! Господа, это что-то! Такой житейской искренности не удавалась передать даже Птициану.

   - Вы, наверное, имели в виду Тициана? - тактично поправила искусствоведа женщина в очках, сидящая напротив, одетая в скромное платье.

   - Именно так я и сказал, дорогая Зинаида,- ответил искусствовед, и, кивнув на женщину, сообщил мне: - Зинаида Златогорская у нас писатель... э-э...романистка.

   Я кивнул писательнице.

   - Благодарю вас, Карл, за представление меня нашему гостю.

   - А вы точно меня не перепутали с кем-то?- поинтересовался я у Карла.

   - Никакой ошибки быть не может, у меня глаз наметан, - ответствовал бакенбардист, втыкая вилку в ростбиф и разрезая его ножом. - И отличная память. Да, это было лет 15 назад.... и вы были значительно моложе... Как ваши успехи сейчас?

   - Успешные, - ответил я, подыгрывая этой слегка абсурдистской "пьесе".

   Романистка улыбнулась мне, подняла бокал, предлагая за это выпить, потом обратилась к Карлу:

   - Император Священной Римской империи Карл V, (кто-то за столом поперхнулся от сдавленного смеха) глубоко почитал творчество Тициана Вечеллио, - сказала романистка. - Он любил повторять: "Я могу создать герцога, но где я возьму второго Тициана".

   Сидящие за столом, в согласии улыбнулись. Мне нравилась умиротворяющая атмосфера, царящая за ужином. Как и сам ужин, и превосходное вино к блюдам. "Откуда они получают продукты? - задавал я себе вопрос, - наверное, поблизости большое поселение..." - но с каждым новым бокалом вина мелочи быта интересовали все меньше, а люди, сидящие за столом - всё больше. Хотя бы вон тот господин с буйной шевелюрой.

   - Кто это? - спросил я у своего соседа.

   - Герасим Щедрый, известный композитор, автор многих песен, ораторий и даже опер.

   К концу вечера я уже перезнакомился со всеми. Очень милые люди.

   Для ночлега мне отвели комнату на третьем этаже, откуда открывался прекрасный вид на море. Слуга показал мне, где лежат вещи, которыми я могу пользоваться, как-то бельё, халат и средства гигиены в миниатюрной ванной комнате, с дверью матового стекла.

   Заправляя мою постель свежими простынями, он сообщил мне обычный распорядок дня в этом Доме Творчества им.

   - Кстати, сказал я, вы не знаете, чьим именем назван этот прекрасный дом?

   Слуга выпрямился, подумал, отведя глаза, и ответил: - Не знаю, я тут недавно...

   Мне почему-то показалось, что он говорит неправду.

  

  

   Глава 6

  

   За окном властвовала тьма. Ни звездочки на небе, ни огонька в море или света маяка на берегу. Моя комната слабо освещалась лишь пламенем свечи, стоявшей на прикроватной тумбочке. Стрелки часов словно примерзли к двум часам пополуночи. На новом месте и в новых обстоятельствах не спалось. Я вернулся в постель и потушил свечу.

   И вот, когда я все же задремал, дверь моей комнаты отворилась, и кто-то вошел. Некто в белом, словно приведение, бесшумно пересек комнату и оказался возле моей кровати.

   Я потянулся к коробку со спичками, чтобы зажечь свечу, но женский голос меня предостерег: "не надо света". Белое одеяние упала на пол, женщина скользнула в мою постель. Еще довольно упругие груди прижались к моей груди.

   Темнота в комнате не позволяла мне разглядеть лицо этой женщины, судя по всему, без комплексов. Да, собственно, в такой момент думаешь совсем о другом. Я поддался порыву...

   После страстных движений, когда я пробирался через лес рук и ног, мы лежали расслабленные и довольные результатом. Хотелось курить, несмотря на то, что давно бросил. Первой пришла в себя женщина. Она встала, и не одеваясь, пошла в душевую кабинку. Зажженная там свеча и стеклянная дверь превратили кабинку в освещенный аквариум.

   Я машинально отвел взгляд. Но слух дорисовал незримое. Мелодично звякнул металл о фарфор. И этот звук, и в том, как лилась вода, может быть, еще не остывшая, горячая, было что-то стыдное, разжигающее нездоровое любопытство, сродни детскому. Все это почему-то меня вновь взволновало и смутило, заставило испытать чувство неловкости и обязало отвернуться к стене, хотя никто этого не требовал. Когда таинство омовения было окончено, я позволил себе лечь на спину.

   Женщина вернулась в постель, Я обнял её, она прижалась всем телом - прохладным и слегка влажным. "Я думала, что ты сам придешь. - зашептала она мне в ухо: - Когда я тебя увидела, то не подала виду, что узнала тебя". - "Меня?" - "Ну, кого же еще, не Карла же. Не подала виду, чтобы не выглядеть глупо перед гостями. Где ты пропадал все эти годы? Наш мальчик без тебя вырос. Ему скоро 13 исполнится".

   - Какой мальчик? - я приподнялся на локте и все-таки осветил комнату зажженной спичкой.

   В постели со мной лежала хозяйка пансионата.

  

  

   Глава 7

  

   Утром я не обнаружил рядом с собой хозяйку пансиона. Меня разбудил деликатный стук в дверь. Вошел мальчик, неся поднос, основательно нагруженный.

   - Ваш завтрак, господин, - сказал мальчик и поставил поднос прямо на одеяло, придавив мои ноги. Вообще-то, завтрак в постель - дурацкая привычка. Но я поблагодарил мальца, тем более, что свежая выпечка и кофе восхитительно пахли. Чтобы промочить горло, я выпил полбокала сока со вкусом тыквы. С помощью фигурного ножа стал намазывать булочки маслом, а сверху нанес толстый слой апельсинового джема с цедрой.

   - Больше ничего не желаете? - спросил паренек.

   - Нет, спасибо... Хотя постой. Как тебя зовут?

   - Эндрю.

   - Андрей, значит.

   - Эндрю мне нравится больше.

   - Как зовут твою маму?

   - Виктория.

   Ну, понятно, она послала малого специально, чтобы показать мне "моего сына". Обычная тактика женщин.

   Я откусил булочку и запил глотком кофе, оттягивая время, чтобы подумать, стоит ли задавать вопросы дальше. И решил продолжить дознание: - А отца?

   - Не знаю... Я никогда его не видел...

   - Ну, тогда, может быть, слышал...э-э... рассказы матери... наверняка, же ты расспрашивал её, где мой папа? Нет?

   Эндрю молча смотрел в пол, ему было неловко, и я его отпустил.

   После мальчика ко мне пожаловал вчерашний слуга. Он принес цивильный костюм-тройку темно-серого цвета, рубашку и набор галстуков. В другой руке - мои джинсы и ветровку, тщательно очищенные от следов земли.

   Все это было весьма кстати, потому что после ночного посещения душа, я спал в костюме Адама.

   Слуга освободил меня от подноса и подал халат - легкий и теплый.

   - Благодарю, - сказал я, завязывая поясок. - Как ваше имя, старина?

   - Густав, - ответил слуга.

   - Это, кажется, немецкое имя, вы немец?

   - Австриец. Густав Кнехт.

   - Австрийцы... как и немцы... любят порядок... - Я умывался над раковиной, чистил зубы, а Густав стоял рядом, держа полотенце наготове. С легкой усмешкой он простил мне, высказанную банальность.

   С помощью Густова, я примерил костюм и, чувствуя себя важной персоной, спросил, кому я обязан столь щедрому подарку? Костюмчик, кажется, мне впору. Как будто на меня шили.

   - Так и есть. Собственно, это ваш костюм, господин Колосов... который вы оставили здесь 13 лет назад, когда...э-э-э... изволили покинуть нас. Странно, но с тех пор вы не похудели и не потолстели... и даже не постарели.

   Я отвернулся от зеркала и уставился на слугу.

   - Послушайте, любезный Густав, а вы-то откуда это знаете? Вы же сказали, что работаете здесь недавно...

   - Простите, господин, я солгал. Когда вчера вы сделали вид, что не помните меня, я решил, что и не стоит навязываться. Тем более что...

   - Ну, говорите...

   - Вас считали умершим.

  

  

   Глава 8

  

   Одетый франтом, я спустился в холл. Там уже никого не было. Все ушли на свежий воздух. Я вышел на веранду. Погода выдалась отличной - яркое солнце слепило глаза. У них тоже синее небо, подумал я, глядя в бездонный купол неба. А какое же еще при кислородной атмосфере?

   - Господин Колосов! Вольдемар! - это кричал мне Карл, человек с бакенбардами. Видно было, что он явно мне благоволил. - Идите с нами играть. Нам как раз нужен еще один человек.

   Четверо мужчин и три женщины, разделились на две команды, играли на поляне в странную игру с мячом. Собственно, странным был способ, с помощью которого они били по мячу. Его гоняли дубинками. Это было неудобно и опасно для ног игроков.

   Я взял предложенную мне дубинку, ударил по мячу. Один из мужчин принял мой пас. Немного поиграв в их игру, я предложил её упростить:

   - А почему бы, вместо этих опасных дубинок, не использовать собственные ноги? Мяч по размеру как раз подходит.

   - Бить ногами? - удивился мужчина с густой шевелюрой, он же знаменитый композитор.

   - Игра пойдет гораздо интереснее, - заверил я игроков. И стал показывать, катая ногой мяч туда-сюда. - Давайте, господин композитор, нападайте на меня... Да не на меня, а на мяч!

   Я легко обвел композитора и погнал мяч к небольшим воротам. Мой противник пытался выбить у меня мяч дубинкой.

   - Бросьте палку и бейте ногой!

   Через полчаса все азартно играли в новую для них игру. Интересно было наблюдать, как это делали женщины - подобрав длинную юбку, били по мячу своими туфельками, промахивались, падали... Было весело.

   Вспотевшие, взъерошенные от игры сели мы за стол на открытом воздухе. Настало время второго завтрака. Подали яичницу, поджаренные колбаски, сыры, зелень, фрукты, кофе...

   Официантами работали Густав, Виктория и ЕЁ сын. Хозяйка почти не смотрела в мою сторону. Наверное, размышляла, стоит ли продолжать, затеянную игру со мной, с якобы сбежавшим отцом?

   Если честно, Виктория даже нравилась мне. Было в ней что-то властно притягательное, заставлявшее мужчину подчиняться ее желаниям. Красота ее была какой-то томной, восточной... Видно было, что мужчин она любит и умеет ими управлять, а может быть даже, манипулировать ими.

   Но нет, милая, я на твои чары не поддамся. У меня свой путь. Воспитание тринадцатилетнего мальчика у меня в планах пока не записано. И вообще, сходил на разведку, пора домой, только загляну в библиотеку и стащу пару книг. А в следующий раз...

   Я не додумал мысль, когда к дому на всех парах примчался кургузый авто. На всех парах, это не фигура речи, так и было. Со всех отверстий, блестящих патрубков и труб дымило, и со свистом вырывался пар. Сразу стало понятно, что это был паромобиль.

   Интересно, у них тут что, век пара?

   Из кузова паромобиля стали спрыгивать на землю люди, по виду фермеры. Они что-то возбуждённо кричали, потрясая дрекольем. Все наши вскочили из-за стола.

  

  

   Глава 9

  

   Они кричали и требовали какого-то дадли. "Отдайте нам дадли! Мы знаем, что он прячется у вас в пансионе!"

   Один из наших мужчин пытался их урезонить: "Здесь нет никаких дадли. Ожившие мертвецы - это сказки для детей, а вы же взрослые люди..."

   Но его не слушали, а только еще больше распалялись.

   - Вот деревенщины, - тихо сказал Карл, стоявший рядом со мной. А я старался не высовываться. Фермеры кричали, потрясали палками и вилами.

   - Дадли видели в лесу, - кричал краснорожий земледелец в комбинезоне. Впрочем, они все были в комбинезонах и клетчатых рубашках. - Вот он видел.

   Вперед вытолкнули мужчину в шляпе с пером. "Да, я видел, как он вылезал из-под земли. Весь в грязи и крови, и глаза его светились!

   Кое-кто стал читать молитвы и очерчивать пальцем в воздухе вокруг головы.

   "Пошел я проверить капканы, - продолжал мужик, - гляжу: выползает... землю, значит, разрыл, встал на четвереньки и как завоет, завоет, у меня все поджилки от страха затряслись. Поначалу, честно скажу, струхнул, бросился бежать. Но потом думаю, посмотрю, куда этот дадли направится? А он двигался по тропке, не сворачивая, а тропка только сюда и ведет. Больше ему некуда было податься..."

   Я понял, что говорят про меня, и быстрый взгляд Виктории в мою сторону только подтвердили очевидное. Я посмотрел на Густова, он был бледен, руки у него тряслись. Уж он-то знал, про кого речь. Собственноручно счищал землю с моей одежды. Да и все остальные обитатели дома Творчества смотрели на меня недоуменно. До них доходило, что кроме меня никто вчера не приходил. И учитывая мой внешний вид тогда... Одна из женщин упала в обморок.

   Я инстинктивно попятился и выдал себя фермерам. Охотник сразу закричал:

   - Вот он! Дадли! Ишь, переоделся, оборотень проклятый, думает, я его не узнаю! Бей его, ребята! Пронзить грудь мертвецу и сердце сжечь!

   Все дернулись было, но меня заслонил Эндрю, никто не заметил, как он сбегал в дом и вернулся. В руках он держал ружьё или что-то типа винчестера с револьверным барабаном в казенной части. Эндрю направил ствол на толпу и крикнул мальчишеским срывающимся голосом:

   - Он мой отец! И это частная территория! Убирайтесь отсюда, или я стреляю.!

   - Смотри, не промахнись, сынок, - усмехнулся охотник.

   Эндрю повернул ствол в его сторону и выстрелил. Шляпа с пером слетела с головы мужика, покатилась, и все увидели дырку в головном уборе.

  

  

   Глава 10

  

   И всё же фермеры не сильно испугались угроз мальчишки, хотя и стреляющего метко. Сейчас они придут в себя и ринутся в атаку. Они уже вершок за вершком сокращали расстояние между нами. Я решил, что лучше моё позорное бегство перед пацаном, чем подвергать его самосуду озверевшей толпы.

   - Ты умеешь водить паромобиль? - тихо спросил я Эндрю.

   - Запросто. У моего дяди такой...

   - Я сейчас побегу, буду их отвлекать, а ты захвати машину, разверни её и жди меня.

   Я выхватил у парня ружьё и побежал, огибая дом. Линчеватели с победным улюлюканьем бросились за мной. У меня было преимущество в беге: они все были в тяжелых сапогах, а я в легкой обуви. Они бежали, отдуваясь и тяжко топая, им мешали пивные животы, а я буквально летел над землей. Еще бы - захочешь жить, полетишь.

   Замыкая петлю вокруг дома, я видел, что парень сделал все, как надо. Грузовичок медленно двигался, меня дожидаясь, часто выбрасывая клубы пара. Завидев меня, Эндрю дал длинный гудок и чуть прибавил скорость. Лишь бы не запаниковал, подумал я, мчась на пределе сил.

   Я запрыгнул на подножку и плюхнулся на сидение рядом с водителем. Благо, кабина была открытой, без дверей. Эндрю сейчас же врубил пар на полную мощность. Преследователи быстро отстали.

   Грунтовка, по которой ехал наш экипаж, была мне знакома. По ней, я сюда и пришел. Эндрю уверенно вел машину в этом зеленом коридоре леса, время от времени подкручивая какие-то регуляторы.

   - Ты молодец! - похвалил я Эндрю. - Умеешь обращаться с оружием и машинами, настоящий мужчина!

   - Это меня дядя мой учил, - с гордостью произнес малец.

   - А кто твой дядя?

   - Дядя Корнелий, он сейчас в отставке. Служил в Воздушном Флоте Его Императорского Величества. Был командиром военного дирижабля "Элефант". Принимал участие во многих сражениях с данами и французами. Теперь живет в Санкт-Петербурге, у него там свой дом. Часто к нам наезжает... А ты правда мой отец?

   - Видишь ли, Эндрю... - произнес я с многозначительной паузой.

   - Мне мама много о тебе рассказывала. Как вы познакомились на ярмарке, как ты подрался с её тогдашним ухажером, как ты любил пить чай... и за это мама в шутку называла тебя китайцем.

   - Почему китайцем? - удивился я.

   - Потому что чай пьют китайцы, а мы больше любим кофий, квас, клюквенный морс...

   - А как обо мне отзывался дядя Корнелий?

   - Не очень хорошо... Он даже обещался вызвать тебя на дуэль, если встретит... Так где ты всё-таки пропадал? Ты ведь, правда, не мертвяк?

   - Нет, конечно. Сейчас на ходу я не могу тебе всё объяснить, но обещаю, что вернусь, как только уляжется вся эта канитель...

   И тут я заметил в глубине леса оранжевое пятно. Это был мой флагшток с футболкой. Только сейчас шест почти упал, наверное, от ветра. Еще немного и я бы его не заметил.

   - Давай-ка, остановись здесь. Я сойду, а ты поезжай дальше, а потом вернешься домой.

   - А как же ты? Куда ты пойдешь, тут сплошной лес. Давай, я тебя отвезу к дяде Корнелию.

   - Чтобы он меня вызвал на дуэль? - засмеялся я.

   - Ну, я думаю, он уже остыл...

   - А далеко отсюда до Санкт-Петербурга?

   - Недалече. Верст двести, вечером уже там будем.

   - Нет. У меня тут дела. За меня не волнуйся, им меня не достать. Ну, давай! И помни - я вернусь.

   - Ты всё-таки дадли, - огорчился Эндрю. - Но всё равно ты мой отец, и я тебя не предам.

   Эндрю отжал длинный рычаг, повернул клапан, из котла вырвался клуб пара, и грузовичок покатил дальше, пофыркивая и покачиваясь на рессорах. А я углубился в чашу, изредка наблюдая, не подсматривает ли Эндрю за мной. Нет, он уже умчался.

   Еще раз тщательно оглядевшись вокруг, я разобрал нору, скрутил пленку, подтащил побольше веток, залез в яму, укрыл вход ветками, действуя уже наполовину изнутри.

   Вскоре я был дома.

  

  

   Глава 11

  

   Полгода я не решался посетить мир иной. Были опасения, что мою нору обнаружат собаками. Я даже забаррикадировался, как мог, выставил разные колья внутри лаза. Но никто ОТТУДА не вторгся: ни зверь, ни человек. И вот я решился. Опасаясь снова замараться землей, я выстлал внутренность лаза полиэтиленовой пленкой. Чтобы она не опадала с условного потолка, пришлось вбить несколько острых колышков сымпровизированными шляпками.

   Я примерно запомнил, как одевались фермеры, и подобрал приблизительный костюмчик: клетчатую рубашку, простые штаны, жилетку. На голову надел старую соломенную шляпу, которую когда-то привез с юга. Сапог у меня не было, пришлось надеть сандалии. В общем, нарядился деревенщиной. Впрочем, такой прикид сойдет и для бродячего художника. Его я и буду изображать. Тем более что я и в самом деле художник. Поэтому взял этюдник с красками и несколько листов нарезанного и загрунтованного картона.

   Долго и тщательно я осматривал местность, лежа на земле, прежде чем подняться во весь рост. Больше такой оплошности я не допущу, чтобы кто-то из местных принял меня за ожившего покойника, выползающего из-под земли.

   Было раннее утро, даже солнце еще не встало. Легкий туман плыл над знакомой мне тропой и между деревьями, цепляясь за кусты. Птичьи трели услаждали слух. Я быстро замаскировал нору, неподалеку поставил сигнальный шест со старой оранжевой футболкой... и двинул в путь.

  

   Я бодро шагал по мягкому настилу из сосновых иголок.

   И вскоре вышел на знакомый берег моря. Отыскал приметные березы и место, где стоял дом творчества. Вот только сам дом отсутствовал. Даже фундамент словно испарился. А ведь был каменный фундамент. Не мог же он исчезнуть, не оставив следов? Ну, хоть что-нибудь должно было напоминать о прежней жизни здешнего общества. Хотя бы старые ворота на поляне для игры в мяч.

   Нет НИЧЕГО. Ни малейших следов. Это ставило сознание в тупик. Но реальность приходилось принимать, какой бы странной она ни была.

   Я спустился на пляж и пошел вдоль берега моря в сторону восходящего солнца. Старался идти ближе к воде, где песок был плотный. Вскоре сандалии пришлось снять и идти босиком. Через час я насобирал веток, развел костерок, вскипятил в кружке воду, которую взял с собой, заварил чай и подкрепился бутербродами.

   Не успел я закончить трапезу, как на пляже появился человек, очевидно, запах еды его привлек. Он тоже был босым и одет как оборванец. Небольшого роста, худой, с выгоревшими на солнце волосами и косматой нечесаной бородой. По виду лет сорока, в засаленном пиджаке на голое тело, штаны пузырились на коленях. Он сел неподалеку и стал жадно смотреть на колбасу и хлеб, лежавшие на полотенце.

   Я поманил его, он резво вскочил и присоединился ко мне, не теряя при этом достоинства завсегдатая пляжа, которых у нас обычно называют бичами.

   - Тебя как звать? - спросил я бродягу, нарезая ему колбасу.

   - Венислав, - ответил он неожиданно высоким, почти женским голосом, - можно просто Веня.

   - А меня зовут Вольдемар. Ну что ж, Веня, угощайся.

   Бич вытер руки о штаны и схватил бутерброд.

  

  

   Глава 12

  

   Заметил я, что Веня, обкусывая бутерброд, то с одной стороны, то с другой, иногда останавливался и как-то странно на него глядел. Иной раз на лице его, загорелом и грязном, проскальзывала гримаса, которую я расшифровал, используя известный советский мем: "Какая гадость, эта ваша заливная рыба".

   Однако, голод не тетка, и Веня давился, но ел российскую колбасу. Видимо он привык к местной, экологически чистой. Очевидно, что люди Века пара и дирижаблей питались пищей без химии. Моя догадка оказалась верной. Проглотив последний кусочек, Веня сказал:

   - Никогда не заходи в лавку, где продают такую... колбасу. Наверное, у эстов брали?.. Паршивая у них колбаса, от бедности они туда всякую требуху кладут...

  

   - Постараюсь, - ответил я, подавая ему кружку горячего чая и придвигая к нему баночку с мёдом.

   Веня попробовал мёд, но от чая отказался, сказав, что в речке воды много. Я не очень понял его, но не стал уточнять. Зато расспросил о ближайших населенных пунктах. И выяснилось, что, если идти на юго-восток, самый близким будет поселок Лисий Нос. Потом Лисий хвост. Дальше Барсуки. А там уж и до самого Санкт-Петербурга рукой подать.

   Очень ценные сведения, только, признаться, я пока не знал, зачем мне идти в город? Что я вообще хочу от этого мира? Ради интереса? Мне и в моём мире неплохо. Ха! Некоторые живут на две квартиры, а я могу жить на два мира!

   Я не очень-то опасался бомжеватого Веню в смысле подозрительности к чужаку и продолжил расспрашивать о его житье-бытье, в надежде из рассказа узнать особенности этого мира. И не ошибся. Словоохотливый бич поведал, что у него тут поблизости есть землянка, в которой он прекрасно живет уже который год. Отдыхающие его поддерживают в смысле пропитания и денег за мелкие услуги. Особенно в сезон.

   - Ну, а зимой в город уходишь?

   - Зачем?

   - Ну, зимой как ты тут будешь жить, чем на пропитание зарабатывать?

   - Так это... Зимой мы же в спячку впадаем...

   - В каком смысле?

   - Ну, нечто не знаешь?.. Приходит Большая Стужа, и все люди и звери впадают в спячку.

   - И в городах?

   - Даже в самом Санкт-Петербурге.

   Как говорится, 'упс!' Попался на мелочи. Но я быстро нашел выход, сказав, что сам я родом из Италии, там тепло и никто не спит зимой...

   - Видишь ли, я бродячий художник.. Решил попытать счастья здесь, у вас, в России... ну там вывеску написать, картину намалевать, чтобы заработать на пропитание...

  

   - А-а-а.. то-то я смотрю, не здешний ты. И говор у тебя как у немца.

   - Почему это 'как у немца'? Говорю же, итальянец я.

   - Знавал я итальянцев, оне все кучерявые, да смуглые, а ты вона какой блед - вылитый немец. Но за твою доброту я никому не скажу, что ты немецкий шпион.

   - О!!!порка-Мадонна уно пессо хэрок эскусто бэн -лак мордюк! - вскричал я вполне искренно.

   - Господь с тобой! Не серчай. Теперь вижу, что итальянец ты, хоть и бледный. Тот мой знакомый итальянец так же ругался.

   - Слушай, Веня, здесь неподалеку был дом творчества, ты ничего про него не знаешь?

   - Нет, не слыхал. Тут отродясь никакого Дома Творчества не было. Дачники живут, рыбаки живут, а Дома творчества тут нет.

   - И хозяйку этого пансиона по имени Виктория и её сына Эндрю не знаешь?

   - Нет, не знаю таких. Поспрашай у фермеров, у них там всякие работники...

   - Спасибо, с фермерами я уже общался... А вообще странно... ну, ладно. Как отсюда добраться до города? Какой-то транспорт ходит?

   - Транс... - Веня почесал затылок.

   - Да мне всё равно, хоть телега...

   - Это тебе на большак надо. Там и телеги ездят, и дилижансы, и паровики... Пройдешь через лесок, аккурат выйдешь... - Веня показал направление.

   - Как называется это море? - спросил я бича, чтобы отвлечь его мысли от моего происхождения.

   Веня посмотрел на волны, монотонно набегавшие на берег, где в бурых клубках водорослей рылись крикливые чайки, ответил торжественно: "Сие Варяжское море".

   - Варяжское... А у нас его называют Балтийским... Ну, прощай, Венислав! Теплых дней тебе в сезон и легкого мороза зимой. А я подамся в Столицу.

   - Не помолившись Богу, не ходи в дорогу,- сказал пляжный житель, пальцем очертив вокруг головы символ нимба (как я понял).

   Я повторил его жест, на всякий случай запоминая. Забросил рюкзак на плечо и пошел в сторону большака.

  

  

   Глава 13

  

   Нигде человек так не чувствует своё одиночество как в лесу. Я шел по большаку, зажатому с двух сторон сосновым бором. Такие глухие места враждебны человеку, чувствуешь себя неуютно. По берегу было идти веселей. Невольно казалось, что сейчас выскочит какой-нибудь зверь или даже динозавр. Кто его знает, может в этом мире динозавры дожили до сих пор.

   Только я подумал о динозаврах, позади послышалось пыхтение. И в самом деле, из- за поворота дороги показалось чудовище, извергавшее струи пара. Чудовище оказалось рукотворным - двухэтажный экипаж на паровой тяге. В открытой всем ветрам кабине сидел импозантный водитель, одетый в кожу, на голове шлем, глаза прикрывали очки-консервы.

   Я посторонился, намереваясь пропустить этот необычный для меня автобус, или, точнее сказать, омнибус. Но экипаж остановился возле меня, испустив мощную струю пара. Водитель сделал приглашающий жест - мол, садись, подвезу.

   Секунду я колебался, ведь местных денег у меня нет, но потом решил, была не была, ну высадят... Поскольку в салоне все места были заняты пассажирами, я, запрыгнув на подножку, поднялся по винтовой лестнице на второй этаж. Обычно этот этаж называют империалом. Половина площадки была занята чемоданами, на свободной половине сидели мужчина и женщина. То ли им места не хватило в закрытом салоне, то ли они любители дышать свежим воздухом в открытом империале и с высоты обозревать окрестности. Я тоже был таким любителем, только никогда не сидел на верхотуре.

   Омнибус тронулся, запыхтел, начал разгон. Держась за поручни, я сел напротив пары. Они были молоды, не прожив, наверное, и четверти века. Мужчина был одет в коричневый видавший виды костюм. Сдвинутый на затылок котелок, открывал раннюю лысину. Вообще большой выпуклый лоб был характерной особенностью внешности этого господина.

   Его женщина, очевидно, супруга, одета также скромно - темная кофточка в талию с воротником под горло, длинная черная юбка закрывала ноги до щиколоток. Видны были только поношенные сапожки на широком каблуке. Парочка не особо богатая. Может, потому и едут наверху.

   Сидя лицом к пассажирам, хочешь-не хочешь, а пришлось представиться. Я не стал разыгрывать комедию своего итальянского происхождения, господина с таким умным лбом на мякине не проведешь. Говорить надо правду или что-то похожее на правду.

   - Владимир Колосов, свободный художник. Направляюсь в Столицу на заработки.

   - Владимир Ульянов, адвокат Петербургской коллегии, - представился мужчина, слегка приподняв котелок. - А это моя жена Наденька.

   Наденька кивнула, кисло улыбнулась. Хотя её слегка навыкате глаза оставались холодными как у селедки.

   "Ну, нифига себе! - воскликнул я мысленно, - Это же сам Ульянов Л е н и н с Надеждой Крупской! Вернее, их двойники в этом мире. Только рыжая бородка у Ильича была еще жиденькой и отсутствовала картавость в речи. Интересно, он взял уже себе, известный всем в нашем мире, псевдоним - Ленин? И вообще, занимается ли он здесь политикой?"

   - Батенька, что вы так смотрите на меня, словно узнали? - сказал господин Ульянов, и захихикал тонким голоском.

   - Нет, что вы, Владимир Ильич, никогда вас не видел...

   - Как, как вы меня назвали? - всем телом подался ко мне Ульянов и даже слегка подпрыгнул на лавке.

   Я, наверное, сильно покраснел, потому что чувствовал свое вспыхнувшее жаром лицо.

   - Что вы имеете в виду, - прикинулся я простаком.

   - Вот только не надо лукавить. Вы сказали 'Владимир Ильич'. И это действительно моё отчество, но! Я вам его не называл! Как вы объясните сей феномен, батенька? Мысли читаете? Впрочем, вы, в самом деле, не видели меня живьём, зато фотографию мою изучили и личное дело.

   - Володенька, ну что ты пристал к человеку, -толкнула локтем в бок своего супруга Наденька.

   - Миножа, разреши представить тебе человека из Третьего отделения. Сей господин как бы случайно садится в наш омнибус, в котором как бы случайно едим мы с тобой.

   - Володенька? Как можно вот так сразу... It's indecent...

   - Нет, миноженька, ты не понимаешь. Оперативно работаете, господин "свободный художник": Умело взяли след, как только вам позвонили из Гельсингфорсского охранного отделения?.. Угадал? Вот только накладочка вышла с отчеством.

   Тут на империал поднялся кондуктор - в мундире, фуражка с кокардой, с сумкой на ремне.

   - Оплатим проезд, господин хороший, - произнес кондуктор, открывая сумочку и засовывая туда руку, перебрать медяки.

   - Видите ли, я в дороге поиздержался, совсем нету денег, и ноги стер, не могу идти... - надавил я на жалость.

   Однако кондуктор оказался черствым кренделем. Даже слезами его не размочишь: - Придется сойти, гражданин хороший.

   И, взявшись за тросик, который вел к паровому гудку, уже хотел дать сигнал водителю на остановку.

   - Позвольте мне оплатить проезд оного господина, - сказал Ульянов, великодушно вынимая портмоне.

   Наденька с тревогой посмотрела на потертый бумажник мужа, но промолчала.

   Кондуктор принял деньги, выдал билет, сдачу и спустился к водителю.

   - Ну-с, продолжим наши игры, - сказа Владимир Ильич, вручая мне билет.

  

  

   Глава 14

  

   - С вашим отчеством, господин Ульянов, просто совпадение. У меня есть знакомый похожий на вас и его тоже зовут Владимир Ильич. Вот и... машинально оговорился. Уверяю вас, что я не филер. Я художник и сейчас вам это докажу.

   Я достал из кармана блокнот для набросков и цанговый карандаш с мягким грифелем. Рисовать было неудобно, экипаж раскачивался, но я приспособился, буквально на коленке сделал быстрые портреты Владимира и Надежды.

  

  

  

   - Схвачено верно! Люблю профессионалов своего дела, - похвалил рисунки Ульянов. И даже его супруга не стала придираться, хотя обычно женщинам трудно угодить. Советами и поправками они доводят свое изображение до полной непохожести и только тогда остаются довольными результатом. Я вырвал листы из блокнота и подарил им портреты.

   Между нами установилось доверие, и мы перешли на обычные дорожные разговоры. Впрочем, Ульянов согласно своей натуре недолго сдерживался.

   - Смотрите, смотрите, как скачет белка! - вскричала Наденька, указывая на зверька с пушистым хвостом проворно скакавшего с одного ствола сосны на другой.

   Обычно такое зрелище умиляет, Ульянов следил за белкой со всей серьёзностью, а потом сказал:

   - Вот также скачут наши депутаты Государственной Думы, перебегая из фракции в фракцию. Когда решается аграрный вопрос... А, казалось бы, чего проще - земля крестьянам, но эта вечная боязнь обидеть господ помещиков, этих зажравшихся дармоедов, этих обломовых, которые сами себе даже чулок не могут надеть, зовут слугу...

   - Ой, а там еще вторая... как мне нравятся эти белочки!

   - Прелестно, - сказал я, - однажды ко мне в дом залезла лиса...

   - Нет, но каковы наши так называемые 'попутчики' - гельсингфорсские социал-демократы! - опять завелся Ульянов. - Они всем довольны. Им абсолютно наплевать на страдания русского мужика. Наша Матушка-императрица, кажется, дала чухонцам слишком много вольностей. И в то же время всячески притесняет поляков. Я не удивлюсь, если немецкие 'Цеппелины' завтра начнут бомбить Питер. Если принимать всерьез угрозы нового канцлера.

   Владимир нахмурился, но быстро приободрился и продолжил:

   - А впрочем, если мировые державы во взаимной драчке разобьют себе медные лбы, то жизнь простого народа станет еще тяжелея и тогда они, наконец, восстанут против тирании, против голода, холода... против империалистов. Как вы считаете, господин художник?

   - Володя, ну что ты снова пристал к человеку. Может, ему твоя политика до утренней звезды, как выразился один поэт- символист.

   Но, вероятно, и местный Ульянов чувствовал в себе трибуна, вождя и у него на этой почве периодически возникало желание ораторствовать или спорить с кем-то.

   - Ваша супруга права, Владимир Ильич, я далек от политики. Вы ведь знаете, что художники - в широком смысле этого слова - не от мира сего. А я особенно... ("не заговаривайся", - одернул я себя) Но если вы не против услышать альтернативную точку зрения...

   - Ну-ка, ну-ка... - Ульянов весь обратился в слух, потому что паровая машина иногда сильно шумела.

   - Я слышал такое мнение, чем беднее народ, тем он покорнее. А вот стоит им дать что-то из благ сверх того, что они имеют, например, кружевные панталоны, прошу прощения, госпожа Ульянова.. как они тут же начинают требовать все больше и больше благ и, наконец, скидывают власть...

   - Ха! Узнаю точку зрения моего заклятого друга Лейбы Бронштейна! Этой теорией - революцией сытых - он мне всю плешь проел... Иногда так и хочется дать ему по голове...

   - Ледорубом, - рискованно сострил я.

   - Как-как вы сказали? - Ульянов всплеснул руками, - Ледорубом?

   Владимир шлепнул себя по коленям и так захохотал, что его пробрала икота. И он еще сквозь смех и икоту повторял: "ле...до...ру...бом..ха-ха-ха Ох, ну, батенька, насмешил", - сказал он, вытирая слезы.

   Даже Наденька улыбнулась.

   Вскоре мы прибыли в столицу Империи Санкт- Петербург.

  

  

   Глава 15

  

   В Ленинграде я был в начале 90-х и застал там полный упадок. Обшарпанные здания, улицы, превращенные в торжища. Грязь, слякоть, обманы торгашей или просто "кидалово" на деньги. В серых тучах небо, черная вода в канале Грибоедова, где на углу Невского проспекта цыганки (шумною толпой) продавали якобы косметику - тени для век. На самом деле продавали толченый цветной мел, насыпанный в шашки на картонной подложке и обернутые в целлофан.

   В этом мире Санкт- Петербург, как и подобает столице Империи, встретил нас помпезными зданиями даже на окраине, куда мы въехали на омнибусе. Это была "Забалканская" улица. Сразу ощутили пульс большого города. Через все ворота в столицу въезжали подводы и паромобили, груженные огромными бочками: в магазины подвозили рыбу, икру, грибы и прочую снедь...

   Там, на станции, мы пересели "на извозчика". Владимир Ильич, зная, что у меня в столице нет ни одного знакомого, предложил мне пожить пока на квартире его матери М. А. Ульяновой, по Сергиевской улице, д. N 13.

   Сам Владимир Ильич с женой жил отдельно на съемной квартире по той же Сергиевской улице, д. N 58, занимая там четыре комнаты. Такое раздельное житие, очевидно, было продиктовано конспиративными соображениями, чтобы не подставлять под удар родственников.

   Мама Ульянова, Мария Александровна, была в точности как на этом фото - бедная, но гордая дочь врача-хирурга. Седые волосы у корней гладко зачесаны и убраны под темный кружевной чепец. Меня угощали чаем и рыбными пирогами, которые испекла старшая сестра Ульянова-Елизарова, замужняя, приехавшая погостить к матери.

   Владимир был возбужден, всё пытался рассказать матери о последней поездке, о кружке "Союз Борьбы...", которым он руководил. Однако воодушевить маму не сумел, чем и огорчился.

   А его жена Надежда и того хуже: чувствовала себя скованно в доме свекрови, да и недобрые взгляды сестры Владимира Анны сгущали психологическую атмосферу.

   Когда Владимир с Надеждой ушли, оставив меня со своими родственниками, Анна не утерпела и выразила недовольство к выбору Владимира себе в жены Надежду Крупскую.

   - Ну что он в ней нашёл? - возмущалась Анна, - в этой скучной пучеглазой селедке?

   - Анна, перестань, - шикнула мать, не желая, чтобы посторонние были свидетелями их семейных отношений.

   Но Анна не унималась: - Володе нужна другая женщина, более достойная его ума. Красивая, наконец!

   - В счастливом браке главное не красота жены, а её верность, - рискнул я высказать своё мнение.

   - Вот-вот, - поддержала меня Мария Алексан-дровна.,- верность в горе и в радости, и во всех ...

   - Ах, какие мещанские идеалы вы, мама, проповедуете! Верность! Самопожертвование! Жены декабристов!..

   - Если невеста нашего Александра не пошла за ним на каторгу, это еще не значит...

   - Значит! Значит...- злилась Анна.

   - А что, разве у вас другой сын на каторге? - удивился я почти натурально, ведь в моем мире Александра повесили.

   Мария Александровна достала из кармана длинного платья носовой платок, промокнула глаза. Анна сурово посмотрела на меня. Мне стало неудобно. Зря я полез с расспросами, да еще по такой чувствительной теме.

   Но Мария Ульянова взяла себя в руки и заговорила. Видимо, ей иногда все же надо выговориться:

   - Если б я хоть на один миг могла представить своего сына злодеем, у меня хватило бы мужества отречься от него. Он всегда был религиозен, глубоко предан семье и часто писал мне... Каким замечательным студентом он был! Светлая голова, умница. Любимец Менделеева, который видел его великим русским химиком. Все друзья его любили... Если бы не эти... из "Народной воли"... Они втянули Сашу, они предали его. Знаете, как они наперебой предавали друг друга? Взяли троих, и те выдали 74 человека. Всю организацию!...

   Мария Ульянова поднесла к носу скомканный платок, пережидая спазм в горле, потом продолжила:

   Я добилась царской аудиенции, вымолила помилование для сына и получила смягчение приговора, только потому, что выяснилось, что снаряд с динамитом, начиненный свинцовыми пулями, обработанными стрихнином, не взорвался... Его обезвредил сам Александр, когда работал над ним.

   "Понимаете, мамочка, - сказал мне Саша на свидании, -только представите, сколько людей собралось бы в тот день поглазеть на траурный торжественный царский "поезд", следующий к Петропавловскому собору на поминальную службу? Понимаете, сколько было бы жертв?"

   Он плакал и целовал крест...

   - Мамочка, вам пора принять лекарства, - твердо сказала Анна, увела мать, а потом занялась мной.

   Мне отвели отдельную комнату с видом из окна на широкую Сергиевскую улицу с асфальтовыми тротуарами и булыжной мостовой на проезжей части. Рядом было посольство Австро- Венгрии, располагавшееся в красивом здании с аркадами.

   Стемнело. Я долго стоял у окна, не зажигая огня, смотрел на улицу, видел и слышал, как проезжают экипажи - конные, паровые. Грохот телег по булыжной мостовой еще долго не давал мне уснуть, когда я укрылся суконным одеялом на узкой железной кровати.

  

  

   Глава 16

  

   Чтобы не сидеть на шее у семейства Ульяновых, я решил прямо с утра поискать какую-нибудь малярно-художественную работу. После весьма скромного, если не сказать скудного, завтрака - молоко с сахаром и крендели - я прихватил этюдник и отправился пешком. Заодно и город посмотреть. Ночью прошел дождик и всё окружающее - булыжник мостовой, дома, зелень травы на газонах и листья деревьев - были промытыми, чистыми. Синее небо отражалось в воде каналов.

   Летом путешественника, знакомящегося с красотами Санкт-Петербурга, естественно тянет к Неве, а согретые ласковым северным солнцем голубые и желтые здания набережных выглядят особенно выигрышно при почти круглосуточном свете. Что тут делается зимой, я представить не мог. Наверное, нечто похожее на спящее царство Снежной королевы. Но до Зимы еще далеко. Судя по недавно увядшим цветам сирени, растущим в палисадах, сейчас середина июня по понятиям нашего мира. Здешнего календаря я еще не видел. А он может существенно отличаться как по длине года, так и числу месяцев и количеству дней в них. Календарь - дело такое, если вспомнить, что вытворяли с ним якобинцы и большевики.

   Мне повезло. На одном из пустырей я забрел на некий парк развлечений. В центре виднелся полотняный балаган цирка с растяжками и вьющимися на ветру флагами. Рядом крутились карусели и работали довольно рискованные в плане безопасности аттракционы. Играла шарманка, толпился народ. Ходили и предлагали свой товар лотошники в грязно-белых рогожных фартуках.

   У мужика, который заведовал каруселью с конями, оленями и прочими зверями, я поспрашивал, кто тут хозяин? Мужик, в картузе, подпоясанной рубашке- косоворотке, плисовых штанах и смазных сапогах, назвал двух хозяев. Один владел балаганом, другой каруселью и аттракционами. Был еще владелец качелей, но недавно помер, а качели остались и ими пользуются задарма.

   - А ты из каковских будешь? - поинтересовался мужик. - Говор у тя нездешний, немец, что ли?

   - Я-то? Из варягов... художник-живописец, ищу работу.

   - Пожалуй, у нас и найдешь. Сходи вон в ту избушку, там контора моего хозяина. Надысь он жаловался, что расписные фигуры на карусели, вон вишь, облупились, поновить бы их. Так что разузнай...

   Я поблагодарил мужика- карусельщика и пошел пытать счастье в контору. Избушка стояла на деревянных сваях, с высоким крыльцом. Я поднялся по затоптанным ступеням, вошел через незапертую дверь.

   В комнате за конторкой стоял человек средних лет, одетый почти как карусельщик, только еще в жилетке. Он что-то записывал на бумаге и щелкал костяшками счет: то ли подсчитывал доходы, то ли расходы. Весьма примечательной была склоненная над бумагами голова человека. Заметно сплюснутая с боков, имела кубическую форму. Очевидно, когда он вылезал на свет Божий из лона своей матушки, неопытная акушерка излишне сильно сдавила головку младенца, а поправить побоялась повредить мозг.

   Он принял меня весьма демократично, без хозяйского высокомерия. Познакомились, звали его Агафоний Силыч Демидкин, предки его жили на Урале и были крепостными Демидова. От своего отца Силыча Агафоний научился железному делу, что помогло ему стать механиком при аттракционах, а потом и выкупить аттракционные машины. Теперь ему нужен помощник - на все руки мастер, ибо прежний работник спился до никчёмности, и с ним пришлось расстаться.

   В этом домике была еще одна комната, в которой мне предложили жить, если у меня нет своего угла. Я осмотрел комнату, остался ею довольный. Если будет холодно, разрешается протопить голландскую печь, обогревает оба помещения. Готовить пищу можно на керосинке. Воду брать на колонке, это удобство на улице, как и клозет.

   Агафоний закончил свои подсчеты и повел меня ознакомить с обязанностями, что и как делать. Художественная часть пока может подождать, сейчас нужен был механик каруселей с сидениями на цепях. Моё дело запускать машину и останавливать её, помогать привязывать публику ремнями, ибо аттракцион относился к опасным. Периодически смазывать машинным маслом шестерни и прочие рычаги. В общем, работенка несложная и, как вскоре выяснилось, довольно прибыльная. Тут же я прошел испытание, и Агафоний похвалил мою расторопность.

   Погода была прекрасной. Народ валил валом. К аттракционам стояли очереди, а кто был побогаче и не желал ждать, помимо купленного билета, давали мне сверх того, чтобы я их пропустил. К вечеру у меня карманы были набиты деньгами. Теперь-то я понял, почему прежний механик спился. Имея такой прибыток каждый день, трудно удержаться от загульной жизни, особенно человеку пьющему. Но мне этот порок не грозил, я был убежденным трезвенником, что многих удивляло, и они приговаривали - какой же ты художник, если не пьёшь?

   Среди пестрой рублики приметил я девушку довольно редкой красоты. Она была с кавалером, но видимо, не питала к нему особых чувств, потому что встретившись со мной взглядом, довольно долго - секунд пять - не отводила глаз. Это что-то значило. Кавалер потащил было её на бесплатные качели, но девушка проявила характер и направилась к моему аттракциону.

   - Олимпия! Олимпия! - кричал ухажер, но девушка игнорировала его вопли, подошла ко мне. Глаза её блестели, она улыбалась розовыми полными губами, обнажая ровные белые зубки.

   "Богиня с Олимпа!", подумал я и снял перед ней шляпу...

  

  

   Глава 17

  

   - Мадемуазель, желает прокатиться? - сказал я с легким джентльменским (а не холопским, прошу учесть) поклоном.

   - Но у меня нет билета... - голос её был столь же прекрасен, как и сама девушка.

   - Это не беда, позвольте, я вас подсажу...

   Я обхватил её тонкую талию, поднял (девушка была легка как перышко) и усадил на деревянное сидение с металлическими поручнями. Стал затягивать ремни безопасности на поясе и через грудь крест-накрест.

   - Эй! Ты чего лапаешь мою невесту! - раздался сзади меня грубый голос. Это тот голос, что кричал 'Олимпия!'.

   Я обернулся к "жениху". Он попер на меня, мешая закончить подгонку ремней по фигуре Олимпии.

   - Полегче, приятель! - осадил его я и, став боком к нему, как бы случайно, выставил локоть, на который он нарвался солнечным сплетением.

   Кавалер охнул, у него перехватило дыхание, но он старался сохранить достоинство и не согнуться.

   - Вы мешаете мне работать. Не хотите же вы, чтобы ваша "невеста" (максимальный сарказм) выпала и разбилась?

   - Но ты её лапаешь!

   - Перестань, Гектор! - вступилась за меня Олимпия.

   - Но он тебя обнимал! - горячился Гектор.

   - Я её только подсадил... и делаю это со всеми. Моя работа - заботиться о безопасности клиента.

   - Клиееента! - передразнил жених. - Это что за слово такое? Ты, деревенщина чухонская, ты хоть знаешь, где бывают клиенты? В борделе! А здесь приличная публика, уясни себе, чумазый чухонец!

   - Я варяг.

   - Варяг - с печки бряк! Ха-ха-ха...

   - Гектор, хватит! - рассердилась Олимпия. - Ты позоришь меня.

   - Если желаете кататься, - сказал я, - извольте сесть на другое сидение. Здесь только одиночные кресла. Я даже с вас билета не возьму.

   - Мне не нужны подачки от всяких чухонцев. Вот, держи, - он сунул мне ассигнацию, очевидно, последние свои деньги. - За себя и за мою невесту!

   Он сел на другое место и, кажется, не пристегнулся. Когда публика заняла все места, я включил машину с помощью большого рычага. Карусель тронулась, набирая обороты. Кресла на цепях под действием центробежной силы стали отклоняться. Уже послышались первые девичье повизгивания то ли от страха, то ли от восторга. Карусель крутилась все быстрей, сидения на цепях приняли уже почти горизонтальное положение, опрокинув людей на бок.

   И тут этот болван - жених слетел с гладкого сидения, но успел руками ухватиться за железные подлокотники кресла. Женщины закричали, толпа пришла в ужас. Гектор летел по кругу, суча ногами. Еще немного и его отбросит в сторону. Либо руки не выдержат утяжелившийся вес тела, либо поручни кресла оборвутся. Хороший был случай поквитаться с хамом, но калечить его мне не хотелось. Я дернул рычаг на себя и остановил машину. Вращение стало замедляться, карусель остановилась. Гектор повис, отцепился и все же на ногах не удержался, упал под всеобщий смех толпы.

   - Снимите меня отсюда! - приказала мне Олимпия, лицо её заливала краска стыда за своего жениха.

   Я освободил её от ремней и, взяв за руку, помог девушке спрыгнуть на землю. Придерживая юбку, Олимпия, не сказав мне ни слово, убежала сквозь расступающуюся толпу. Девушка уходила и, наверное, навсегда. Моя ладонь все еще ощущала тепло её ладони. Мне хотелось закричать, как кричал недавно её жених: "Олимпия! Олимпия!", но как карусельщик я не имел на это право. А жаль.

  

  

   Глава 18

  

   Прошла неделя, за ней другая. Я втянулся в работу, её было много и всякого рода. И петушков с цветочками написал на каруселях и людей покрутил с весомой прибылью для себя. У меня денег было столько, что я охотно делился с хозяином. Насчет прибыли не сочиняю. Когда русский человек веселится, он денег не считает.

   Один купчишка - мильёнщик катал своих дочерей, в коих души не чаял, заплатил мне сразу 100 коней. Это такая ассигнация - 100 коней, обеспечена серебром. Ларек на эти деньги вполне можно было открыть. Но я торговлей заниматься не собирался. Зато помог материально Ульяновым. Некую сумму отдал матери Владимира, сказав, что брал в долг. Это я расплатился за омнибус и вообще...

   А между тем Володю Ульянова сослали в Сибирскую ссылку. Я лично был свидетелем его ареста. Выхожу из ворот дома, где жила Мария Александровна, и как раз подходил Владимир. Он шел к матери один, без жены. Я уже хотел поднять руку для приветствия, когда шедшие навстречу Ульянову двое типов - плащи, шляпы, - вдруг зажали его с двух сторон. Один тип схватил за левую руку Владимира, другой - за правую. Подбежал третий и обыскал задержанного.

   - Эй, господа, вы что же это делаете?! - вступился я, однако сразу в шею мне уперлось что-то металлическое, холодное. Поворачиваюсь осторожно и вижу агента Охранки в цивильном костюме с револьвером в руке. И ствол смотрит мне в лоб.

   - Проходи быстро, - сказал агент. Я пошел, но оглядывался. Видел, как подъехала пролетка. Владимира посадили в коляску и туда же уселась группа захвата. Кто не поместился, ехал на подножке. Конка умчалась.

   Арест произвели грамотно, профессионально, без стрельбы и погони, без шума и пыли.

   Я вернулся и рассказал Марии Александровне об аресте её сына. О стенаниях и плаче несчастной матери писать не хочется. Атмосфера в доме была тягостная.

   В середине третей недели - погода выдалась серенькой, накрапывал дождик, публики было мало - нежданно-негаданно появилась Олимпия. Сердце у меня затрепыхалось. Однако я сделал вид, что не узнал девушку, следил за ней только периферическим зрением, хотел убедиться, точно ли ради меня она явилась? Олимпия поглядывала в мою сторону, но иногда отвлекалась и как будто ждала кого-то. Неужто опять этого Гектора?

   Но нет, оказывается Олимпия пришла с подругой, и с ними был еще мальчик лет пяти. И вот тогда они подошли ко мне и соизволили покататься на моей карусели. Сегодня я заведовал детской каруселью с лошадками.

   Пока усаживал их, разговорились. Подруга оказалась старшей сестрой Олимпии, звалась Аглая. А мальчик - её ребенок. После десяти кругов Аглая с мальчиком ушли на другие аттракционы, а я не отпускал Олимпию, заговаривал ей зубки и просил о свидании. Девушка не стала кокетничать, согласилась. Договорились, что в ближайший мой выходной, через два дня, встретимся на Невском в сквере перед Собором. В полдень.

  

   В назначенный день и час погода выдалась на редкость солнечной, и хозяин мой, наверное, пожалел, что отпустил меня и самому придется вкалывать. Публики будет много.

   Я сидел на лавочке в скверике перед фонтаном. Слева от меня возвышался Собор с весьма знакомой колоннадой. Чистая публика гуляла по скверу и отдыхала на скамейках. Справа полнился людским говором и тарахтел колесами Невский проспект. Хаживал ли по нему местный Гоголь или местный Пушкин? Я укорил себя за то, что до сих пор не удосужился ознакомиться с литературой этого варианта Российской империи. Может быть, здесь чествуют другие имена, а возможно, у Пушкина выдалась иная судьба? Хотя вряд ли. Уж больно он задиристый был. Так и лез на рожон, так и нарывался на пулю недруга, а то и друга.

   Надо сказать, что за эти дни я успел обзавестись кое-каким гардеробом. Пошил костюм-тройку, похожий на тот, что остался у меня дома. Буржуазный котелок примерил и купил. Набрал рубашек голландских, галстуки подобрал соответствующие. И приличную обувь справил. Короче, оделся франтом. Даже трость приобрел для солидности.

   И вот сижу жду любимую, что-то она запаздывает. Пойду пройдусь по кругу... Девушки в белых платьях в модных шляпках, с зонтиками от солнца, смеются и жеманничают. Мужчины в летних костюмах присмат-риваются к ним.

   Я к этим барышням равнодушен. Я жду свою богиню.

  

  

   Глава 19

  

   Долгожданная Олимпия появилась в модном платье цвета жемчужно-серого в стиле "модерн" (насколько я мог подковаться в здешней мужской и женской моде), плавные изящные контуры строгого силуэта отражали идеал прекрасной женщины, о котором писал Анатоль Франс, сравнивая женскую фигуру в модном костюме с "прекрасным подобием амфоры".

   Лиф и талия подтянуты, воротничок стойкой из легчайшего кружева подчеркивал стройность шеи, умеренные оборки у плеч отнюдь не делали широкой худенькую фигуру. В руках непременный обшитый белыми кружевами зонтик от солнца. Сумочка в тон платья висела на сгибе левой руки. Стоит упомянуть, что голову девушки украшала шляпка с искусственными розовыми цветами.

   Судя по тому, как нарядилась Олимпия, она придавала большое значение нашей встрече. Девушка была весела, глаза её сегодня особенно сияли. Я поклонился, сняв шляпу, поцеловал поданную мне руку в тонкой кружевной перчатке. Два шага мы сделали раздельно, затем Олимпия переложила зонтик и взяла меня под руку. Это не считалось предосудительным для первого свидания, наоборот этого требовал этикет - женщина идет под защитой мужчины.

   Да, в эту эпоху женщина еще была женщиной, перед ней следовало открывать двери, подсаживать взойти на ступени, а также помочь спуститься с них. Встречая, следовало поклониться и снять головной убор, встать, когда женщина вставала, придвинуть стул, когда женщина садилась. И отодвинуть стул, когда женщина пожелает встать.

   Всё это я проделал, когда мы, нагулявшись, зашли отобедать, в располагавшийся на Невском, модный кафе-ресторан "Доминик". Заведение организовал в Петербурге "для удовольствия публики высшего класса" швейцарский кондитер Доминик Риц-а-Порт. Там можно было сытно поесть, как в трактире, и выпить бокал вина с десертом, как в кондитерских. Все это можно было прочитать на рекламном баннере перед рестораном.

   Внутри все было в точности как на картине художника Владимира Маковского, который запечатлел атмосферу "Доминика" в красках. Справа от входа располагался буфет со стойкой там стояла медная водяная баня для разогрева пирогов и горячих блюд, ледник для холодных закусок и ванна для охлаждения напитков. Между столиками с разношерстной публикой носились официанты в белых сюртуках.

   Заведение было довольно обширным. Имелись еще залы с бильярдом, с шахматными столами, стучали костяшками доминошники. Нас любезно встретил метрдотель и усадил на приличные места. Тут же возник официант и принял заказ. В ожидании, когда нам принесут блюда, я рассказал Олимпии, как однажды Достоевский здесь проиграл в домино какому-то прохиндею аж 1000 рублей!

   - О Небеса! - вспыхнула Олимпия, - на эти деньги можно было прожить целый год!.. А кто этот господин Достоевский?

   - Писатель земли русской. Не слышали о таком?

   - Нет, - она покачала красивой головкой и покраснела - Я господина Пушкина читала... и еще Анненкову, Варвару Николаевну, её драму "Шарлота Корде".

   - Стены этого заведения видели многих славных людей. Завсегдатаями этого ресторана были Дмитрий Менделеев, Михаил Салтыков-Щедрин, Антон Чехов. Они даже называли себя "доминиканцами"...

   Здесь предполагалась легкая улыбка, но Олимпия оставалась серьёзной. И она с грустью сказала:

   - Вы такой умный, так много знаете. Рядом с вами я чувствую себе невеждой.

   - Пустяки, в вашем возрасте я был на удивление невежественен. Кстати, вы где-то учитесь, работаете?

   - Окончила гимназию... и никак не найду своего поприща. Так хочется что-то делать полезное для общества!

   - Например?

   - Ну, не знаю... Может быть, открыть какой-нибудь пансион, где жили бы писатели, артисты, художники... Однако, на это нужны средства. А я живу у дяди... он, собственно, нас с сестрой и воспитал. Мои родители погибли, когда мне было восемь лет от роду, а сестре Аглае - десять.

   - Вот как! - невольно вырвалось у меня.

   - Да, они летели рейсовым дирижаблем из Санкт- Петербурга в Нижний Новгород на промышленную ярмарку. Мой папа был инженером, ему это было интересно... В пути их настиг ураган. У дирижабля заглохли моторы, и шквал ударил его о землю... Среди погибших оказались мои родители.

   - Примите мои запоздалые соболезнования, - сказал я, опасаясь, что Олимпия сейчас ударится в минор. Но, очевидно, она это горе уже давно пережила, потому что сразу перевела разговор на сестру. Как она удачно вышла замуж. И какая у нее хорошая семья.

   - Мне у дяди тоже живется не плохо, но все же хочется самостоятельности. Одна надежда - выйти замуж... Ой, что это я...

   Олимпия покраснела как маков цвет от своей оговорки по Фрейду.

   - Тут нечего стыдиться, - сказал я как можно деликатнее, - это естественное желание каждой девушки.

   Кстати для смены темы подоспел официант с напомаженными волосами, артистично держа нагруженный поднос.

   - Прошу-с господ... - это была просьба к нам поберечься, пока он ставил на стол расписную фарфоровую супницу с дымящимся черепашьим супом, источавшим восхитительный аромат. Это было первое из заказанных нами семи блюд.

  

  

   Глава 20

  

   Мы встречались каждый мой выходной день. Но выпадало и чаще, если Олимпия вместе с сестрой и мальчиком приходили покататься на каруселях.

   Обычно я провожал свою девушку почти до её дома, чтобы избежать сплетен соседей и уж тем более я не мог зайти к ней в квартиру и остаться наедине. Дядя Олимпии, которого звали Корнелий, почти все время пребывал на службе по военной части, в квартире была только экономка. И моё присутствие там считалось бы верхом неприличия.

   Мы гуляли в парке, сходили в Большой Императорский театр Оперы и балета, где давали оперу "Русалка". Слушая практичные наставления старого мельника: "Ох, то-то все вы, девки молодые...", Олимпия краснела, украдкой поглядывала на меня и сильно обмахивалась веером.

   И только на пятую встречу мы "вышли на поцелуй", как записал бы в рапорте филер, если бы следил за нами.

   А почему, кстати, я думаю, что за мной не следят? Дом Ульяновых и сам Владимир Ульянов были под негласным надзором, Я встречался с Владимиром и даже ночевал в доме его матери. Так что ухо надо держать востро.

   Однако, настала пора представить меня дяде как жениха его племянницы. Раз родителей не было, что ж делать, нужно идти к дяде, который был единственным родственником, кроме старшей сестры Аглаи и которая уже была в курсе наших отношений. И, как это ни странно, одобряла их. Обычно родственники очень придирчивы в этом плане.

   Мне и самому хотелось увидеть знаменитого дядю Олимпии, про которого она много рассказывала, как он молодым пошел на фронт, когда началась русско-датская война. Теперь дядя Корнелий, военный летчик, служит в Воздушном Флоте Её Величества. Недавно его повысили в чине до штаб-майора и назначили командиром Имперского дирижабля "Элефант".

   Во время её рассказов что-то у меня в голове щелкнуло. Ведь про дядю Корнелия говорил мне Эндрю в прошлое моё посещение. Эндрю сын Виктории, хозяйки творческого пансиона. И, стало быть, дядя Корнелий родственник Виктории и Эндрю. И он как раз служил в Воздушном флоте и был командиром дирижабля "Элефант". Но как он может быть одновременно родственником и Виктории и Олимпии? Ничего не пойму!

   Мало того, Эндрю говорил, что дядя вышел в отставку, а тут он только назначен командиром... Возможно, каждое новое мое посещение здесь что-то меняет? Сам факт моего присутствия здесь влияет на континуум?

  

   Нас встретил молодцеватый военный, одетый в синий мундир Имперских ВВС с золотыми галунами, с огромной саблей на боку и пистолетом на поясе. Хозяин дома собирался на службу. Дядюшка Корнелий был человеком физически крепким, с практическим умом и здоровым эгоизмом, позволившим ему, несмотря на относительную молодость, накопить приличный капитал и не растратить его попусту. Плюс папашин небольшой капиталец. Поэтому обеспеченный и довольный жизнью Корнелий никогда не был женат, не имел детей и, надо полагать, по-своему любил племянниц своего бедного двоюродного брата, отца Олимпии и Аглаи, как собственных, никогда не рождавшихся детей.

   Дядюшка обнял племянницу и троекратно приложился бородатой щекой к её розовым ланитам.

   - Как всегда вкусно пахнешь, - сказал Корнелий, улыбаясь слегка криво, так как на щеке имел шрам.

   - Это потому что мы только что из кондитерской и принесли вам свежие парижские шоколадные эклеры.

   - Из Парижа и свежие!- засмеялся дядюшка, - Вероятно, каким-то скоростным дирижаблем доставили?

   - Наверное, использовали аппарат тяжелее воздуха, - осмелился вставить слово я.

   Дядя обратил на меня свое волевое лицо. Я пожал его крепкую руку. Он критически оглядел меня с головы до ног и, кажется, остался доволен моим костюмом, который говорил, что я человек со вкусом, к тому же патриот. Это была моя маленькая хитрость, я специально, предполагая встречу, зная, что дядя Корнелий военный, отрастил себе патриотические бакенбарды.

   Под его одобрительным взглядом я еще более смело заявил, вычитанное из местных газет: - Фирма "Самолеты братьев Фарман" только что испытала новый биплан. Конечно, их летающие машины с этими растяжками и стойками выглядят старомодно на фоне элегантных монопланов "Ньюпор", "Моран" и "Депердюссен", но в скорости...

   - Интересуетесь воздушными машинами тяжелее воздуха? - спросил дядя Корнелий, осторожно приобняв меня за спину и видя в гостиную.

   - Как вам сказать... увлечен с детства.

   - С детства?!?

   - В смысле, змеи запускал...

   Дядя рассмеялся и поведал, что служит в 3-м военном воздухоплавательном батальоне Ея Величества...

   Видя, что мужчины заняты серьезным разговором, Олимпия удалилась на кухню, где стала обсуждать с дядиной экономкой, с чем лучше капусту рубить, с анисом али с тмином, каким способом лучше засолы огурцов делать. И что в квас класть, чтобы пробрало до самых...

  

  

   Глава 21

  

   Дядя Корнелий не спешил с ответом на наш с Олимпией предполагаемый брак, взял тайм-аут на "подумать". Но и я это время не терял впустую. Во-первых, рассчитался с каруселями и открыл платную школу-студию живописи и рисования, взяв в аренду помещение, где жил сам и где преподавал. Учеников набралось много и даже пришлось временно прекратить набор. Плату за обучение я взымал высокую, мне нужны были средства, оплатить патент и аренду, однако несколько бесплатных мест я зарезервировал для бедных, но талантливых учеников. Таковы были государственные требования к школам любого рода, впрочем, это совпадало с моими убеждениями.

   И для Олимпии нашлось долгожданное поприще на ниве просвещения - вести уроки по истории искусств, используя соответствующие книги.

   Во-вторых, я, наконец, выправил себе почти настоящий бессрочный паспорт, который назывался "паспортная книжка", за кругленькую сумму. Теперь я официально был Вольдемар Евлампий Колосов, уроженец Конигсбурга. Сын Евлампия Колосова, фельдгугера Имперского Обоза, служившего в оном городе во время Короткой войны и оставшегося там проживать за выходом в отставку. Такова была моя легенда.

   Почему именно Кониксбурга? Как я выяснил в библиотеке, прусское княжество целую неделю находилось в состоянии войны с Российской Империей, вследствие чего область Эссор с городом Кониксбургом были присоединены к Российской короне. Так что присутствие там русской семьи было оправдано. Ну и оправдывался мой почти немецкий акцент, хотя говорить по-немецки я вовсе не был обязан.

  

   Через три недели Олимпия вновь пригласила меня в дом дяди. Я предстал пред очами дяди Корнелия в ожидании вынесения нам с Олимпией приговора - быть браку или не быть. Олимпия встретила меня радостно, но и с некоторой тревогой. Оказалось, что дядя для этого вопроса вызвал подкрепление в лице своей тетки, как я её про себя прозвал, "Большой Берты".

   Встретила она меня, сидя в кресле. Это была древняя старуха, восседавшая на облаке из пышных юбок (не менее пяти штук), с суровым выражением отечного лица. Она разглядывала меня в лорнетку, словно я некое насекомое, возможно, ядовитое.

   Меня представили старухе: Наталья Евграфовна Безле-Юрова. Я поцеловал дряблую руку, остро пахнущую духами. (Кстати, весь дом пропах этими духами, французскими, надо полагать.)

   - Ну-с, друг любезный, сокол резвый, сказывай, кто таков и откель? - произнесла старуха, снова наведя лорнетку на меня.

   Я поведал свою легенду.

   - Стало быть, вы, отец мой, немец?

   - Нет, сударыня, русак, выросший на неметчине.

   - Чай, пословицы-поговорки знаешь ихние?

   Когда в своем мире я поступал в университет (12 лет назад), готовился к экзамену по немецкому языку, зубрил немецкие пословицы, но запомнил с тех пор только одну, которую и выдал:

   - "Морген, морген, нур нихт хойте, заген алле фаулен лойте".

   - И что сие значит?

   - "Завтра, завтра, не сегодня, все ленивцы говорят".

   - Хорошая пословица. Надеюсь, вы не из этих? Не из ленивцев?

   - Некогда лениться, сударыня, дел много, времени мало.

   - А веры какой, не басурманской ли, католической?

   - Никак нет-с, православной веры...

   - Какими же делами вы заняты, сударь мой?

   - Учу рисовальному и живописному делу отроков.

   - Стало быть, вы художник? И портреты писать можете?

   - Могу, сударыня. Ежели имеете желание и время позировать, могу ваш портрет написать.

   Это был самый верный ход расположить человека к себе, сравнимый с лестью. Мало кто откажется от такого предложения, в особенности женщина.

   Расчет оказался верным. Большая Берта согласилась, чтобы я писал её портрет.

  

  

   Глава 22

  

   Портрет графини был написан мною в три сеанса. Да, Евграфовна Наталья была графиней из рода Безле-Юровых. Я сильно не мучил старую женщину позированием, она, как только садилась, почти сразу засыпала. После каждого сеанса я уносил домой недописанную работу, не хотелось смазать эффект законченности. Как говорил мой отец, "Недоделанную работу дуракам не показывают". Ну, слово "дуракам" здесь можно убрать. Просто не показывают контур фигуры и набросок цветных пятен первого сеанса, непрописанность деталей второго сеанса. И только законченную вещь "модель" может смотреть.

   Промыв скипидаром кисти, насухо вытирая их куском байки, я пригласил сударыню принять и оценить работу.

   Графиня, скрипя креслом и суставами, встала с любезной помощью Олимпии, подошла к мольберту и воззрилась на полотно. После долгого молчания, она произнесла: - "Это кто?" - "Вы-с", - подсказал я. - "Я?", - удивилась графиня.

  

  

   Портрет женщины кисти неизвестного

   Художника начала XIX века.

  

   Удивляться было чему: я сильно её омолодил, лет так на тридцать. Убрал морщины возле глаз, разгладил и высветлил лоб, подтянул щеки, приподнял уголки рта, убрал второй подбородок... Получилась надменная особа с безразличным холодным взглядом. Наверное, она и была такой в молодости.

   Дядя и Олимпия высоко оценили маю работу и пожелали непременно иметь свои портреты. Портретированние это как зараза. Распространяется контактным путем.

   На лице графини боролись противоречивые чувства, она даже слегка покраснела. Однако добрые чувства старушка положила на обе лопатки, поджатием тонких губ. За обедом мы с Олимпией ждали ответа Натальи Евграфовны относительно перспектив нашей помолвки. И дождались.

   - Если бы наша девочка была дурнушкой, - сказала графиня, - мы бы с радостью выдали её за кого угодно. Но такой брильянт чистой красоты, какова наша милочка Олимпия, мы не можем отдать кому попало. Мы подыщем ей достойную партию. Этот брильянт мы вручим человеку благородному, титулом не ниже графа.

   - Но, тётя!.. - с обидой воскликнула Олимпия, бросая вилку.

   - Не перебивай меня, деточка!.. Да, именно графа. Мы не можем отдать наше сокровище в руки художнику, ветренику... известное дело, каковы они и что вытворяют... пирушки и танцы под граммофон до утра. Все эти прощелыги, прожигатели жизни не могут быть надежными супругами, достойно содержащие семью.

   - Дядя! Скажите же своё твердое слово! - вскочила Олимпия из- за стола так резко, что её бокал упал, и красное вино выплеснулось на скатерть, словно пролилась кровь.

   Я тоже был в бешенстве от спокойного, но в высшей степени оскорбительного тона графини, от её презрения к людям незнатным, не титулованным, от её слов во многом несправедливых по отношению ко мне, - но сдержал себя от резких восклицаний и даже каких-то действий, типа бегства с криками: "Сюда я больше не ездок... карету мне, карету... и носовой платок!".

   Дядя Корнелий оказался подкаблучником, даром что воин. Супротив высокородной тетки не смог поставить оборонительный заслон даже ради счастья свой любимой племянницы.

   Хотя не слишком ли я самонадеян? Почему я уверен, что принесу Олимпии счастье? Возможно, они правы со всех точек зрения - бытовой, сословной и, что скрывать, финансовой.

  

  

   Глава 23

  

   - Как говорил мой дядя, который меня воспитал: "Если обстоятельства против нас, надо изменить обстоятельства", - произнесла Олимпия, когда мы сидели в студии в окружении пустых мольбертов. На улице стоял вечный петербургский день, но было уже поздно, ученики ушли по домам.

   - Это ты к чему? - Я посмотрел на девушку. Олимпия имела суровый вид, как будто на что-то решалась. И вот решилась:

   - К тому, что мы можем не ждать их благословения и взять наши судьбы в свои руки.

   - Смотри, не пожалей потом...

   - Не пожалею. Если ты имеешь в виду приданое дядюшки, которого он может меня лишить...

   - Я имею в виду во всех смыслах. Я бедный художник. Богатство меня чурается...

   - Я согласна. А там как Бог даст. Мы будем много трудиться...

   - "Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой - и отдохнем.

   Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир..."

   - Что это? - удивилась Олимпия, - Какие замечательные слова ты сейчас произнес!

   - Это Чехов. Монолог Сони из пьесы "Дядя Ваня".

   - Какой прекрасный светлый монолог!.. Но кто этот Чехов? У нас в гимназии его не проходили.

   - Антон Павлович Чехов русский писатель. Умер от туберкулеза...

   - Туберкулёз - страшная болезнь. К сожалению, пока не излечим.

   - Здесь не излечим, в других мирах излечим.

   - Другие миры... - мечтательно произнесла Олимпия. - Какие они? этого никто не знает.

   Меня так и подмывало сказать - "я знаю, могу показать..." Но быстро сообразил, что если тайна откроется, то ничего нельзя гарантировать в смысле безопасности этого мира или нашего. Пока тайна должна остаться тайной.

  

   Прошли дни. Я назначил старосту студии своим заместителем, а сам занялся написанием картин. Две картины в десячник - хороший темп. Мне хотелось устроить персональную выставку, приобрести какой-то вес в мире искусства. Тягаться с мастерами типа Репина, я не собирался, но внедрить здесь новое направление вполне мог. Например, Сюрреализм. Было приятно ущипнуть за длинный ус Сальвадора Дали. Который, по всей видимости, еще не родился, а может и вообще не родится.

   Русский дон Сальваторе - идея прорывная, но сходу не оценят и будут или молчать или ругать в бульварных газетах... Публика точно будет плеваться, но с этого начинались все новые течения. Пуантилистов тоже ругали. Над Гогом смеялись. Но обязательно среди молодых найдутся последователи.

   Надо бы упредить реакцию: познакомиться с местным журналистом и объяснить ему идею концептуально, чтобы он проникся и отрекламировал как новое слово в искусстве, а мы впереди всей планеты....

   Того, что староста по неопытности завалит учебу, я не боялся. Помню, как я сам учился в художественной школе, в студии Смолко. Этот Смолко, член Союза Художников, частенько позволял себе приходить на занятия с нами в нетрезвом виде (впрочем, держался пристойно) и мало что давал нам в теоретическом плане. В основном мы учились друг у друга. Это была хорошая школа. Из всех наставлений моего Учителя я помню только одну фразу: "Надо искать... ищите, ищите..." - и неопределенное движение руками. И мы икали. Ведь мы не обладали гением Пикассо, который, по его собственному заявлению, никогда не искал, а только находил.

  

  

   Глава 24

  

   К концу лета у меня уже был солидный фонд картин для персональной выставки, как в стиле сюр, так и обычных пейзажей, ради натуры которых мы с Олимпией объездили Гатчину, Павловск и Петергоф. Несколько реалистичных марин удалось продать, и на эти деньги я купил для нашей помолвки колечко с бриллиантом. Олимпия в свою очередь очаровала бойкого журналиста из газеты "Русский инвалид", из тех передовых людей, которым было в кайф все новое, небывалое и даже скандальное.

   Осенью выставка состоялась в помещении студии и собрала столько народу, что негде было протолкнуться. А между газетами "Русский инвалид" и "Петербургскими ведомостями" даже возникла небольшая война мнений западников и почвенников. Почвенники из питерских "Ведомостей" меня ругали, а "Русский инвалид", как это ни странно (кто бы мог подумать!), хвалил и утверждал, что это "русский прорыв в трансцендентное пространство многомерной реальности..."

   Этот пассаж засел в голове журналиста - молодой парень, но с большими патриотическими бакенбардами - после моей с ним беседы в зале выставки.

   Умело раздуваемый скандал с эпатажными картинами возбудил среду творческой интеллигенции и художественной богемы, Пошли слухи, что немцы засылают своих художников-престидижитаторов, которые своими странными картинами пытаются свести с ума русских людей.

   Наконец выставку посетил сам Григорий Распутин. Его сопровождали три женщины фанатического вида. Старец (хотя на вид лет пятидесяти) одет был по-простому, как и подобает представителю народа, который хоть и поднялся их грязи в князи, однако не стремится пролезть в чуждые ему сословия. Бородатый, с черными маслянистыми волосами, длинными руками, неспешной походкой обошел он зал с полотнами, потом спросил: "Кто сальватор сих картин?"

   Я подошел и представился старцу: "Вольдемар Колосов, из семьи военных". Распутин уставил на меня свои черные глаза, глубоко посаженные в череп. Да, это был магический, колдовской взгляд, выдержать который не всякому дано. Что скрывать, живет во мне некоторое суеверие насчет сглаза и потому я выработал привычку при таких случаях расфокусировать свой взгляд. Эта была пассивная защита, но она частично ослабляла внешнее гипнотическое воздействие.

   Однако со старцем это не сработало, своим взором он проник в мой мозг и наверняка узнал много обо мне и моем мире. Я чувствовал это вторжение как холодный острый клинок вскрыл крышку раковины. Наконец, Распутин произнес: "Пошто народ смущаешь богопротивными парсунами?"

   Я хотел ответить, но язык мой словно усох. Да и не нужны были старцу мои оправдания. Григорий сказал спокойно и вместе с тем грозно: "Изыди в преисподнюю, откель выполз".

   Меня мороз по коже продрал. Старец повернулся и скорым шагом покинул зал вместе со своими присными. Последняя из уходящих его дам плюнула в картину. Ладно, хоть не сорвала.

   - Что же теперь будет? - с тревогой спросила меня Олимпия.

   Стоявший с нами доброжелательный наш журналист, которого звали Карл, ответил за меня: - Этот мужик олицетворяет мистическое подсознание русского глубинного народа. Любимец Матушки-Императрицы принесет вам известность большую, нежели все газетчики Санкт-Петербурга. Готовьтесь, возглавит новую партию. Как вы там говорите, сюрреализма?

   Под эту головокружительную шумиху состоялась наша с Олимпией помолвка, а потом и свадьба. По моей просьбе, венчание проходило в скромной церкви на окраине. На церемонии присутствовал дядя Корнелий во всем блеске военного мундира. Он смирился с выбором своей любимой племянницы и обеспечил ей хорошее приданое, в том числе и золотые кольца. Когда наши имена и фамилию записывал дьяк в церковную книгу, встал вопрос для меня совершенно неожиданный.

   - Согласно нашему русскому обычаю, - торжественно произнес дядюшка, - близкий родственник, то есть я, должны дать невесте новое имя. И поелику ты, Олимпия, одержала победу, нарекаю тебя новым именем Виктория! Виват, Виктория!

   Я ощутил, что земля у меня уходит из-под ног.

  

  

   Глава 25

  

   Вместо свадебного путешествия, чтобы зря время не терять, Олимпия... тьфу-ты то есть Виктория решила, что пора воплощать свою мечту, открыть пансионат Дом творчества.

   Наш авангардистский кружок на базе студии привлек внимание мецената, который решил скупать русский авангард для его пропаганды за границей. Это был человек типа не столько Третьякова, а, скорее, Дягилева, который пропагандировал русский балет за рубежом. Если вспомнить его парижские сезоны.

   От продажи меценату картин у нас появился капитал для строительства здания. Дядя Корнелий также не остался в стороне этого культурного мероприятия. Это хорошие новости, а из плохих, моя персона стала вызывать повышенное внимание прессы, а стало быть, и пристальный интерес Охранного отделения. Это меня беспокоило.

  

   Мы уехали из Петербурга, чтобы подыскать место для строительства. Нужно было учесть много факторов: удобное расположение, чтобы не в глуши и вместе с тем далеко от шумной столицы. И чтобы близко проходил тракт с регулярным движением омнибусов. Чтобы это был сосновый лес с его здоровым воздухом и плюс близость к морю. Всем этим требованиям отвечало место близ городка "Лисий Нос". Разумеется, по моей подсказке Олимпии-Виктории. Ибо я уже понимал, что к чему.

   Именно это понимание и остановило меня от посещения моей норы, если я не хотел, чтобы, вернувшись из своего мира обратно, застал незамужнюю Олимпию. Ибо, как уже догадался проницательный читатель, время наших миров не совпадало. И даже шло в противоположном направлении. Не совпадало по скорости и по направлению. Время мира Олимпии двигалось в обратную сторону относительно моего мира. И мое полугодовое отсутствие после первого посещения, когда я убежал от преследователей, равнялось здесь десяти или тринадцати годам.

   Вот поэтому я не нашел следов Дома творчества, который еще предстояло построить. Именно поэтому меня встретила Виктория как законная жена, хотя я этого еще не знал, а после моего второго посещения она была ЕЩЕ Олимпией на тринадцать лет моложе.

   Таковы законы временных парадоксов. Следствие бывает раньше причины. С каждым новым посещением этого мира, я буду попадать в его прошлое.

   Да, и не стоит забывать, что у меня родится сын, которого кто-то из нас назовет Эндрю.

  

   Мы застолбили место, наняли рабочих, стали закупать строительные материалы. Правда, этим занимался уже профессиональный прораб. Он же начальник стройки. Был у нас и свой архитектор. Взял немалые деньги за проект. Сторожем, а впоследствии и мажордомом наняли австрияка Густава Кнехта. Того самого, если помните, кто меня встретил первый раз в Доме творчества, только сейчас на те же тринадцать лет моложе.

   После всех этих хлопот мы с наслаждением отдались прогулкам по лесу и вдоль берега моря, пользуясь великолепным бабьем летом. Стояла та редкая для Питера злато- синяя осень, тихая, теплая...

  

  

   Глава 26

  

   Кончилось бабье лето, выпал первый снег. В нашей времянке стало холодно, и мы с Викторией уехали в Петербург. Я думал, что работы продолжаться, но через несколько дней приехал прораб и сказал, что рабочие требуют расчета.

  

   Мой начальник стройки был мужчиной тех лет, когда еще в его личине проглядывал парень, хотя имел густые усы. От него попахивало спиртным, а от его пальто - песиком.

   - А чем они не довольны? - спросил я, стараясь держать дистанцию..

   - Дык зима наступает... - ответил прораб, вертя и сминая шапку с облезлым мехом.

   - А что зимой нельзя работать?

   - Знамо дело, нельзя. Мужики хочут до Стужи к семьям вернуться.

   - Но зима только началась, месяц еще можно работать...

   - Нет, оне требуют сейчас. Так как будете рассчитывать, по какой цене?

   - А по какой обычно платят?

   - Дык, справным рабочим по рублику за день, молодым по семидесяти копеек...

   - А вам сколько?

   - Это как ваша милость решит, - ответил парень и отвел взгляд.

   - Назовите цену?

   - Ну, рубликов пять- шесть, - осторожно прикинул прораб, почесав затылок.

   Я сел за стол, чтобы составить калькуляцию. После подсчетов вышла изрядная сумма. Почти весь наш капитал.

   - Вам выписать чек или мне самому придется ехать в банк? - спросил я.

   - Энто вы уж лучше сами-с, а то нашего брата в банке не шибко жалуют.

   Я переоделся, мы вышли на улицу, уже припорошенную снегом. Я поднял воротник шинели и затянул пояс - вдоль улицы мело и сильно пронзало холодом. Извозчичьих линеек было мало, но мы всё-таки одну нашли. Разбудили "ваньку" и поехали. Кучер уже был в тулупе, а его кляча - в попоне.

   В мраморном зале банка обслуживалась одна пожилая дама, других посетителей не было.

   - Мы уже закрыты-с! - сказал встретивший нас клерк.

   - Ну, раз уж мы здесь, придется вам нас обслужить, дело не терпит отлагательств, - как можно жестче сказал я.

   Клерк сдался и пригласил меня сесть к его столу. Прораб остался топтаться у двери, опять мял в руках шапку. Наконец мне выдали наличные. Я уже хотел их передать прорабу, но, поймав его алчный взгляд и увидев его трясущиеся руки отнюдь не от холода, вдруг подумал, что он может просто сбежать с этой суммой, никому ничего не заплатив.

   Я выдал ему только его зарплату, а про оставшуюся сумму сказал, что проведу оплату сам лично, после того, как приму стройку. Прораб сильно огорчился, но взял себя в руки, низко поклонился и пошел, судя по всему, в ближайший трактир.

   Домой я вернулся на той же линейке. Из классной комнаты вышла Виктория, провожая учеников.

   - Дорогой, где ты был? - спросила меня она заправским тоном жены. - Я уж волновалась, ты не предупредил меня...

   Я поцеловал жену, успокоил, сказав, что ездил в банк

   - Надо ведь рассчитаться с рабочими и принять стройку.

   - Ты сам туда поедешь?

   - Разумеется, может, составишь мне компанию. Возьмём сани и по снежку, с ветерком!

  

   Виктория протянула мне две карточки из гладкого картона. Там было написано:

   "Санкт-Петербургский гибернарий, Московский вокзал, подземный зал нумер 3, место 2076-е.

   На другой картонке значилось то же самое, только место было 2077-е.

   - Что это? - спросил я и сразу вспомнил, о чем совсем забыл.

   - Наши места на Зимовку, - ответила Виктория.

  

  

   Глава 27

  

   Виктория протянула мне две карточки из гладкого картона.

   - Что это? - спросил я и сразу вспомнил, о чем совсем забыл.

   - Наши места на Зимовку, - ответила Виктория.

   Я не мог уснуть. Чтобы не ворочаться с боку на бок и не тревожить Викторию, я встал и, крадучись, ушел из спальни в студийный класс, сел за мольберт и сделал вид, что хочу немного поработать. На улице стояла белая ночь. Шел снег, стекла подернулись снежным узором. Курить хотелось так сильно, как десяти лет назад, когда бросил. Я не знал, что мне делать?

   Собственно, было два варианта: либо я еду один, расплачусь с работниками и уйду в свой мир. Виктория продолжит стройку. Дядя ей поможет. Она станет хозяйкой пансиона. Родит мальчика. Его назовут Эндрю. И он мой сын. Потом появлюсь я, ничего об этом не знающий, потом убегу от фермеров вернусь в свой мир. Полгода не буду появляться. А когда во второй раз вернусь в мир Виктории, она будет на 13 лет моложе и с незамужним именем Олимпия. Потому что, оказывается, время здесь течет в противоположную сторону относительно нашего мира, да еще раз в десять быстрее. Хотя это вовсе не значит, что там все бегают с реактивной скоростью. Просто временная константа другая.

   Потом я с Олимпией познакомлюсь, женюсь, дядя ей присвоит замужнее имя Виктория... И вот настает зима, они все впадают в спячку. Они привыкли. Их организм вырабатывает специальное типа глицерина вещество, которое не дает крови кристаллизоваться и разорвать сосуды. Они спят как медведи в берлоге, вернее, в убежищах, специально для этой цели приспособленных. Убежища эти называются гибернариями. Но для меня-то это смерть!

   Второй вариант: я беру с собой Викторию в свой мир. Она как верная жена пойдет за мной... А вот пойдет ли? А почему, нет? В эти времена жены не в пример нашему времени верны мужу.

   Есть, правда, третий вариант: уехать в Ялту на зиму и переждать. Вообще-то, это самый разумный вариант... Но ведь мне надо время от времени посещать свой мир. Оплатить жильё, навестить родственников. Потом у меня есть там какие-то обязательства перед ОБМОСХУДОМ. Иначе меня исключат из Объединения Художников, а это существенная потеря статуса.

   И к чему я пришел, скрипя мозгами? Нельзя находиться меж двух миров. Нельзя усидеть на двух стульях. Надо выбирать один и садиться на него основательно: или я выбираю Российскую Империю, с уже кое-каким именем авангардиста, владельца художествен-ной студии и даже школы, чего уж там...

   Или я возвращаюсь в свой мир... один... или с женой...

   ...на санях, но извозчик вместо того чтобы ехать прямо куда-то все время сворачивает во двор, а там тупик как почти во всех питерских дворах тупик и мы снова выезжаем и опять он гонит сани наконец мы въезжаем в лес ямщик понукает свою клячу... а метель все усиливается. Ледяной ветер злобно воет пробирает до костей. Вот лошадь пала, ямщик уснул до весны я накрываю его тулупом а сверху его завалит снег получится неплохая берлога Олимпия-Виктория тоже уснула и я несу её, мою хрустальную куклу на руках по тракту промёрзшему до звона а вот и оранжевая тряпка на дереве сворачиваю в чащу увязая по колено в снегу ищу мою нору но не могу найти...наконец проваливаюсь туда вместе со спящей красавицей...

  

   Я лежал на полу, а надо мной стояла Виктория в пеньюаре с подолом до пола.

   - Что с тобой? - взволновалась жена. - Почему ты лежишь на полу? Ты заболел?

   Оказывается, я уснул и упал со стула, а перед этим видел сон...

   - Нет, - ответил я хриплым сухим голосом. - хотел поработать, но уснул и вот...

   - Нельзя так много работать. Пойдем в постель...

   Она подала мне руку, помогая встать.

   Я так и не пришел ни к какому решению.

  

  

   Глава 28

  

   Наверное, я прощался слишком эмоционально. Виктория была озадачена: так прощаются, когда уезжают навсегда. Но её тревога была малозначительна (как я считал) по сравнению с моими чувствами к ней, к своей любимой жене. Я мог тысячу раз передумать и столько же раз твердо решить, что единственно правильный выход - это вернуться в свой мир и постараться забыть все эти фантастические события, даже если для этого потребуется уйти в запой.

   Вчера я перевел счет в банке на имя Виктории, впрочем, там осталось немного, но студия все равно даст доход. Взял деньги для расчета с рабочими, надел теплые боты, шинель, подбитую мехом, шарф, шапка довершили экипировку. Последний раз поцеловал жену и наверное, выдал себя, потому что в глазах у меня все расплылось, как акварель растекается по мокрому ватману.

   На улице было до странности тихо, безветренно, и вроде бы потеплело. Даже снег кое-где стал таять, оголив брусчатку. Напротив дома меня ждал, попыхивая, паровой "Руссо-Ваген", который я вызвал из транспортной компании по телефонной линии из дома (да, представьте, у нас был телефон, который нам провели родители богатеньких учеников, для контроля за своими чадами.)

   Я сел в кабину на заднее сидение, мягкое, обшитое красной кожей, поискал ремни безопасности, но не нашел. Видимо, здесь не быстро ездят.

   Водитель, меланхолического вида мужчина с усами- стрелкой поперек лица, взял обговоренную оплату вперед, скрежетнул рычагом, открыл клапан, закрыл другой. Машина выпустила струю пара и тронулась. Я вытащил из кармана часы- луковицу. Было два часа после рассвета.

   - Голубчик, нельзя ли двигаться чуть побыстрее? - робко попросил я. - Меня рабочие ждут...

   - Всех нас где-то ждут, - загадочно произнес водитель, но скорость все-таки прибавил.

  

   Без особых приключений к полудню мы прибыли на стройку. Дом стоял в лесах, крышу почти докончили, это я увидел еще из кабины. Я вылез из машины и стал разминать затекшие ноги. Из землянок стали выбегать рабочие в распахнутых тулупах, а кто и без оных. Слышались радостные голоса: "Барин приехали-с!" - "Неужто заплатят?"

   Я пошел в прорабскую времянку, сказав, чтобы заходили по одному. Сидя за столом, спрашивал вошедшего фамилию и давал расписаться в ведомости. После чего отсчитывал наличные и вручал деньги в мозолистые с узловатыми пальцами ладони.

   За окошком толпились, "гутарили", хвалили барина, мол не обманул, лично приехал...

   Скоро разразилось веселье, мужики кланялись, прощались и уходили домой. Все они жили с семьями неподалеку в поселках "Лисий Нос", "Лисий Хвост", "Барсуки"... Ну, что ж, задачу я свою выполнил, пора домой. Я сел в машину и велел ехать по известной мне просеке. Снега было немного, и мы ехали, не буксуя. Меланхоличному водителю, видимо было все равно, куда ехать, мол, хозяин-барин.

  

   Однако, когда я его остановил в полуверсте от своего места, считай, посреди леса, он заволновался, не удумал ли я худого с ним сотворить? И с облегчением выдохнул, когда нас обогнала и резко затормозила сверкающая хромом бампера красная спортивная машина "Питер-турбо". Оттуда вышел водитель, обошел машину, открыл дверь со стороны пассажира. На свет божий высунулась божественная ножка в сапожке на высоком каблуке, окруженная облаком пышных юбок. И встала во весь рост моя красавица-жена в короткой казачьей тужурке на меху. На груди висела меховая муфта.

   Виктория в сопровождении водителя подошла ко мне. Водителем оказался её бывший "жених", кажется, Гектор. Он улыбался и совсем не был агрессивен. И даже пожал мне руку, типа кто старое помянет... Законный муж, чего уж тут. Видимо, на любовном фронте у него порядок.

   - Милый, - сказала Виктория, - я догнала тебя только с целью отдать тебе то, что ты забыл. И протянула мне мою тетрадь для заметок. Там была записана вся история моих приключений. Я смущенно принял тетрадь, перетянутую резинкой.

   Виктория повернулась к водителям:

   - Господа, вы можете нас не ждать. Мы прогуляемся по лесу, а домой вернемся вечерним омнибусом.

   - Как знаете, - сказал мой шофер.

   - Моё почтение, - сказал Гектор, - но я вас подожду на всякий случай

   - Не дольше часа", - прокричала моя жена, ибо мы уже шли по дороге в другую жизнь.

   "Значит, ты все поняла?" - "Ну не все, но стала догадываться, когда ты разговаривал во сне. Потом эта тетрадь..." - "Так ты со мной?" - "С тобой, милый друг. Куда муж, туда и жена", - Виктория крепко взяла меня под руку.

   - Знаешь, ученые моего мира очень заинтересуются феноменом вашей зимовки. Тебе создадут все условия для спокойного сна. В институте космических исследований. Они давно изучают методы гибернации для дальних космических путешествий".

   - А вы уже в космос летаете?

   - Летаем... только недалеко. Вот ты им поможешь.

   - Я с удовольствием помогу, - улыбнулась моя Виктория.

   Я поднял её на руки, свернул с тропы и пошел в чащу, неся свое сокровище, почти как во сне. Только снега было совсем мало. И я легко нашел место. Расчистил его и скептически оглядел жену. "Ты не влезешь в этих юбках." - "И что же делать?" - "Снимай их" - "Прямо здесь?.. Хорошо, раз надо...отвернись". "Господи! Вика, я твой муж".

   Все же я отвернулся. Она шуршала юбками, скинула четыре, оставила одну тонкую и короткую, из-под которой виднелись шелковые панталоны с кружевами по низу. Я сгреб эти юбки, скрутил в узел и пропихнул в нору, потом велел Вике спускаться следом. "Надеюсь, я не в преисподнею спускаюсь, - произнесла Виктория и скользнула вниз гладкому ледяному полиэтилену, словно с детской горки. Я попрощался с этим миром и нырнул в свой мир.

  

  

   Глава 29

  

   Я не стану описывать, как Виктория знакомилась в моей квартире со всеми современными "чудесами" - газовой плитой, микроволновкой, радиоприемником, компьютером, телевизором, современными видами транспорта, как наземного, так и воздушного, а напишу о ее психологическом состоянии. Она стала скучать по своей эпохе, по нашему дому в том Санкт-Петербурге, по нашей художественной студии, по ученикам, по своим родственникам, наконец.

   Она хотела вернуться туда. Ну, если не насовсем, то хотя бы в гости. Я, в общем, был не против. Только вот с родственниками будут проблемы, предупредил я жену.

   - Почему, - удивилась Виктория.

   - Ну, ты же читала мою тетрадь и должна знать, что наши миры расходятся во времени. Мы, конечно, застанем их и не только живыми, но и значительно помолодевшими...

   - Ой, как здорово! - обрадовалась моя наивная жена.

   - Здорово то оно здорово, только тебя могут не признать. Или принять за самозванку. Ведь ты там есть, только гораздо моложе.

   - Ой, как всё сложно, - опечалилась Виктория.

   И тут меня осенила идея!

   - А знаешь, есть и плюсы в этой ситуации: пожалуй, мы можем спасти твоих родителей.

   От моих слов Виктория была в шоке.

   - Спасти моих отца и мать! А это возможно?

   - Ну, по времени подходит. И, если сумеем отговорить их от полета на дирижабле, то вполне.

   - Уж я постараюсь. Боже мой, я так соскучилась по матушке и по отцу!..

  

   Мы серьёзно готовились к вылазке в мир Виктории. Я время от времени проверял состояние норы. Какой-то период из норы дуло жестоким холодом так, что её приходилось хорошенько затыкать подручным материалом. Наконец, при очередной проверке из норы пахнуло теплом и смолистым запахом. Значит, там кончилась лютая зима и, скорее всего, наступила весна.

   И стоило поторопиться, ибо там время летит быстро. Относительно, разумеется. Но была одна проблема.

   Я вполне допускал, что линии омнибуса может и не быть. То есть ЕЩЕ не быть. И дома Творчества тоже. Его построят в будущем. И тогда нам придется идти по первобытному лесу, по крайней мере, до первого поселка. А это верст пятьдесят. Я-то пройду, а вот Вика...

   Нужно было что-то придумать. И я-таки придумал Эврика! При очередной прогулке с женой мы зашли в магазин спортивных товаров. Присмотрели и купили хороший электросамокат. Главным его достоинством было то, что он мог складываться. То есть стойка опускалась, достаточно было открутить винт. Что очень важно, ибо только в складном виде он мог пролезть в нору.

   Самокат мы выбрали с большими колесами, чтобы они не зарывались в землю при езде по грунтовой дороге. Шины с широким протектором против всяких камушков. О том, что дороги может и не быть, я старался не думать. Хотя тропинка всегда найдется.

   Менеджер по продажам заверил нас, что эта модель оснащена двумя моторами и может ехать по бездорожью, а по приличной трассе со скоростью до 70 км\час. Практически можно и до 100 разогнаться, но в блоке управления стоит ограничитель.

   Однако, мы не собирались ехать с такой убийственной скоростью. Километров 30 в час нас вполне устроит. За пару часов мы доберемся до поселка "Лисий нос". А там можно нанять тарантас или на перекладных добраться до Санкт-Петербурга.

  

   Всё было готово к походу, за исключением одной мелочи - нужны были деньги того мира, или, по крайней мере, их эквивалент, например, золото или драгоценности, которые можно было бы продать там по прибытии.

   В ювелирном магазине я купил несколько золотых цепочек и кулон, истратив на это все свои сбережения. Приплюсуем сюда драгоценные предметы Виктории - сережки с жемчужинами в золотом обрамлении, колье с брильянтами. Это уж на крайний случай.

   Наверное, это было фантасмагорическое зрелище для местного наблюдателя (если б такой нашелся), как через глухой лес по грунтовке (дорога все-таки была) лихо мчался диковинный самокат, а на его узенькой площадке, держась за рогатую стойку, стояли двое - джентльмен средних лет, одетый в костюм-тройку и молодая дама в кофточке и пышных юбках. За спиной джентльмена был прилажен саквояж.

   Если бы наблюдателей оказалось двое, между ними непременно случился бы разговор на гоголевский манер:

   "Вишь ты, сказал бы один другому, вон какие колеса махонькие, что ты думаешь, доедут те колеса, если б случилось, в Питер или не доедут?" - "Доедут", отвечал бы другой. "А в Москву-то, я думаю, не доедут?" - "В Москву не доедут", отвечал бы другой. Этим разговор бы и кончился".

   До Петербурга, конечно, мы бы не доехали - не хватило бы заряда в аккумуляторе. Да и показывать местным жителям безлошадную повозку до эпохи машин, рискованно. Электросамокат назовут бесовской повозкой, а нас может, даже побьют как колдунов. Хотя вряд ли. Век технике и здесь уже наступил, скоро паровые машины побегут по дорогам, а дирижабли уже летают. И одна из наших целей поездки, спасти родителей Виктории.

  

  

   Глава 30

  

   Мы ехали через лес уже целый час.

   - Душа моя, давай отдохнем! - перекрывая поток воздуха, крикнула Виктория.

   Я охотно согласился, выключил двигатель, поставил самокат на сошку. Мы сели на травку у обочины. Я достал из саквояжа термос. Кофе еще был горячим. Приятно было вот так сидеть на природе, попивая кофеёк.

   Мы выехали с утра, солнце уже изрядно поднялось, но еще не выше крон деревьев, лучи светила пробивали лесную чащу навылет. И там все было золотое, а на западной стороне была синь и не до конца рассеявшейся туман.

   - Ну, что, продолжим наше путешествие, - сказал я, делая последний глоток и завинчивая крышку термоса.

   - Погоди, там, кажется, малина, - сказала Виктория, и с пустой кружкой пошла на ту сторону дороги к густым зарослям.

   - Вика, не время сейчас! - Я закинул за спину саквояж, Взял самокат за руль, убрал подпорку.

   - Не серчай, я быстро! - крикнула жена.

   Но едва она зашла в малинник, как раздался ее крик иного рода. Виктория выскочила из зарослей, бросила кружку, подхватила подол и бегом бросилась к мне.

   - Там медведи! - срывающимся голосом сообщила она. - медвежата...

   Плохо дело, подумал я, где медвежата, там и медведица.

   Вика вскочила на площадку самоката, и я рванул с места, только камушки полетели из под заднего колеса.

   - Держись крепче!

   Худшие опасения оправдались - из чаши нам наперерез быстрым скоком неслась медведица. Я прибавил еще скорости и проскочил буквально у её носа. Медведица хотела цапнуть нас лапой, но промахнулась.

   Мне пришлось туго: надо было следить за дорогой, поглядывать на спидометр и еще - в зеркало заднего вида.

   Медведица не отставала, мчалась по дороге со скоростью уже 35 километров в час.

   Я рискнул и еще прибавил ходу. Камень на дороге или ветка попадут под колеса - и мы грохнемся оземь.

   Я глянул в зеркало, зверюга наконец-то начала отставать. Хотя я помнил, читал где-то, что бурый медведь может развить скорость до 50 км\час. Конечно, не все медведи такие рекордсмены. Но даже от самого неуклюжего медведя человеку не убежать. Нас спас самокат.

   Ну, всё. Медведица пошла назад, и я сбавил скорость.

   - Ты молодец, хорошо держалась, не запаниковала, - похвалил я жену.

   - Ох, у меня коленочки тряслись! Жалко - кружку потеряла и ягод не набрала. Медвежата меня испугались, а я их испугалась. - Вика уже расслабилась и даже засмеялась. - Какое чудо твой самокат!

  

   Мы ехали. Иногда дорогу нам перебегал заяц, но чаще - шустрые белки. Казалось, сосновому бору не будет конца. С двух сторон он обступал нас, и мы мчались в этом узком коридоре. Хотя иногда тропка разветвлялась. Угол развилки был небольшой, но приходилось выбирать, куда ехать дальше.

   Я применил компромиссный вариант - сворачивая то в левое ответвление, то в правое, а в целом направление сохранялось. Скоро должен появиться посёлок "Лисий нос". И в самом деле, дорога стала шире. Хотелось поскорее увидеть людей.

   При очередном повороте, мы увидели лежащее поперек дороги дерево. Я затормозил, Вика спрыгнула, я поставил самокат на опору, чтобы осмотреться и выбрать, где можно обогнуть упавший ствол и перетащить самокат.

   И тут из-за деревьев вышли трое. Это были явно не те люди, которых хотелось видеть. Я оглянулся, вразвалочку подтягивались еще двое. И все с дубьём.

   "Кажется, это серьёзно", - подумал я.

  

  

   Глава 31

  

   Я пошел им навстречу.

   - Здорово, мужики, - сказал я, - не поможете убрать бревно с дороги?

   Отвлекаешь их вопросом, пока они думают над ответом, готовишь удар. Когда я в молодости ходил в секцию бокса (правда недолго, бросил, когда мне разбили бровь, а мать сказала, жди, когда тебе сломают нос. Будешь ходить сплюснутый. Ну я и ушел, поберег свою "красоту") наш тренер Олег Кузьмичев наставлял:. "Учтите, в боксе нет замаха. Рука распрямляется как пружина".

   - Эта... - начал мужик, и получил от меня прямой в подбородок. Он упал как оглобля, не согнувшись. Это был чистый нокаут.

   Напарник замахнулся на всю косую сажень и потому его удар было легко блокировать левой, а правой отправить в аут к товарищу.

   В это время закричала Виктория. Её, подкравшись сзади, схватил один из тех, кто был за бревном. Теперь он перелез и взял мою жену в заложники. Это был здоровяк с бородищей и глубоким шрамом на лбу, словно его когда-то ударили топором. По всему было видно, что у этой банды он за вожака.

   Двое его приятелей, так и не решились перебраться через упавший ствол. Трусы.

   - Барин, давай погуторим, - прорычал вожак, - ты нам свой кошель, а я отпущу твою супружницу. А не то порешу ея! - и он приставил лезвие ножа к горлу Виктории.

   Она побледнела, того и гляди упадет в обморок. А хорошо бы отключилась, подумал я.

   Он прятался за моей женой, корча зверские рожи.

   - Хорошо, сказал я, взял саквояж и подойдя ближе к душегубу, бросил сак на землю, по левую руку от себя.

   - Давай, отпускай...

   - Ышь кой прыткой, - сказал громила, однако нож всё-таки убрал, и кликнул своего подручного: - Егорий, забери сак!.

   Егорий полез сквозь ветви упавшего дерева, подбежал к саквояжу, схватил его.

   - Вика, закрой глаза и нагнись, - сказал я, доставая перцовый баллончик.

   Моя понятливая жена крепко зажмурилась, закрыла ладонями лицо, отвернулась. Я направил перцовую струю прямо в широко открытые бандитские глазищи. Он заревел как раненый медведь. Его приятель попятился, запнулся о ствол дерева, упал, выронив добычу. Перцовая струя достала и его. Виктория вырвалась и перешла под мою защиту.

   Оба разбойника терли грязными кулаками глаза, лили слезы, выли от боли и только что по земле не катались. Последний горе-грабитель улепётывал, только лапти сверкали.

  

   * * *

  

   Я раньше думал, что за поселок Лисий Нос? Представлял хибары убогие, но оказалось, что это дачный поселок для богатых. Кругом особняки, похожие на замки, с башнями, шпилями. Только все деревянные. Заборы фигурные.

   А вот дорога дрянь. И улицы тоже - грунтовка, земля рыхлая, а после дождя грязь. Извечная русская проблема - дураки и дороги, вернее, их отсутствие. Виктории пришлось поднимать подол и придерживать рукой, чтобы не замараться.

   Самокат мы схоронили в ближайшем лесочке на подходе к поселку. Замаскировали как могли. Но, очевидно, все равно найдут. Не люди, так собаки. Хотя...

   Мы шли по улице Николаевской, представляя собой пару хорошо одетых столичных обывателей. Однако, на самом деле мы здесь были чужими на этом празднике жизни, даже Виктория, хотя она местная, да из другого времени.. Если нас спросят, кто такие? что мы ответим?

   Я усиленно думал, аж голова заболела.

   Улица пошла на подъём, и мы увидели на пригорке белокаменную церковь с золочеными куполами - большим и малыми. Высокий, также белокаменный забор, охватывал территорию с различными пристройками. По-видимому, кроме церкви во дворе находился еще и монастырь. Ворота были открыты, и там стояла бричка, запряженная парой лошадей. Возле экипажа стояли двое - совсем молоденький поп с едва отросшей бородой, в черной рясе и крестом наперсным, и пожилая женщина. Она о чем-то просила священнослужителя, а он громко отвечал: "Сейчас не могу, еду на станцию, встречать архимандрита". - "Так помирает же родитель мой" - "Даст Бог, не помрет, вечером заеду или завтра утром"

   Женщина удрученно пошла прочь к своей телеге, запряженной беломастной клячей. стоявшей у обочины, вдали от церкви.

   У меня родилась идея.

   - Пойдем, попросимся, может, он нас довезет до станции, - сказал я Виктории.

   - О! это было бы замечательно. Там хоть отдохнуть можно. Я валюсь с ног от усталости...

   Тем временем попик сел в бричку и выехал из ворот, тяжелые створы сейчас же за ним стал закрывать какой=то монашек.

   Бричка выехала на дорогу и повернула в нашу сторону. Я поднял руку. Священник остановил свой экипаж.

   - Здравствуйте, отче, - сказал я. - Вы никак едете на станцию? Может, довезете нас? сделайте такую милость...

   - А вы кто будете? - полюбопытствовал попик.

   - Да вот приехали присмотреть дачку на лето, да цены уж слишком высокие.

   - Сами-то откуда?

   - Из Гельсинфоргса...

   - Финны, что ли?

   - Мой отец был финном, а мать русская, моя жена тоже русская, православной веры мы.

   - Ну, раз православные, садитесь.

   Бричка качнулась на рессорах, когда мы ступили на подножку. Попик подал руку Виктории. Мы заняли места на широком сиденье, а попик стал к передку и встряхнул вожжами: "а ну, милые, пошли-пошли!".

   Двойка рванула с места и понеслась рысью.

  

  

   Глава 32

  

   Наш возница что-то напевал негромко, иногда понукая лошадей волновым движением вожжей, если те норовили сбавить темп. Бричка ходко шла по грунтовке, покачиваясь на рессорах.

   Вскоре наш экипаж прибыл на железнодорожную станцию "Лисий нос". Мы поблагодарили попика за его любезность, простились и вошли в одноэтажное деревянное здание станции, выкрашенное охристой краской и с белыми резными наличниками на окнах.

   По случаю хорошей летней погоды в зале ожидания почти никого не было. Только где-то далеко в углу сидела парочка - крестьянин со своей женой, скудно одетые, с котомками странников.

   Пока я решал в уме вопрос, как мы поедем "зайцами", Виктория подошла к кассе и купила два билета до Санкт-Петербурга.

   - Откуда у тебя местные деньги? - спросил я недоуменно.

   - Когда я прочла твою тетрадь и решила быть с тобой, я взяла все свои накопления, признаться, довольно скудные, но на первое время хватит.

   - Ты молодец, - похвалил я жену. - хозяйственная женщина. Я помню пансион...

   - Пансион? Это то, что я сделаю в Будущем?

   - Да, если мы не нарушили ход событий, - ответил я.

   - Как это всё странно и непонятно, - приуныла Виктория. - Два мира - твой и мой, - и мы меж двух миров...

   - "Меж двух миров" - хорошее название мой истории, - сказал я.

   - Нашей истории, - поправила моя жена.

   - Ну, что ж, раз мы теперь законные пассажиры, пойдем подышим свежим воздухом твоего мира, - сказал я.

   - Теперь это не совсем мой, - резонно ответила Виктория. - Вернее, не моё время.

   Мы вышли на перрон, как раз в это время прибывал поезд из Финляндии на Петербург. Паровоз пыхтел трубой, пускал пар понизу, тормозил, подавая гудки.

   На платформе, кроме немногих пассажиров, ближе к рельсам, стояли двое жандармов, одетых в темно- синий мундиры, серые зауженные брюки и высокие сапоги. Мундиры украшали красные аксельбанты на правом плече. На голове фуражки с кокардами.

   А у заборчика стояли порознь четверо мужчин, похожих на переодетых филёров. Во всяком случае, их военная выправка сразу бросалась в глаза. В отличие от праздной публики, эти были "на работе".

   Почему на заштатной станции было так много (на мой взгляд) явных и тайных мундиров, было непонятно. Хотя, ведь это приграничная станция.

   Началась посадка. Поезд имел вагоны разных цветов. Вагоны третьего класса имели зеленый цвет, второго класса - кремовый, первого класса - синий. Увы, наши билеты (по Сеньке и шапка) были в вагон второго класса, но тоже купейный, хотя и не такой роскошный, как первый.

   В наше скромное купе, где мы расположились, зашел кондуктор, проверил наши билеты. Следом за ним вошел жандарм:

   - Господа, я должен осмотреть ваш багаж.

   - Вот весь наш багаж, - сказал я и указал на саквояж. - Там в основном вещи жены. Не станете же вы копаться в женском белье?

   Но жандарм был неумолим: - Я при исполнении. Служба стыда не ведает. Извольте открыть саквояж.

   - Я открыл, служака заглянул туда, крякнул.

   - Благодарю. Соблаговолите предъявить ваши паспортные книжки.

   Упс! Что делать? Я лихорадочно соображал, как выйти из этой ситуации. Почему я не подумал об этом раньше?

  

  

  

  

  

   - Дорогой! Почему ты не скажешь, что нас ограбили?

   - Да! - подхватил я подсказку моей умной жены. - Мы приехали, чтобы снять на лето дачу. Но хозяев не было дома. Мы решили прогуляться по лесу, чтобы подойти попозже, и увлеклись - зашли слишком далеко. Тут нас лихие мужички и накрыли...

   - Вы бы видели, как мой муж с ними дрался, - сказала Виктория (чистую правду, впрочем), но их было слишком много...

   - И один из них утащил наш багаж, - докончил я. - Там были и документы, и деньги... Плакал наш отдых.

   - Нда-с... - жандарм сел на лавку, снял фуражку и вытер платочком вспотевший лоб. - Приметы разбойников вы, конечно, не помните, - сказа он как будто утвердительно.

   - Почему же не помним, - возразила Виктория, -того, кто схватил меня, я хорошо запомнила. Преогромный мужик с бородой и зверскими глазами. И на левой руке, у него нет одного пальца.

   - О! это хорошая примета, - сказал жандарм.

   - Да, а еще у него на лбу шрам, как будто его ударили топором, - дополнил я.

   - А-а-а! - вскочил с лавки блюститель закона, - так это же Феосим Грек со своей бандой. Мы его ищем в Тамбовской губернии, а он, вишь ты, куда подался. Никак в Финляндию решил сбежать, душегубец. Ну, что ж, сударыня, благодарю вас за содействие властям и милостивого государя, как звать вас?..

   - Вольдемар Евлампий Колосов, уроженец Конигсбурга. Сын Евлампия Колосова, фельдгугера Имперского Обоза, служившего в оном городе во время Короткой войны и оставшегося там; из разночинцев, свободный художник. Собственно, потому и дачу хотели снять, чтобы писать пейзажи. А природа здесь замечательная!

   - Полностью с вами согласен. Засим, разрешите отклоняться! - надевая фуражку, сказал жандарм, звякнул шпорами и вышел из купе.

   Мы облегченно вздохнули.

  

  

   Глава 33

  

   Как нам объяснил кондуктор, от станции "Лисий нос" до Столицы Империи 22 версты. Было сказано, что наш поезд преодолеет это расстояние за 40 минут. И действительно, не прошло и часа, как мы прибыли в Санкт- Петербург на Московский вокзал.

   Я помню этот вокзал в советские времена, конец 80-х. Обшарпанное убожество. Длинный зал с бюстом Ленина в конце. В этом же мире вокзал был отделан поистине с имперским величием, как внутри, так и снаружи.

   Первым дело я сверил свои часы с вокзальными часами. Было двадцать минут одиннадцатого. Утра, естественно.

   - Дорогой, я умираю, хочу есть, - пожаловалась Виктория.

   - Да, я тоже не прочь чего-нибудь вкусить.

   И тут мы увидели с правой стороны зала притягательную вывеску "Ресторан".

   - Сколько у нас денег? - спросил я жену, Кстати, отдай- ка их. Не годится женщине платить за мужчину.

   - Вот, возьми, - Виктория достала купюры из кармана платья (оказывается, у них там бывают карманы!). - все равно это те деньги, что ты мне давал.

   Я пересчитал большие листы с портретом императрицы Екатерины Великой. И несколько мелких купюр. Что ж, недели на две денег нам хватит.

   Когда мы сели за стол и прочли меня, у нас потекли слюнки. Тут можно было заказать практически всё: "бархатное пиво, раки, расстегаи, семга, балык, икра красная и черная, колбасы пяти и более сортов, окорока и ветчины, водка, огурчики прыгучие, грибочки соленые, пироги печеные и жареные с начинками, ну и непременно самовар. К чаю баранки, конфеты в коробках для барышень - "Жорж Борман"...

   Зал, где мы сидели, был великолепен. Широкие сводчатые оконные проемы с двойными стеклами с двух сторон освещали помещение.

   Официанты в черных фраках, белых галстуках и белых перчатках двигались вокруг столов и обслуживали с бесшумной поспешностью

   Но мы особо не шиковали. Кроме щей, заказали жаркое из рябчика, ветчину, бутерброды с паюсной икрой, сливки и чай, конфеты к чаю.

   Сытые и довольные мы вышли из вокзала на улицу Петербурга. Оказалось, что, пока мы сидели в ресторане, здесь прошел дождь. Воздух был свеж. Всё сверкало еще не высохшей влагой. Вспомнилась строчка известного стиха - "день промыт как стекло..."

   Мы решили нанять извозчика и стали обсуждать, куда поедем?

   - В дом моих родителей... - сказала Виктория, - если они живы... А если мы опоздали, тогда в дом дядюшки Корнелию.

   - И что мы ему скажем? - задал я нелегкий вопрос.

   - Скажем, что я его дальняя родственница, о которой он даже и не знал. Ведь может же такое быть?

   - Может. Только хорошо бы легенду продумать.

   - В смысле, историю?

   - Да, внешне правдоподобную биографию, которая у разведчиков называется легендой прикрытия.

   - Значит, мы с тобой разведчики? - сказала Виктория.

   - Что-то вроде... Лучше, скажем, путешественники.

  

   У вокзала стоили множество экипажей - брички, тарантасы и даже кареты. Мы наняли простого извозчика.

   - А у меня ведь еще тётя есть, Наталья Евграфовна, графиня из рода Безле-Юровых. Помнишь её? - сказала Виктория.

   - Как не помнить! Вредная старуха - не желала видеть меня в качестве твоего мужа. Впрочем, сейчас она гораздо моложе и, наверное, более жизнерадостная.

   - Барин, дорогу покажешь? - сказал извозчик азиатской наружности.

   - Виктория, командуй этим гастарбайтером.

   - Дорогой, а кто такой гастарбай... госта...

   - Не обращай внимания, это из нашего лексикона. Гастарбайтеры - приезжие рабочие из других стран.

   - Нееет, барин, местные мы, - сказал возница, косясь на нас через плечо.

   - А что ж у тебя, братец, рожа азиатская? - сказал я с какой-то не свойственной мне развязностью. И сам устыдился.

   - А это потому, что башкиры мы, но живем здесь давно. Ишшо при Александре Александровиче Миротворце...

   - Извини, братец, за грубость. - повинился я.

   - Ничё, барин, мы привыкшие, не обижаемся. Петербург-от эвана какой большой, домов много, все не упомнишь.

   - Поезжайте, любезный, к Таврическому саду, до угла Таврической и Шпалерной - дом Ильиных. - сказала Виктория и. обернувшись ко мне, добавила: - Это моё родовое гнездо, как выразился бы господин Тургенев..

   - А-а! место знакомое, - сказал кучер и стеганул свою лошадку: - А ну пошла! Шевели копытами, Юмаш* [резвая, буря (башкир)]

   Мы влились в поток. Вокруг нас было просто столпотворение из экипажей. Кони, люди, кареты, брички, грохот колес по булыжной мостовой стоял оглушающий. И уже было не до разговоров.

  

   Ехали мы недолго, миновали Таврический сад с гуляющей публикой, остановились как раз н углу Шпалерной улицы.

   - Приехали-с, - сказал кучер.

   - Сколько мы вам должны? - сказал я.

   - За полчаса езды - 80 копеек, а уж сколько от щедрот...

   Я удивился дешевизны цен, но виду не подал Деньги нам самим нужны.

   - Вот, приятель, возьми рубль.

   - Премного благодарны-с, - возница схватил купюру и сунул её за борт кафтана.

   Я помог Виктории сойти с экипажа, и мы направились к воротам дома Ильиных.

   Калитка была закрыта, но со столбика свисала деревянная ручка на тросике. Я дернул ручку, в доме звякнул колокольчик. Почти сразу дверь отворилась, на крыльцо вышла женщина. Стан её был опоясан фартуком, возможно, это была кухарка.

   - Кто тут? Кого надо? - спросила она. И тут из- за её спины выскочили две девочки. Одной было лет десяти, другой - лет восемь. Они побежали к калитке, словно собачки, сорвавшиеся с привязи.

   - Куда вы?! - закричала кухарка. - Девочки, сейчас же вернитесь. Аглая! Олимпия!

   - Дети подбежали к калитке и открыли её. Увидев нас, они поздоровались с детским неуклюжим приседанием.

   Виктория вдруг побледнела.

   - Аглая, Олимпия, - прошептала она.

   - Да, это мы, - подтвердили девочки.

   - Ты - Аглая? - сказала Виктория, трогая за плечо старшую. Та подтвердила, потрясая косичками.

   - А ты... - Виктория словно испугалась дотронуться до младшей девочки и даже сделала шаг назад..

   - Я Олимпия, а вы кто?

   - Она Олимпия, - сказала Виктория, обернувшись ко мне. И вдруг стала падать.

   Я едва успел подхватить её почти у самой земли. У Виктории случился обморок.

  

  

   Глава 34

  

   Женщина в фартуке оказалась домоправительницей по имени Дарья. С её помощью мы перенесли Викторию в дом. Когда моя жена очнулась, первым делом она спросила, где её мама и папа?

   Дарья посмотрела на меня, как бы спрашивая, в своем ли уме ваша супруга?

   Я согласно кивнул и сделал жест рукой, который означал, не надо ей возражать. Дарья всё поняла и стала мне подыгрывать.

   Пока девочки морально поддерживали мою жену, лежавшую на диване, я отвел Дарью в сторону и спросил, где хозяева дома?

   Дарья ответила, и это были неприятные сведения.

   - Они уехали на Нижегородскую ярмарку. Хозяин - Николай Емельянович - он у нас инженер, его пригласили устроители.

   - Они поедут на поезде?

   - Нет, собирались лететь дирижаблем. Это на Марсовом поле... А вам зачем?..

   - Видите ли, я тоже инженер, и мы должны вместе ехать в Нижний на ярмарку. Но Николай Емельянович почему-то меня с супругой не подождал.

   - Может, потому, что ваша жена больна?...

   - Вряд ли. У моей супруги такое случается редко. А все дело в том, что в детстве она потеряла родителей в дорожно-тра... в общем, поезд сошел с рельс... они погибли.

   Дарья перекрестилась, изобразив на лице сочувствие.

   - Спасибо вам, Дарьюшка, может, мы еще успеем их догнать. Не знаете, когда дирижабль отправляется?

   - Ох, батюшка, не знаю точно, но, кажись в полдень. Как пушка стрельнет, так они и полетят. Ни за что бы им не посоветовала, но разве они меня послушают. Страсти-то какие - по небу лететь. Так и убиться недолго. Екатерина Михайловна, жена Николая Емельяновича, хотела ехать поездом, но Николай Емельянович инженер, ему подавай всякие чудеса...

   - Да, уж такие мы люди - инженеры. Еще раз спасибо вам, Дарья за помощь.. Наверное, моей жене уже полегчало...

   Я посмотрел на часы. До полудня оставалось 17 минут.

   Я почти насильно вывел Викторию из ЕЁ ДОМА. Когда мы сели на извозчика и зарядили его до Марсова поля. Виктория всё повторяла: "Это же Аглая, моя сестра и Олимпия, это же я в детстве. Я встретила себя детскую... Разве такое возможно, а, Владимир?

   Отвечать мне некогда, смотрю на часы - до полудня осталось 15 минут.

   От начала Шпалерной улицы до Марсово поля меньше трех верст. Извозчик доставил нас быстро. Погонял свою лошадку нещадно. Но и заплатили мы за скорость двойной тариф.

   Стрелки моих часов вот-вот сомкнуться в зените.

   Еще издали мы заметили огромное тело дирижабля, брюхом припавшее к земле. Мы бежали по дорожке к центру поля и молили Бога успеть, но Бог нас не услышал. Бабахнула пушка Петропавловской крепости. От кабины дирижабля убрали лестницу, упали канаты, державшие серебристую тушу. Дирижабль стал набирать высоту. Чихнули и затарахтели моторы, раскручивая тяговые винты. Провожавшие махали руками, шляпами, платками. И вот это чудо здешней техники проплыло над нами, на минуту затмив солнце. Я оглянулся.- Виктория сидела на траве и горько плакала. Дирижабль улетал, и вместе с ним улетала наша надежда на спасение родителей моей жены.

   Самое обидное, что пассажиры, смотревшие в окна кабины, нас прекрасно видели и среди них, наверное, были отец и мать Виктории, но они не знали, кто мы такие. Все подумали, что мы просто опоздали на рейс. А мы действительно опоздали.

   - Это я виновата, - укоряла себя моя бедная жена. - Если бы не мой обморок, мы бы успели...

   Я утешал Викторию, как мог, а сам думал, неужели ничего нельзя сделать? И тут забрезжила идея. Я поднял жену, схватил её за руку и потащил к служебным домикам летного поля. Ведь наверняка у них есть какие-то средства связи, если не радио, то телеграф-то точно.

   Мы забежали в строение барачного типа, решив, что именно там находится какая-нибудь диспетчерская служба. И не ошиблись.

   Нас встретил человек средних лет, с усами, бородкой, одетый в мундир воздухоплавательного флота, как я понял по крылатой эмблеме у него на груди и рукаве.

   - Скажите, есть ли у вас здесь телеграф? - спросил я служаку.

   - Телеграф - в соседней комнате, - и он указал направление. Впрочем, и так было слышно, как тарахтел телеграфный аппарат, очевидно, принимая какое-то сообщение. Я оставил Викторию на попечение усача, а сам прошел в соседнюю комнату.

   За столом перед аппаратом ко мне спиной сидел молодой человек в черной форме телеграфиста и читал текст на узкой бумажной ленте, которую гнал телеграфный аппарат.

   Я остановился возле парня так, чтобы он меня видел и тактично стал дожидаться, когда приём телеграммы закончится.

   Наконец аппарат смолк и стало возможным говорить.

   Телеграфист повернулся ко мне на вертящемся табурете.

   - Слушаю вас.

   - Скажите, вы можете послать телеграмму на борт дирижабля, который только что улетел?

   - К сожалению, нет. У нас аппарат на проводной связи. Я читал о беспроводных телетайпах, но у нас это пока на уровне экспериментов. А вы иностранец? акцентик у вас какой-то ненашенский.

   - Как же мне быть? Мне нужно послать телеграмму, чтобы её прочитал командир дирижабля.

   - Ну, это если только отправить на станцию прибытия.

   - Они летят в Нижний Новгород, но мне нужно раньше, раньше, раньше их предупредить!

   Наверное, я слишком громко стал говорить от волнения, потому что в комнату вошёл усач.

   - В чем дело? - спросил он. - О чём вы хотите предупредить командира?

   - Видите ли, мне стало известно, что в этом дирижабле заложена бомба.

   Когда я это произнес, эти двое имели такой ошарашенный вид, как будто бомба уже взорвалась в этой комнате.

   Особенно дикий вид был у старшего, он даже стал заикаться: - Ка-ка-кая еще бо-бомба? Что вы такое несете, милостивый государь!?

   - Бомба с часовым механизмом, - ответил я.

   - Кто подложил бомбу? Откуда вам это известно? Кто вы, собственно, такой? - напирал старший.

   - Кто я такой, вам знать не положено, - сказал я твердо, в стиле Жоржа Милославского. Главное, побольше напора и наглости. Людей это сбивает с толку. - Потрудитесь передать телеграмму, и в моём рапорте начальству не будет слова "саботаж".

   Усач сразу съёжился.

   - Но куда посылать? Так, - он схватил себя за бородку и стал соображать:

   - Они летят по маршруту Санкт-Петербург - Тверь - Москва - Нижний Новгород. В Твери у них будет дозаправка. Основная публика летит в Москву, инженеры с семьями летят до Нижнего.

   - Очень хорошо! Дайте телеграмму на станцию в Твери. Да, и скажите, какая на сегодня сводка погоды?

   - Сводка самая хорошая - ясно, тихо до конца дня. Иначе мы бы их не выпустили.

   - Это точный прогноз?

   - Самый что ни на есть. Погодники из Кронштадта редко ошибаются.

   - Странно... а у меня были другие сведения - сильный ветер до урагана...

   - Этого не может быть. Барометр устойчиво показывает ясно.

   - Хорошо. - Я обернулся к телеграфисту. - Молодой человек, приготовьтесь.

   - Готов, диктуйте.

   - Тверь, начальнику станции дирижаблей. Задержать дирижабль, прибывающий из Петербурга для досмотра на предмет обнаружения бомбы на его борту. Пассажиров высадить и отвести в безопасное место. Сообщить в полицию и жандармское отделение. Подтвердить получение. Подпись - агент имперской безопасности 007.

  

   Тонкие пальцы телеграфиста порхали по клавиатуре, аппарат отсылал тревожное сообщение. Ну вот, кажется, в меру канцелярита для солидности и правдоподобия.

   Мы стояли и ждали подтверждения из Твери. В комнату зашла Виктория, которой надоело находиться одной. Я коротко ввел её в курс дела.

   Наконец аппарат отстучал: "Ваше депеша принята сведению тчк начальник станции Д. Петров тчк"

   - Дорогой, и что теперь? - сказала Виктория.

   - Теперь мы едем в Тверь, - ответил я и, повернувшись к начальнику Петербургской станции дирижаблей и телеграфисту, сказал: - Всего хорошего, господа. Благодарю за сотрудничество.

   Мы вышли из душного, пропахшего пылью и сургучом помещения станции на свежий воздух. На Московском вокзале мы взяли билеты до Твери на поезд "Санкт-Петербург - Москва". Отправление через полтора часа. За это время мы запаслись едой в дорогу, купили газеты и убедились, что никакой бури или урагана в ближайшие дни не ожидается.

   - Как же так! - недоумевала Виктория. - Я прекрасно помню, как дядя Корнелий рассказал мне, ребенку, как погибли мои родители - что была буря и дирижабль разбился...

   - Некоторые ураганы возникают внезапно. Всё тихо- тихо, а потом как закрутит-завертит... Недаром есть поговорка - "затишье перед бурей".

   - Господи, как я волнуюсь, - чуть не плача, простонала моя жена. - А если они до Твери не долетят?

   - Всё в руках Божьих, - утешил я. - Будем надеться на лучшее.

  

  

   Глава 35

  

   До Твери мы доехали за 8 часов, а дирижабль с родителями Виктории прибыл тремя часами раньше. И что удивительно! После тщательного осмотра воздушного судна, в служебном отсеке была обнаружена тщательно замаскированная бомба с часовым механизмом. Причем, до взрыва оставалось 50 минут. То есть взрыв должен был прогреметь в воздухе, на пути между Тверью и Москвой.

   Все это мы узнали из вечернего выпуска газеты "Тверские губернские ведомости". Какой-то пройдоха- журналист подсуетился, узнал то, что власти, наверное, хотели скрыть, чтобы не пугать обывателей. И газета быстро тиснула экстренный выпуск.

   Это что же получается, родители виктории должны были погибнуть вовсе не от урагана, а от взрыва бомбы! Возможно, дядя Корнелий сообщил Олимпии (дозамужнее имя Виктории) официальную версию гибели дирижабля, которая состояла в том, что воздушный корабль потерпел крушение во время урагана. То, что дирижабль погиб от взрыва бомбы, власти умалчивали.

   Мы поспрашивали работников тверской станции дирижаблей, где теперь пассажиры, прибывшие из Петербурга. И нам ответили, что их посадили на поезд, едущий до Москвы, причем бесплатно.

   Итак, погоня продолжалась.

   - Вот что, Виктория, - сказал я жене. - Давай одним махом их догоним - из Твери дирижаблем вылетим в Нижний Новгород. И там, на выставке встретим твоих родителей.

   - Замечательная идея! - обрадовалась Виктория. -только, что же мы им скажем, здравствуйте, я ваша дочь, а это мой муж?

   - Да, проблемка... Хотя дочка за время пути могла подрасти... шучу. Ладно, что-нибудь придумаем. Может быть, какая-нибудь дальняя родственница?

  

   Однако, в этот поздний час, который работники станции называют "навигационные сумерки", дирижабли не отправляют. Было уже 10 часов вечера. Надо было подумать об отдыхе. Мы прожили сумасшедший день и валились с ног от усталости.

   Мы сняли номер в привокзальной гостинице. Паспорт с нас никто не спросил. Половой - деревенского вида парень - проводил нас до комнаты, неся мой саквояж, чтобы получить законные чаевые. Отпёр комнату и поинтересовался:

   - Не желают ли господа, отужинать? Можем подать в нумер...

   - Вот это кстати, - сказал я. - Принеси-ка, братец, чего-нибудь попроще... мясное там...

   - Хорошо-с, тут поблизости кухмистерская. Могу принести щи, борщ, перловый или вермишелевый суп, на второе отбивные, жареное или тушеное мясо с картошкой, горошком или макаронами...

   - Тушеное мясо с картошкой в самый раз.

   - Слушаю-с. Вина даме не закажите?

   - Дама - моя жена, вина не потребляет.

   - Сельтерской?

   - И самовар.

   - Это само собой. Не извольте беспокоиться, вмиг доставлю.

   Парень сегодня неплохо заработал, получив от нас приличные чаевые. Я до сих пор не могу привыкнуть к местным ценникам, когда приличный обед из трех блюд стоит 30 копеек. И даю на чай столько, что жена только ахает, но не ругает меня. А, может, в тайне и гордится.

   Поужинав, мы легли спать. Виктория никак не могла уснуть. Была возбуждена тем, что мы спасли её родителей, ей не терпелось их увидеть. Пришлось мне исполнить супружеские обязанности, и тогда она уснула.

  

  

   Глава 36

  

   Утро мы проспали. И не хотелось вставать, хотя время было уже десятый час. А куда нам торопиться, сказал я жене, главное мы выполнили, родителей твоих спали. Можно не спешить. Всё равно они выставку за один день не осмотрят.

   - Будь по-твоему, милый, - согласилась жена, позевывая и прикрывая рот ладошкой. Потом сладко потянулась, отчего мне захотелось снова выполнить супружеский долг.

   Но в номер постучали. Вошел половой, вчерашний парень, принес нам завтрак, который я заказал с вечера. Поставил поднос на столик, а потом, смущенно кашлянув, сказал: - Там об вас спрашивал какой-то господин.

   - Какой господин? - осведомился я, одеваясь.

   - Такой... рожей на шпика похож. Спрашивает, кто такие, что остановились в нумере 12? Это ваш нумер. Я говорю ему, откель мне знать... сказали - супруги. С виду добрые господа, чаевые мне хорошие дали... Ещо спросил, какой у них, у вас то, есть багаж? Я говорю, саквояж и боле ничего. - А тяжел ли был саквояж? - спрашивает он. Не везли ли они оружие? - Говорю, не похоже, саквояж легче легкого.

   Я поблагодарил парня, хорошо заплатил ему и выпроводил их номера.

   - Пора нам двигать отсюда, - сказал я, - пока у парня н возник соблазн нас шантажировать и тянуть деньги. А их у нас осталось всего ничего.

   - Я думаю, ты не против, если я приму ванну, - сказала Виктория. В легчайшем пеньюаре, который насквозь просвечивали солнечные лучи, она скользнула в ванную, но быстро оттуда вышла.

   - Там холодно и вода тоже холодная.

   - Конечно, это тебе не у меня в квартире с горячим водоснабжением, - сказал я и подумал: быстро же она привыкла к удобствам 20-21 веков.

   Я предложил Виктории разложить завтрак из судков на тарелки, а сам пошел в ванную, наколол мелких дровишек из приготовленных там и затопил колонку.

   Потом мы позавтракали, к тому времени нагрелась вода. Виктория отправилась мыться и вскоре позвала меня.

   Она лежала в прозрачной воде, и это было весьма эротичное зрелище.

   - Давай, присоединяйся, - сказала она и шлепнула по воде ладонью.

   - Я как-то не привык вдвоём мыться.

   - У нас вся семья в одной ванне моется. Не пропадать же горячей воде.

   Что ж, довод вполне разумный. Я скинул одежду и присоединился. Вода была и вправду горячей и немного выплеснулась через край, когда наши тела её вытеснили по закону Архимеда.

  

   Когда мы оделись, стали обсуждать, как нам избавиться от "хвоста"?

   - От какого хвоста? - спросила Виктория.

   - "Хвост" - это шпик, который за тобой следит. И нам надо от него оторваться. Мне не ясно, нас серьёзно ведут после досмотра в поезде от станции "Лисий нос" или это обычный соглядатай гостиниц и ночлежных домов? До революции у нас полицейский надзор за гражданами был очень строг. филеры, доносчики, стукачи... Так боролись с преступностью. И революционерами.

   - Дорогой, про какую революцию ты говоришь?

   - Об этом как-нибудь в другой раз. А теперь мы выходим. По дороге я тебе расскажу, как от него оторваться.

   - Вольдемар, а зачем нам отрываться от слежки, ведь мы ничего не совершили противозаконного?

   - Пойми, душа моя, само наше присутствие в этом времени - незаконно. К тому же, Бог знает, в чем они могут нас подозревать. В газетах ваших пишут - назревает война с Данией и Пруссией. Вполне могут принять нас за шпионов. Могут задержать, начнут выяснять, кто мы такие и откуда? И что мы будем говорить?

   Мы вышли в холл. Кроме каких-то постояльцев, разговаривающих с портье, у окна сидел господин в темном костюме, в серой шляпе типа "дынька" и читал газету.

   Я рассчитался с портье за номер, сдал ключ, и мы вышли на улицу.

   Пахнуло навозом. Видимо, с утра уборщики еще не успели очистить улицу от лошадиных каштанов. Повозки грохотали по булыжной мостовой. Ходили люди праздные и деловые, и вездесущие торговцы всякой всячиной. Некоторые несли подносы с грузом на голове.

   Переходя улицу, рискуешь попасть под копыта лошади или под колесо телеги. Мы уворачивались от лихачей, не соблюдавших никаких правил движения. Это был хаос, в котором легко затеряться. Но только не от нашего филера.

   - Достань зеркальце, - сказал я Виктории, - и сделай вид, будто рассматриваешь своё лицо... не останавливайся и не оглядывайся.. Идем нормально. А теперь через зеркальце посмотри назад, кто-нибудь идет за нами?

   - Идет, ответила Виктория, - тот господин, что читал газету в гостинице.

   - Понятно. Сел на хвост крепко. Будем сбрасывать.

   Впереди видна была вывеска "Аптекарскiй магазинъ Т-ва В.К. Лейбера"

   - Поступим так: ты зайдешь в аптеку, а я сяду на извозчика. А потом подъеду к тебе. Жди меня в аптеке.

   - А это поможет?

   - Думаю, да. Нам надо раздвоиться. За тобой он вряд ли пойдет, скорее всего, кинется за мной.

   - Хорошо, как скажешь, - согласилась послушная моя жена.

   Она вошла в аптечный магазин, а я быстрым шагом продолжил путь. Я был уверен, что шпик идет за мной. я впрыгнул на ходу в проезжавшую мимо пустую пролетку. Краем глаза заметил, как шпик заметался.

   - Гони, братец! - крикнул я оглянувшемуся кучеру. - даю рубль!

   - Э-эх, родимая! - Извозчик хлестнул вожжами свою кобылу.

   Пролетка понеслась, подпрыгивая на булыжниках мостовой. На втором квартале я скомандовал - направо. На следующем квартале скомандовал опять направо. То есть практически мы возвращались. В третий раз я скомандовал направо, и мы прибыли к аптечному магазину. Вот такая моя хитрость.

   Шпика нигде не было видно. Значит, он на другом извозчике догоняет меня и, конечно, ему и в голову не придет, что я сделаю круг.

   Я зашел в аптеку. Жена стояла и рассматривала что-то на витрине. Другую витрину рассматривал филер.

   Дураком оказался не он, а я. Опытный шпик легко разгадал мой финт ушами. Эх, ты, конспиратор, ругал я себя. Он знает, что женщину одну не бросят. Все равно придут к ней. Или она к ним. А за дамой следить - одно удовольствие.

   Однако, и он рисковал. Ведь я мог бы совершить преступление, оторвавшись от слежки, а женщину оставил именно на такой случай. И тогда его бы наказало начальство за то, что упустил, не уследил...

   Но он рискнул и выиграл эту дуэль.

   Однако, как отцепить этот "репей"?

   Подойти к нему, спросить, который час? И когда он полезет в карман за часами - вырубить. Или затеять драку и вырубить. Это я могу.

   Только это уже реальное уголовное дело. За это можно загреметь на каторгу в кандалах.

  

  

   Глава 37

  

   Я подошел к филеру и спросил: - Не скажете, который час?

   Филер достал из жилетного кармана на цепочке часы- луковицу. - Без четверти десять.

   - Благодарю вас.

   - Не за что, господин Колосов

   - А мы знакомы? - я разжал кулак.

   По донесению жандармского ротмистра со станции "Лисий нос": Вы Вольдемар Евлампий Колосов, уроженец Конигсбурга. Сын Евлампия Колосова, фельдгугера Имперского Обоза. Вы - "свободный художник", что означает право самостоятельного выбора задания. Правительственный агент первого класса 007.

   - Так, так, - сказал я, чтобы что-то сказать, пока лихорадочно соображал.

   Филер снял шляпу: - Разрешите представиться - Рязанцев Михаил Львович, агент второго класса, к сожалению, мой номер 16-й. Без нолей. Прикомандирован к вам помощником по личному распоряжению товарища министра Внутренних Дел.

   - Очень приятно, - вымученно пробормотал я. - А это моя жена.. Виктория, поди сюда! Мы работаем вместе.

   - Позвольте поцеловать вашу ручку, мадам... - Кстати, - агент надел шляпу. - товарищ министра желал бы встретить вас, чтобы наградить за блестящее раскрытие заговора и недопущение террористического акта с целью убийства важной персоны, летевшей на том дирижабле.

   - Хм, поручик Киже... - сказал я про свой вдруг появившийся статус.

   - Никак нет, - ответил помощник. - спасенная вами особа - член царской фамилии...

   - Вот что, Михаил Львович...

   - Зовите меня просто Мишель.

   - Хорошо, Мишель. Так вот, - я приобнял филера за плечо, - моя миссия еще до конца не выполнена, но я в затруднительном положении и хорошо, что вас прислали...

   - В чем затруднение, шеф? - Он смотрел на меня ясными, преданными глазами, цвета маслин - молодой человек лет двадцати пяти с приклеенными усиками.

   - Затруднение в том, что мы с супругой остались без документов и почти без денег. Вам же известно, что нас ограбили...

   - Известно. Но это дело поправимое...

   Агент достал из внутреннего кармана сюртука пачку ассигнаций и две паспортные книжки.

   - Вот, примите пока это от товарища министра Внутренних Дел. Деньги и ваши паспорта. И еще специальный жетон.

   На металлическом значке, покрытом эмалью, были изображены Двуглавый орел с коронами, шит и молнии. И цифры - 007.

   - Ох, Мишель! Вы просто кудесник! Как фокусник Кио, из кармана достаете то, о чем я сейчас и не смел мечтать...

   - Пустяки, благодарите министра Внудел, его товарища и самого Государя Николая Александровича.

   - Да хранит их Господь!.. - сказал я совершенно искренне, после чего обратился к жене: - Дорогая, мы снова богаты.

   - Я знала, что у тебя талант, - Виктория взяла меня под руку.

   - А кто таков это Кио? - спросил мой помощник, когда мы вышли из аптеки на шумную улицу.

   - Да был такой иллюзионист, народный артист России...

   - Я фокусников люблю. Был я как-то на представлении одного факира. Александр Полянский, его имя. Он же Бен-Сулейман, он же Паи...

   - Он же турецко-подданный Остап Ибрагим-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей. - не удержался я.

   - Наверное, так он, знаете, прославился как "человек-фонтан". Факир выпивал на глазах у публики до сорока стаканов воды, затем проглатывал рыб и лягушек. По желанию публики Полянский мог поочередно их выплевывать, а после этого извергать изо рта фонтан, окрашенный в любой цвет радуги.

   - Фу, какая гадость, - сказала Виктория.

   - Грандиозно! - воскликнул я. - Однако, закроем фонтан и займемся делом. Нам надо срочно попасть в Нижний Новгород на выставку технических достижений Российской империи.

   - Быстрее, чем на дирижабле не получится.

   - Тогда вперед, на аэродром. Мы должны успеть к дневному рейсу.

   - Аэродром... интересное название вы придумали. Хотите сказать - в гавань цеппелинов?

   - Ну, да... аэро, от греческого аэрос - воздух... как-то так, - оправдался я. (что-то слишком много сегодня ляпов я допустил - Кио, народный артист России, Бендер, аэродром... попридержи язык).

   Мы взяли извозчика и помчались в гавань цеппелинов.

  

   * * *

  

   От Твери до Нижнего - 498 км по прямой, то есть по воздуху. Ровно в два часа пополудни наш дирижабль отчалил от мачты и стал набирать высоту. Размерами летательный аппарат был настоящий левиафан. На борту были каюты первого и второго класса, ресторан, смотровые площадки на носу и корме, не говоря о боковые пешеходных дорожках. Так что гондолу можно было обойти по кругу. Четыре электрических двигателя с пропеллерами позволяли дирижаблю развить крейсерскую скорость против ветра до 80 км\ час, а по ветру все 120. Но и сейчас, когда дул несильный боковой ветер, мы шли с приличной скоростью. Словно гигантские горы из ваты проплывали мимо облака. А иногда мы их пронзали и некоторое время шли в молочной мгле и, когда выныривали, по стеклам павильона стекали капли дождя.

   Мы с Викторией сидели в шезлонгах на кормовой площадке, любуясь с высоты 500 метров, проплывавшими внизу видами полей, лесов и поселений. Была небольшая бортовая качка, и мой напарник отлеживался в каюте, он плохо переносил полеты и предпочитал поездки на поездах. Но мы спешили и не пожалели денег, взяли билеты первого класса.

   - Хороший человек этот господин Рязанцев, - сказала Виктория. Она куталась в шаль, которую я купил ей на рынке при гавани. - Вольдемар, объясни, пожалуйста, о каком поручике Киже ты говорил давеча?

   - Эта такая курьёзная история, случившаяся в царствование Павла I, - стал рассказывать я. - Однажды придворный писарь, составляя со слов императора очередной указ о производстве в следующий чин офицеров, при написании первых двух слов фразы "прапорщики же (такие-то) в подпоручики" ошибся написал "прапорщик Киже".

   Когда император подписывал приказ, ему почему-то глянулась эта фамилия несуществующей личности. Его Величество тут же его произвел в поручики, а вскоре мифический Киже, движимый по службе царской рукой, уже был в звании полковник Сказать императору, что случилась канцелярская ошибка, побоялись.

   Государь однажды решил лично взглянуть на молодца и велел привести полковника Киже. Кинулись искать, нет нигде Киже. Тогда доложили императору, что Киже геройски погиб и явиться не может.

   "Жаль, - сказал император, - хороший был офицер".

   - Смешная история, - сказала Виктория, - но я все же не пойму, зачем ты его помянул?

   - Моя история не менее забавна. Вообрази, министр Внутренних Дел докладывает императору о том, что недруги хотели бомбой взорвать дирижабль, на котором, в числе прочих, летел царский родственник. Но коварный план был сорван. Кем? И вот тут возникает проблема. Министр не может доложить Государю, что о бомбе сказал некий проходимец. К тому же надо поддержать реноме своего ведомства. И министр докладывает, что террористический акт предотвратил Вольдемар Евлампиевич Колосов, правительственный агент первого класса под номером 007. Этот номер я сам назвал полушутя полусерьезно.

   Итак: меня зачислили в штат тайных агентов сыска, выписали документы, дали премию и значок. Да еще прислали помощника. Можешь меня поздравить, теперь я влиятельный человек. Уж царский родственник постарается не дать нас с тобой в обиду, если что... То есть теперь у нас хорошая "крыша".

   - Дорогой, до чего же ты умный! Я тобой восхищаюсь.

   - Благодарю, любимая. Есть немножко, не буду скромничать.

  

  

   Глава 38

  

   Всероссийская промышленная и художественная выставка в Нижнем Новгороде раскинулась на территории, которая в будущем станет парком имени 1 мая. Впрочем, в этом мире многое может быть по-другому. Экскурсоводы рассказывали, что павильоны строили по проектам лучших отечественных архитекторов. Павильоны были выстроены с использованием самых передовых (для этого времени) технологий. В основе многих строений были возведены мощные железные каркасы. И при этом удалось сохранить воздушность и легкость сооружений. Не чурались украшательства - башенки и маковки иногда прямо-таки бросались в глаза, куда ни посмотри.

   Особой гордостью города была первая линия электрического трамвая, на котором мы с Викторией и прокатились. Однако, как с сарказмом высказался один из пассажиров, мужчина дородного вида с бородой, мол, рельсы-то наши, россейские, а вот сам вагон привезли из Бельгии, фирмы "Эрликон". Эх, всегда вот эдак. Ну, хорошо, хоть городскую канализацию проложили, чего до сих пор нет в Париже.... Был я там, в ентом городе разврата, - препакостное место, доложу я вам. Яблоку некуда упасть от засилья экипажей на улицах, а если и упадет яблоко, то прямо в дерьмо лошадиное. "merde" по-французски".

  

   Мы побывали в местном драматическом театре, где давали пьесу "Ревизор" Николая Гоголя, эту главную комедию русского театра. Причем, по версии местного театра, столичный проходимец, которого принимают за крупную государственную персону, приезжает не просто в провинциальный город N, а именно в Нижний Новгород. Если судить по фанерным декорациям, изображавшим силуэт города. Как говорится, самокритичненько.

   Впрочем, терпимость отцов города, не запретивших пьесу, объясняется не их демократичностью, а тем, что вот-вот на выставку обещал прибыть сам Государь. И уж обязательно посетит местный театр.

   Ну и по моей, художественной, части увидели мы выдающуюся картину Константина Маковского "Воззвание Минина к нижегородцам". Её размер почти 6х7 метров. Под масштабное полотно на Выставке был построен отдельный павильон. Картина от пола до потолка, освещенная электрическими лампами, производила эффект присутствия. Особенно, если подойти поближе. Толпа народа, смотревшая картину, как бы сливалась с толпой средневековых новгородцев. И казалось, что ты сам присутствуешь на митинге. Зрелище было настолько впечатляющим, что Виктории стало дурно, и мне пришлось выводить её из павильона на свежий воздух.

   Михаил, мой помощник, испугался:

   - Что с вами, сударыня? Давайте, сядем на лавочку.

   У моей жены тряслись ноги и руки, она глубоко дышала, того и гляди упадет в обморок.

   - Ничего страшного, - сказал я. - С моей жёнушкой случился синдром Стендаля. Так действует искусство на слишком впечатлительных натур. Это сейчас пройдет.

   И в самом деле, вскоре Виктория пришла в себя - бледность щек сменил румянец. Ну вот, теперь мы могли обсудить наше положение.

   За целый день, проведенный на выставке, мы так и не встретили родителей Виктории. И это не удивительно. Они могли находиться в любом уголке обширной территории. Как писала местная газета "Нижегородский курьер": "Для детального осмотра выставки, общей площадью около 25000 квадратных саженей, требуется не менее недели. Количество посетителей вскоре составит примерно один миллион человек".

  

   Усталые и полные впечатлений от выставки мы вернулись в гостиницу с мыслью, завтра продолжить поиски родителей моей жены.

   Но, оказалось, что главное впечатление нас ждало именно в коридоре нашей гостиницы. Дверь одного из номеров открылась и в коридор вышли солидного вида мужчина и подстать ему дама. И вот они двинулись нам навстречу. И тут с Викторией случился эмоциональный взрыв, иначе и не скажешь. Моя жена с каким-то детским криком бросилась в объятья сначала мужчины с криком - "папа, папочка!", а потом чуть не задушила в объятиях даму, с криком - "мама, моя, милая!"

   Я-то сразу врубился в ситуацию, а Михаил, мой нежданный помощник, изрядно удивился.

   Свершилось! Мы нашли родителей Виктории живыми и здоровыми (благодаря нашему вмешательству в ход истории этого мира).

   Еще большее удивление и даже некоторый испуг отразились на лицах родителей Виктории - кто такая? Может быть, она сумасшедшая? Так наверняка они подумали. Но с понимание и самочувствием отнеслись к бедной девушке (а на самом деле, счастливой!). и я не спешил их разубеждать. Более того, осторожными жестами за спиной Виктории и мимикой дал понять родителям моей жены, что эта рыдающая от счастья незнакомка, не совсем в своем уме. И что лучше ей на противоречить. А еще лучше, поддерживать игру. И в самом деле, в данную минуту Виктория была невменяема. И вряд ли слышала, что я говорил её родителям.

   А говорил я им, что это моя жена, в детстве она потеряла родителей и с тех пор эта психическая травма жила в ней где-то глубоко в душе.

  

  

   ЭПИЛОГ

  

   Всё устроилось в наилучшем виде. Викторию приняли в семью воспитательницей двух девочек - Олимпии 8 лет. и Аглаи 10 лет. Так получилось, что Виктория, воспитывая Олимпию, будет воспитывать самою себя. Но таковы парадоксы путешествий во времени. Олимпия вырастит, выйдет замуж за меня, который прибудет в будущем из параллельной Земли. Замужние женщины этого мира, выходя замуж, меняют имя. Олимпия станет Викторией.

   Все мы будем жить в одном большом доме. Я буду учить девочек рисованию.

   Но как же мой мир, который я оставил? А он уплыл не то в прошлое, не то в будущее, я уже запутался. И разгадывать эту загадку не хочу.

  

  

   THE END

  

   Пермь.

   Начат 13 февраля 2022 г.

   Закончен 29 октября 2025 г.