И снова оттепель горчит.
Забытые среди помоек,
брезгливо роются грачи
в останках дружеских попоек.
Постпраздничный полураспад
ведёт очередной период
с разгромным счетом. Снегопад -
как шарф, забытый на перилах -
уже совсем не то, чем был
он архитектором замыслен -
не франт, не бинт, не бред рябин
в огнях и дыме коромыслом,
скорей - капитулянтский флаг
из чьей-то ношеной портянки.
Мир. Пушки спят в своих чехлах.
Спит канонир на маркитантке.
Старухи нищие гремят
пустыми гильзами бутылей.
И спят. Как только вдовы спят.
И ртами шамкают пустыми.
Жизнь... Окажись, что за углом -
дворец, заполненный дарами -
его б засыпали углём
иль завалили бы дровами.
Покой и мир. Девятый сон
во всём их датском королевстве.
И в детской тих хрустальный звон,
там тоже спят. Как только в детстве...
II
... и вновь метель - ах да зима,
они несносны, эти прялки,
как выжившие из ума
старухи-нищенки. Им в прятки
играть бы, а не красть принцесс!..
А тут - видали - одалиска...
Любовь, она всегда - инцест.
Всё в этой жизни слишком близко.
Всё наяву... лишь в полночь сквозь
хрустальный звон в углу за елкой
кольнёт... - и мирозданья ось
закружит флейтой затаённой.
И за музыкой неземной -
в бега! - за беглыми перстами -
всей развесёлою гурьбой
гусар со льдом, цыган с перстнями,
пиратов, клоунов, богем,
лохмотьев праздной канители -
туда, где мечет Ориген
хрусталь богемский в горн метели.
Снег!.. Он поверх печатных слов,
он в непечатных ахах-охах ( и мир совсем не так уж плох ),
он - плащ, он - пламень Саваофов.
Пылают жарче, чем дрова,
и Арлекин, и Коломбина,
и вся их книжная листва -
неопалимая купина...
Трещит костёр. Трещит мороз,
скрипят полозья экипажа.
И губы жжёт простой вопрос,
как сталь дуэльного Лепажа.
За длиннопалыми - в поля! -
в тысячекрылых эльфов кипель...
И вновь дожить до февраля,
чтоб пережить его как гибель.