Охотник в сухих тростниках,
размётанных старческой бурей.
Две лошади. Вдоль лозняка
вороны. Завернутый в бурый
брезент то ль топор мясника,
то ль меч палача. Вечер хмурый
и злой. - Не руби сгоряча...
Здесь нынче хватает тепла,
суммарного - общего, только
на то, чтоб тихонько текла
живая промозглая мгла
над логовом старого волка;
здесь нынче хватает огня
лишь только на то, чтобы кони
почуяли струйку махры
из сжатой озябшей ладони
с окурком; здесь нынче жары
не помнят не только сухие
останки слепой мошкары,
не только вороны - глухие
и щуплые, как детворы
отбросы вкруг черного пня -
здесь нынче не помнит меня
никто. И замерзший охотник,
горилкой себя горяча,
не сломит кольцо сургуча,
не ступит на шаткие сходни -
не сделает шаг по воде:
коль нет меня здесь, то нигде -
нигде - меня нет.
Лишь - в огне.
Лишь в светом горящем окне.
Лишь в пышущих жаром поленьях.
Лишь в потно-горячем седле.
Лишь в плотном домашнем тепле.
Лишь в легких закатных знаменьях.