![[]](/img/k/kondratxew_k_s/dpoperv/skanirowanie0009.jpg)
КАССАНДРА
Здесь когда-то был город. Здесь ныне
край земли. Здесь когда-нибудь будет
океан. Здесь отчаянно стынет
горизонт. Здесь последние люди
смотрят голодно и не мигая
на парящие в воздухе горы.
И бормочет старуха нагая,
что когда-нибудь будет здесь город.
* * *
На краю глухого оврага растягивать, как минуты,
глотки из заветной фляжки, поёживанья, затяжки.
И вздрагивать чуть заметно, когда товарняк тормознутый
иль скорый безбашенный рядом взрываются на растяжке.
На краю провального лета, осыпавшегося наземь
всеми своими фибрами, молящего: бросьте! - не сглазьте... -
голыми рёбрами рыбьими... Но - всё равно, мы сглазим,
и значит - курить, продлевая агонию страсти и сласти.
На краю транзитного мира, под выспренней эстакадой,
под выгнутыми быками, на самом краю ойкумены
растягивать куревом лёгкие, надорванные блокадой,
раскрашивать марево охрой - и в этом не видеть измены.
* * *
(К "Торжественному закату")
Когда солнце плыло величаво над кромкою леса,
А плоистое поле легко к небесам подымалось -
Между явью и навью <мерцала сквозная> завеса,
И душа расширялась, а сердце, напротив, сжималось...
Когда солнце погасло за кромкою <низкого> бора,
И слоистое поле свернулось <сиреневым> студнем -
Оказалось, <достаточно лишь одного> разговора
Между <праздничным вечным закатом> и вечером будним...
* * *
(После праздников)
Косые разномастные домишки
ощипанны ухватистым дождём...
Уж ежли пораскинуть здесь умишком -
окажется, что не того мы ждём,
что - словно перезревшая девица,
косясь в окошко на раскисший шлях -
не видим, как - за ним - большая птица
крылом поводит в мокрых тополях...
"Звездец* подкрался незаметно..."
Август - астры...
Sonette Ю l'automne
(l'Иpigraphe) Как в туз с шестнадцати шагов из пистолета,
как в лист - на хлёстком мизере заход -
убито лето - как в висок кастетом...
Всё в масть - и на червях сыграет год.
(из неизданного)
I * * *
Ан мы того и не заметили,
как он прокрался под оконце к нам -
всё прихорашивались, медлили,
всё выгораживали солнце, а
потом моргали перед помпою
его - кротами-слепышами,
когда он - водородной бомбою -
вставал над теми камышами.
II * * *
(Романс)
Ворованного винограда
Непоправимо кислый вкус...
И жаркой памяти укус
В сырой глуши чужого сада.
Я наконец-то сочинил,
и в жанр жестокого романса -
любви и крови мезальянса -
добавил чуточку чернил.
И наконец-то этот год,
Как некогда - бедняга-Листьев -
Остался в луже душных листьев
Под мой медлительный уход.
III * * *
Шелест лёгкий, шелест вкрадчивый
По шатру листвы густому...
- Стал быть, паря, поворачивай
Да держись поближе к дому.
После лета вёрсты длинные
Зарядившего ненастья.
И откос крутой да с глиною.
И тропа червонной масти...
...Дождик шепчет осторожненько,
Косит лживыми глазами...
После кроит всю дороженьку
Клён бубновыми тузами.
IV * * *
("Докажи, что ты не верблюд...")
Рыскать. В вороха листвы
Внюхиваться до потери
Пульса... Уксус...гул молвы...
- Где вы, люди?.. Кто вы, звери?..
(из чернового)
Рыскать. В вороха листвы
внюхиваться до забвенья
(если само- , стал быть, вы -
всё одной цепочки звенья).
И вовек не разобрать:
в чём тут опыт?.. чей тут запах?
где листва, а что тетрадь?
Кто кружит на мягких лапах?..
Но сжимаются круги... -
Озаряется опушка
золотой иглой из мги
и сквозит игольным ушком...
V * * *
(Поэт и Жизнь)
И жизнь, и слёзы...
Ну вот мы опять с тобой.
И волны заводят речь.
И ходит сама собой
невнятица наших встреч.
Нелепица наших лет
уходит на третий план
туда, где оставил след
беззвучный аэроплан.
А нам остаётся плеск
и шелест...
Камыш. Лоза.
И солнечных бликов блеск.
И слёзы -
глаза в глаза.
VI * * *
(Куриный бог)
Ртуть реки. И золото осинника.
Серебро трепещущей ольхи.
Интересно, верят ли в Алхимика
Искорки пугливые - мальки?..
Непроглядна синь небесной колбы.
И дрожит хрусталик... и уже
Обкатали жизненные волны
Философский камушек в душе.
VII * * *
Наша скудная молодость тем же отмечена,
что горит на верхушках бестрепетных сосен
в этот час, когда страшная, будто неметчина,
на закатных лучах воздвигается Осень.
- Чем же?.. чем же? - А той же больной быстротечностью,
той же призрачной, той же прозрачной печалью,
что сквозила в дымах всё того же Отечества,
проштампованных солнца сургучной печатью.
VIII * * *
На самом деле я прозрачнее, чем призрак -
жилец туманный пустырей и подворотен.
Я постоянен вечерами, будто признак
дурной погоды. Я бесповоротен,
как наступление последних дней веселья
с губами жадными и кислыми от сока,
недобродившего ещё в хмельное зелье -
уже пьянящего предчувствием порока...
Я безыскусен, как осиный сладкий танец,
и, как укус осы - почти безвреден,
и невесом - как потерявший глянец
осины лист, что осенью изъеден.
Я - беспризорен... Я почти неподнадзорен.
И солнечным лучом так точно схвачен,
что, несомненно, был бы подзаборен,
когда бы не был призрачно-прозрачен...
(вторая половина 80-х прошлого века)
IX * * *
(Классическая поэзия)
Неразговорчивой порой
пустынны здешние тропинки,
и забираются личинки
поглубже в щёлки под корой;
и этот шорох изнутри
и шёпоты в листве опавшей -
вот отклик Музе, накропавшей
стишок на отблесках зари...
X * * *
(Лес земной и лес небесный)
Значит надо шаг за шагом
вдоль опушки прошагать.
И осинке над оврагом
мерным сердцем не солгать.
Значит надо прежде слова
услыхать небесный такт,
Вдоль вышагивая снова
беспредметно и за так.
Значит надо, чтобы стопы
отрывались от земли -
Чтоб в воздушные пустоты
корни смысла проросли.
... и осинник над оврагом,
и берёзок стройный ряд -
машут сучьям, пням, корягам -
в чистом воздухе парят...
XI * * *
("Долой быт!.." -"Долой стыд!..")
Я дал разъехаться домашним...
<...>
Ты так же сбрасываешь платье...
Ну, здравствуй, Природа! - эть, старая шельма... -
ну вот вам: обрушилась крыша листвы,
ан вместо дразнившей зрачок синевы -
навыкате осени мутные бельма.
И голые стены стволов и ветвей
ободраны вплоть до газет под обоями...
Ей в кайф изгаляться над нами обоими:
"А помните, как вам тут пел соловей?.."
XII * * *
И некому молвить...
Вот они - сумерки шалого духа:
Табором улиц - по табору леса...
Точат кору загрубевшего слуха
Черви из черни, жучки из железа.
И отзываются экие дали! -
Так что и вздох застревает, как дышло...
Вот и скажи тут кому - что видали,
Что здесь почём,
О чём слыхом неслышно...
XIII * * *
(Купчины)
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят...
Сытно ели, сладко пили -
с княжьим быдлом наравне,
да рассказывали были
о заморской стороне:
там-де филины да совы,
вепрь свирепый, мудрый лось...
где в разгар охоты псовой
не пилось и не спалось.
...а попивши и поевши
повалились с лавок ниц -
приморил, как видно, леший
из родимых небылиц...
XIV * * *
("Не пей, Серый Волк,
козлёночком станешь...")
Зима!.. Крестьянин, торжествуя...
<...>
Его лошадка, снег почуя...
Поражены гораздо глубже,
чем просто слухом, просто зреньем -
мы пьём из поднебесной лужи
отвар из листьев и кореньев.
Мы глушим слух грибным настоем
и прутьями сечём сетчатку.
И ничего уже не стоим -
зарывшись с головой в клетчатку.
Мы - потерпевшие по полной.
Верхи! оставьте нас в покое -
какой бюджетною строкою
вы воздух можете исполнить,
чтоб компенсировать такое?..
Каким, о Боже, нацпроектом
вы тужитесь исправить это:
вот - лающий plusquamperfectum
и в клочья порванное лето!..
Вот то, что нам родня, нам - ровня,
что внятно нашему рассудку...
Вот что угрюмо кинет в дровни
Мужик, плетясь по первопутку...
Осень 2010-го...
_______________________________
*Звездец - "Собачья звезда", Сириус
* * *
(Белая пыль)
По синему полю - цветочки-ромашки.
По белому полю - все крошки, рюмашки...
Засыпали солью, забыли в крахмале.
И белою былью заткали, зашили.
И белою молью ловили - поймали.
И синею далью - крошили, крошили...
* * *
(Собачьи свадебки, кошачьи сказочки)
I
Кошка Мурка - шмыг в печурку -
и свернулася клубком.
Всем знакомы эти жмурки,
и сюжет - ахти - знаком:
пред придурком Сивке-Бурке
стыть трепещущим листком -
и скрести по штукатурке
сказок вещим языком.
II
Полог небосвода писан мёдом,
Молоком топлёным писан полог.
Не намётом - гарцевать с намёком...
Только ты поймешь ли, милый олух?
За морями дразнят жары-птицы.
За горами во шатре высоком
Сладок голос, долог волос царь-девицы...
Так что, долетишь ли - ясный сокол?..
Разгулялась свадебка тупая:
Кровь по кругу черпают ковшами.
За рядном - закут: переступаю,
Прядаю дремучими ушами...
ПЕРЕКЛИЧКА ПЕРЕГОНОВ
" ...и был мне глас..."
(1)
Тяжеловоз взбирается на насыпь... -
и здесь заметно, как дрожит земля,
и как дрожит осинник голенастый,
как дрожью пробирает тополя,
и даже дуб плечами передёрнул,
нутром почуяв переплёты тяг,
и лишь шиповник с обречённым тёрном
легко на этих стелется путях...
(2)
Упав на дно большого глаза,
дивишься: внове, как с иголочки -
столбы светящегося газа,
деревья - палочки и колбочки...
И столько в этом точек зрения
и величин, к нулю стремящихся -
и этих - мнимых без зазрения,
и настоящих, настоявшихся...
(3)
В морозном воздухе тягуче
поют далёкие гудки -
сон этих жалостных созвучий
на алые на лоскутки
рвёт сердце, душу гложет, мучит,
вгоняет память в закутки
исповедально-заповедных
доисторических времён,
что гонгами закатов медных
венчали шествие племён
в тартарары... А барабанщик -
он вот он - рядом, на стволе!..
Когда б я был подлец, обманщик,
а не чудак навеселе -
н а в е р н о е б, совсем иное
вам заповедал мой петит...
Но без закуски прямо к Ною
наш паровоз вперёд летит!..
(4)
Какая горечь в этих сквозняках...
Потусторонний мир - он здесь таков:
Со вкусом меди детских пятаков
На кипячёных голубых висках.
Какой оскоминой до дрожи в дугах скул
Зев наполняет утренний зевок!..
Холодный пот струится по виску,
Насквозь пропитывая ветреный песок...
(5)
От чего оттолкнуться?.. от узкой и хрусткой лыжни,
от ветвистых тропинок, от выставленного рожна...
За леском на буграх пионерские кличи слышны,
но слышнее твоя монархическая тишина... -
В ней гуденье и шелесты высоковольтной дуги,
переклички дрезин и пульсация крови в ушах...
Я всё медлю... А пристальный ворон сужает круги
над стальным полотном. До него остаётся лишь шаг.
* * *
...Да тополя, и свод светло-зелёный...
(А.А.А. "Воронеж")
Опять одно - пить разведённый спирт.
Так зелен Glas, что кажется, что вечен:
Как вечно-славен лавр, и зелен - мирт,
И как прищур небес - бесчеловечен...
О, где оно - пасхальное вино?
И горечь роз, и пурпур из Фалерна...
Закат померк - и путь один... И, верно,
Вот так и было всё предрешено.
Но как страшит норы дремучий лаз!.. -
И, как в стаканах - в жилах иней стынет.
И в небесах горящий немо глаз.
И глас незрячий в ледяной пустыне.
* * *
Живое ищет утешенье в неживом -
слепым щенком, что, внюхиваясь в тапок,
боготворит не человека - запах,
за то, что на посту сторожевом
его жилья он (запах) - столь надежен,
его оплот так ощутимо твёрд -
как замок на скале у входа в фиорд,
как меч вождя, блистающий из ножен
не часто - а, даст Бог - и никогда -
на всем веку слепой щенячьей жизни,
когда земля тождественна отчизне,
а время - только беглая вода...
И блеск огня (живого) где-то там -
на недоступных памяти высотах -
внушает страх, как в темноте тамтам,
и жалит ужасом - как сладость в диких сотах.
...когда то станешь псом сторожевым
при сна в ночи не ведающем Лорде,
и отблеск факела, скользнув по узкой морде,
сверкнет твоим оскалом ножевым -
когда твой взгляд, презрев свое жильё,
пронзит насквозь клубящуюся нежить:
полет валькирий - только остриё
для твоего копья, оно - мое.
Мы суть одно. И нечем нас утешить.
<?..>
* * *
(Гиперборейские дары)
Быстро смеркается в зимнем лесу.
Я на заимку гостинцы несу:
фляжку со спиртом, да сала шматок,
да малую книжку в полтысячи строк.
Холодно, грустно: из фляжки глотну.
Да козью ножку коряво сверну -
тускло мерцает её огонёк:
в чаще пропащей - как я, одинок.
Холодно, пусто - лишь в тучах звезда
тянет и тянет свои провода,
цедит и целит златую иглу
прямо мне в сердце - в промозглую мглу.
Мало-помалу всю фляжку допил.
Серым воронам всё сало скормил...
Бог даст - из книжки в полтысячи строк,
глядь - и займётся пустой костерок -
будет хоть что-то на зимнем пути
<к вашему хлеву>, что мне не дойти...
23 дек. 04г.
ДВА ФЕВРАЛЬСКИХ СОНЕТА
"Заветный вензель..."
* * *
Вообрази меня, мой друг!..
Хоть зимний вечер безобразен,
И внешний вид мой несуразен,
И вещи валятся из рук...
Но вещий смысл свистящих вьюг -
Он нам по-прежнему не ясен.
И неразгаданно прекрасен
Заснеженного света круг.
Но ветер ломится в дома.
И валится на крыши тьма.
И оплывает воск на свечке.
Мой друг! вообрази: - зима,
Не дай мне Бог сойти с ума...
Ты видишь? - свет на Чёрной речке...
Начало 80-х.
* * *
Морозно. Весело. Трагично.
Ему и больно и смешно...
Но все уже предрешено
(и этим несколько вторично).
...под скатом крыши черепичной
Мерцает теплое окно.
И даже, может быть, вино
(что, впрочем, было бы логично)
Там разливают не спеша
По индевеющим бокалам...
Душа довольствуется малым.
А впрочем, где она - душа?..
...Душа ночует по вокзалам,
Где пальчик вмест карандаша.
Конец 90-х.
(Два стихотворения)
* * *
Ан не пробиться занесённым
поверх калиток и заборов
не полем - полюсом снесённым,
наваленным на косогорах,
надутым, как лобастый купол
шелома в царской оторочке...
Так вот где девок я не щупал,
какой я с плеч не рвал сорочки.
Жизнь нынче выросла как тесто -
да столь чудна её опара,
что даже коль была б невеста -
я чую: я уж ей не пара.
И коли с этих крутояров -
поди, переломаешь ноги.
Тут подавай нам кудеяров,
а прочих вымышлых - в остроги.
А под ракитою, где Маша
ждала поручика Гринёва,
такая заварилась каша,
что и чертям с неё хреново.
Одернув куцые шинели,
переметались мелким лесом,
когда по воздуху метели
перемещались старшим бесом.
* * *
Что ж вы, давние стихи! -
что ж вы - шустрые ребятки?..
Ну, понятно: как грехи -
всё хи-хи, а после - в прятки.
А как время пропадать -
без запинки, без оглядки -
ни хрена вас не видать
из-под жизненной подкладки.
Ну, понятно: кабы знать,
что оно вот так бывает:
что бы жизни ни сказать -
а она всё прибывает,
помаленьку топит лёд -
мы б под этой подоплёкой
припасли б, скорей, кулёк
с лягушачею молокой...
А всё ж жаль, что не судьба
зачерпнуть из той криницы:
страдна - стадна! - молотьба
человеческой пшеницы...
Домотканое рядно
их - на номере казённом.
Проворонили зерно,
вот и вышли чернозёмом.
ЕВРИДИКА И ОРФЕЙ
(из "Стихов о русской поэзии")
* * *
(Орфей...)
Перекрестись на образа
их изб в берёзовых окладах -
и Бог с тобой: куда глаза
глядят и никакого сладу
с чем нет - ступай туда пешком,
дай волюшку ногам и носу,
перепоясав ремешком
свою бесхитростную ношу.
Блаженно: протирать очки,
со вкусом внюхиваясь в сырость,
и зло поддергивать портки,
однажды сшитые на вырост.
И сладко замирает дух,
и слезы застят взор, и оком
сморгнешь - когда тебя меж двух
огней в лампадках повитух
подхватит ледяным потоком.
И, сжавшись книзу живота,
твоя душа тихонько ахнет,
сообразив - чем пустота -
и чьим она дыханьем - пахнет.
И - босиком по углям в ад -
ступая горестно и гордо,
перепоясав наугад
свое заливистое горло...
* * *
(... Евридика)
А дальше хозяйка - судьба,
И переупрямит над Камой...
(Арс. Тарк.)
Вот ить - обувка плохонька,
И одежонка ветхая.
А смерть настоль близёхонько.
А даль такая светлая -
Что с ветки да на ветку я,
А с кустика - на травушку.
И песенка заветная...
Ан - обстирай оравушку!..
Ужели распотешится
Народец мал-зарёванный?..
Что за причуда - вешаться,
Коль жизнь уже - верёвочкой...
* * *
Служба цепкая, двоякая -
ай - не любит тех. кто якая
на плацу ценой бахвалится -
да снопом во поле валится.
Эта служба, эта службишка -
аль дружка не приголубишь-ка -
как полюбит да побалует -
перстеньком за то пожалует.
Перстень этот не простой-ка, слышь:
надевая его ойкаешь...
вишь, как молодцы топорщатся -
да тайком от боли морщатся.
Токмо службишка та цепкая -
на гвозде верёвка крепкая.
Девой плачет, волком рыщется...
Не всегда и крестик сыщется.
БЕЛЫЙ СНЕГ / ЧЁРНАЯ РЕЧКА
* * *
(Зальцбург)
Крошка Моцарт.
Морозным вечером <кирхе>
не видна за окном игрушечной <кюхе>.
Лишь снежок горазд танцевать и пырхать
у соседского фонаря на брюхе...
Ах, златые цепуры ревизских сказок! -
В телевизоре царствует <лэди> Винтер:
норовит украсть из резных салазок
наших неземных
гениальных
<киндер>
* * *
(Чёрная речка)
"Чур-три - нет игры..".
Няня, можно - понарошку
Я мочёную морошку
попрошу?..
Попрошу печатный пряник,
Попрошу хохлацкий драник,
анашу...
Попрошу покой и волю,
Попрошу кузэна Колю
и Annette...
Только - можно? - понарошку...
А себе оставлю крошку:
белый свет...
* * *
(Воронеж)
Идёт направо - песнь заводит,
Налево - сказку говорит...
Рыжей кисточкой втравливает язычки,
потешает полешки весёлый огонь...
Ты сними - не держись - жестяные очки,
и раскрой - не стесняйся - в мозолях ладонь...
Это - просто тепло...
Это просто - тепло
проникает гораздо живее, чем мысль.
И уже можно просто смотреть на стекло -
и разглядывать просто морозную пыль...
И рассматривать в кущах немыслимых пальм
затаённый могучий и кряжистый дуб.
И тогда можно запросто слышать букваль-
но слова из ещё не родившихся губ...
И - как это ни странно - но есть Коктебель,
как есть Зальцбург, Тоскана, Воронеж и Псков...
И хрустальная мреет меж них колыбель,
крепко спаянна миром замёрзших замков.
Вот ужо! - мы протопим могутную печь,
вот уж - не пожалеем медвяной струи
и затеем - займётся - горячую речь...
- Чьи же это слова?.. - Ан, мой друг - не твои...
...Скулы сводит, когда соберутся врачи
и начнут обнажать вплоть до грязных носков...
Но когда рыжий котик в печурке мурчит -
не страшны ни они...
ни Шварцман,
ни Вайскопф..
* * *
Чтоб сказать с последней прямотой,
Нужно долго набираться немотой,
Не копить её, как злато в сундуках -
Ворохами гресть, наваливать в стогах,
Набивать под верх высокий сеновал,
Исподлобья меря взглядом звёзд оскал,
Чьи зрачки прямые мертвенно молчат,
Меря глазом кость и стать слепых волчат.
24/05-04
* * *
(Станционный смотритель)
Мужичок, приговаривая что-то,
работал над железом...
("Анна Каренина", 7, XXXI )
Станционные фонари
дребезжат из-под жирных колёс.
Говори, mon ami, говори!.. -
я и тем уже тронут до слёз,
что не помню, который тут год
в толщу, где провожать и встречать
надлежит, я - смотрю... о, mein Gott!..
На губах закипает печать.
* * *
Человеческое сердце -
ледяной бубенец,
карамельный леденец,
златобрачный венец...
Человеческое сердце -
тугие меха,
стерляжья уха,
заливные потроха...
Человеческое сердце -
заплечный мешок,
каравай да посошок... -
вот и сказки конец.
СОЧЕЛЬНИК (Холодильник)
Темнота за окном живёт собственной жизнью, далёкой от нужды
того, кто, вперясь в неё, сидит на стуле в собственной съёмной кухне.
Её (темноты за окном) обольщенья ему (сидящему в кухне) чужды,
как чужды шалости злого Сашуры печальному Кюхле.
Время от времени за спиною сам собой рычит холодильник.
И хотя мороз за стеклом не шутя намекает на происхожденье из вечной камеры
тех казематов, в которые только Имперский Светильник
только и может проникнуть X-rays, ибо стены - глухи и каменны,
он (холодильник) за честь не почтёт соотнесение с Вечностью,
тем паче - с январскими звёздами и городскими огнями.
Он - как почтовый ящик, что полон письмами - и все отвечены...
как избушка - от ставенок и до конька в свежей изморози - меж дремучими пнями...
как короб - в который Машенька сможет втиснуться
с румяными щёчками своими - меж пирожками,
наливками, графинчиками, страничками, на которых - амуры, виселицы,
и ножки, и профиль, и фас - и флажки со штыками...
Ему, как медведю - чужды искушения обезьяньих дебрей,
тигрового глаза, клико, осетрины, омаров, лангустов...
Пожалуй, на лысых боках его ещё различимы царапки свирепых вепрей,
но главное - что в нутре он просто сгусток
живого (точней - свежезамёрзшего, точно морошка) прошлого -
вечного спутника ссылок, забвений, изгнаний.
И потому его домашним ворчаньем, как мягким снежком, припорошена
неизбежность последних (в т.ч. - и его) роковых содроганий.
От них (содроганий) звякает колба стеклом о прожжённую глину
крынки, и, ежели не оборачиваться в темноте, то кажется: кто-то
то ль постукивает строгим карандашом по пустому графину,
то ль предлагает по полной поднять во здравье кого-то...
(скорее - во светлую память, ибо светлая память -
это как раз и есть залог окончательного здоровья, к которому - кто ж неволит...)
... А вот уж что ж тут упомнишь?.. когда - кругом темнота, огни, змеиная заметь...
и пар клубами - морозный, драконий, дремучий - из прорубей - как над Невою...
... Лучше б спросонок своих сослал Император всех в родовую вотчину
под надзор к батюшке, как бы строгому... вроде как лучше бы...
Ан, где же и впрямь внимать нам в утробном урчании ворчанью Отчему,
как не в сочельник, в вертепе - в избе, в этой крайней излучине...
Янв. 08г.
* * *
(Ностальгическое)
Космос предпразднично приукрашен.
Сплошь от чукотского мишки до англицкого лёвы
вызвездило. И за каждой звёздочкой Женя Лукашин
близоруко щурится Наде Шевелёвой:
"Как же нас угораздило оказаться здесь вместе??.
Кто ж догадал здесь родиться с душой и талантом?..
Нам - обручённым своему жениху и своей невесте...
Нам, обречённым - как тем атлантам..."
В душных коробочках со слюдяными окошками
бинтами повязаны - сами себе подарки... -
нам бы - как тем собакам и этим кошкам -
сквозь проходные дворы в продувные арки...
Призрачными шарами жмурятся ветхие ёлки.
С веток сыплется прах на соски и ключицы.
И подымают шерсть на загривках волки.
И не сводят холодных зрачков с них волчицы.
Космос, лишённый тепла, чёрен и страшен.
Звякает колбочками за зеркальной витриной провизор,
но сквозь снежную муть щурится наде женя лукашин,
а за стеной у соседки бубнит телевизор.
* * *
(Осечка)
((15-й годовщине августовского путча))
- Глупая шутка! - подхватил другой.
- Держу 50 рублей против 5, что пистолет
не заряжен!..
( М.Ю.Лермонтов "Фаталист")
Не зацепиться слабым словом
за кромку ветхих облаков:
так словно механизмик сломан,
как будто гномик - был таков...
И остаётся на насесте,
пригретом местной алкашнёй,
рассказывать как о невесте
о крабе с красною клешнёй
и вдруг осечься, обнаружив
не городской облезлый сад -
а вороха брабантских кружев,
осыпавшихся век назад...
ВОСПОМИНАНИЕ О СЕМЕЙНОЙ ССОРЕ
Просыпали соль. Прогнали собаку приблудную.
В стаканах остался (запомнилось) чай недопитый.
Потом... бесконечно - в окно: на площадь безлюдную,
На серый снежок, заметающий серые плиты...
Да... кажется, громко бубнил телевизор за стенкой...
По-моему, что-то о счастье служенья отчизне.
А прямо у глаз - голубоватою венкой
Дрожал на стекле исчезающий след нашей жизни.
И счастьем казалось - увидеть бы старого друга,
Спешащего наискосок через площадь к подъезду...
Но... лишь пионеры бегут по фанерному лугу
Навстречу теперь уж не помню которому съезду.
Середина 80-х.
ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ
Для того чтобы умирать от любви
потребно время; ну хотя бы недели две,
которые напролёт можно умирать от любви
без единой мысли, без будильника в голове.
Без будильника в головах умирать, засыпать и сны
видеть; какие - не столь уж и важно для
переживания лета, зимы, весны,
осени; января, февраля
И т. д. и т. п. - как роковой черты,
как мига, в котором сошлось/развязалось всё;
а не как бесконечной горизонтальной черты,
о которой писал, скорее, Лаплас, чем Декарт, тем паче - Руссо.
Для того чтоб умирать от любви - нужна возможность порхать,
биться крылышком, падать, взмывать, будто птичка та,
подбитая влёт, которой Господь заповедовал не пахать,
не сеять - а петь напролёт, с листа
Утолив росинкой жажду, а голода не
познав; поелику, когда твоя грудь в крови,
не думаешь о скудной, о горизонтальной стерне,
а только о небе - чтоб умирать от любви -
Для того чтобы умирать от любви, в груди
вмещая весь ужас предсмертный, всю сладость цикад...
В общем, желательно, чтобы вся жизнь была впереди,
и было совсем не страшно взглянуть назад.
* * *
("Тутиздат")
Здесь люди редки, здесь больше птичек.
Звонок каретки внутри кавычек -
Клюют так зерна, галдят и злятся...
Им не зазорно в пыли валяться.
Они задиры и дети праха.
Пока над лирой слепая пряха
Клевала носом в объятьях дрёмы -
Взвились доносом из-под соломы!..
Пучки пустые и забияки -
Их запятые всегда двояки.
И в иглах снежных сквозных скворчаний
Стога падежных их окончаний.
Их своеволий двоятся жала.
- А для тово ли тя мать рожала?..
Раскинут сети, собьются в круг ли... -
Белы - как нети, черны, как угли.
АНТИТЕЗА
I Сумерки над рекой
(Тавтологический опыт)
"Сова Минервы вылетает в сумерки..."
...и как рыбак в глухом дождевике -
свинец дождя он превращает в олово
реки, и рябь на льющейся реке
рябит в глазах и проникает в голову
его, и дождь (как вспомнит Пастернак)
спринцует ухо мышьяком и серою
глухого дня, и рядом в трёх соснах
сова Минервы чинит перья серые ...
II Лес в излучине
(Следопытский экзерсис)
Я захожу в поэзию что в лес -
что полон тайн и детски непосредствен,
и каждый гран невиданных чудес
здесь упакован - как орехом грецким -
коленцем звонким злого соловья,
он - царь царей: и ветрен, и невидим...
а кто же виден здесь? - наверно, я:
наверно - Пушкин, Дант, Шекспир, Овидий...
* * *
(В чужом пиру)
"За стеной, у Кирсанова, играла
гавайская гитара..."
(Ахмат.)
Поволока искусства,
закорючки сызнанки -
немудряща закуска
под хорошие пьянки.
Разбрелись по конурам
переборы гитары.
В вожделеньи понуром -
нервный тик стеклотары...
Кабы крепкие вожжи!.. -
что нам степь?!. что нам чаща?..
Но - на старые дрожжи
жизнь, что веща и вяща...
* * *
Любите существование вещи
больше самой вещи и своё бытие
больше самих себя...
(М - мъ)
Die Spitze des Speers...
(M.Heidegger. Unterwegs zur
Sprache. TЭbingen, 1965, S.37.)
То кокон, а то - остриё
незримого миру копья -
вот так оно - место моё,
таков он - который есмь я.
И кабы не дом и семья,
когда б не война и не мир -
осталось бы - льдом острия
пронзать - словно кокон - эфир.
Но эта туманная весть
с гудками дрезин вдалеке -
вот что ни на есть - оно - есть.
И жжёт, словно мёд в молоке.
НА СМЕРТЬ ПОЭТА
"За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой..."
<...>
"Больная, тихая Кассандра..."
I
Там закололся Митридат...
<...>
Что за фамилия чортова?!.
<...>
Поэта - далеко заводит речь...
Чудна она, вишь, эта ваша, ей-богу, Таврида!..
Готовили фиш - получилась ну точно ставрида
в столовке в рабочий пивком озабоченный полдень...
а после второй - понеслось: "ну и хто ж этот Болдин?!."
пошло и поехало, выдохлись только за чаем;
"эк занесло!..." - озираемся, курим, скучаем.
Крестимся, в мёд золотистый макаем пампушки:
"Вечная осень вам, Осип Иванович Пушкин..."
II <повесть>
...начяти старыми словесы ...
Всех и дел тут - на полразговорца:
не болтлив ни хазар, ни сармат...
И дорожка от Цны до Икорца -
ей-же-ей - не романный формат.
Мимо церкви, поодаль базара
пылью уличной съеден был полк.
Так за час до степного пожара
уходил за волчицею волк.
Этот путь до тебя был озвучен -
и не к ночи его поминать -
ей-же-ей - если ты не приучен
с полуслова его понимать.
III
(Серо-сине-сиреневый туман)
А небо, небо - твой Буонаротти...
Трудно поверить, что в этом бесплотном бесплодном тумане -
город с мостами, вокзалами, почтой, большими домами;
что в получасе ходьбы обнаружил бы дивные дивы:
скверы, бульвары, проспекты, огни перспективы;
в то, что рукою подать от ворон, их дурного фасона,
до ресторанов, витрин, лимузинов, блатного шансона...
Кто тут поверит, что этот туман - только зримая влага,
и что ошиблись вороны, слетаясь - и жив бедолага.
Ноябрь 2010
![[]](/img/k/kondratxew_k_s/dpoperv/s.148.jpg)
1