В Рождество все немножко волхвы.
Изменяются только дары.
Где сугробы восточной халвы?
Где созвездий златые шары?
Где на ложке златой рыбий жир?
Где хрустальный игольчатый звон?
Где нескладный чудак-пассажир,
Опоздавший в последний вагон?
Когда лязгнул и тронулся век -
Кто молчал, а кто плакал и пел.
Опоздавший чудак-человек -
Он один. И перрон опустел.
В Рождество даже век - караван.
И верблюды натужно ревут -
И уносят татар и славян.
И несут Лиссабон и Бейрут.
И метёт по перрону снежок.
Рыбьим жиром стекает фонарь.
Превратившийся в лёд пирожок
Долбит клювом пропивший букварь
Папа Карло. Языческий мир!..
Ни евреев, ни римлян. Знаком -
До сучка, до запяток - до дыр
Весь протёртый пустым языком.
И незримо витает Отец,
Гласом соединяя концы
Превратившихся в рельсы сердец.
В Рождество все немного отцы.
И отсюда - из черной дыры -
Первобытною жаждой томим -
С лепестком золотой кожуры
Я явился тебе - серафим!
* * *
Сальери, дослужившийся до места
В небесном хоре - не последней скрипкой,
Но капельмейстером почтенного семейства -
Всегда во фраке и почти всегда с улыбкой.
Почти всегда - во фраке и за пультом -
Он одинок. И гибнет хор в хорале.
Он вспоминает пляжи Акапулько
И кружевниц в колючем чаппарале.
Он вспоминает облик веницейской
Ладьи на глади лунного канала,
И непроглядность глубины летейской,
И приговор, и строгость трибунала.
Причудные места в небесном крае
Не превосходят замысла Природы.
И тот, кто утром размышлял о Рае -
Теряется, и - принимая роды -
Не может скрыть растерянность улыбкой.
Он далеко. И гибнет Курск на шельфе.
Когда он, в Норенской склонясь над зыбкой зыбкой,
Рассказывал о ласточке и эльфе
Бородачу с такой старообрядно- ,
Язычески- дремучей бородою -
Старушка встряхивала скатерть - и опрятно
Кропила их крещенскою водою.
Сальери - независимый глубоко
От музыки - о, как он независтлив.
Как беспристрастно озирает око
Окрест хоров... - И как, побег замыслив,
Он вольно независим от стеченья
Случайностей. И гибнет шах в гареме.
Он представляет плавное теченье
Невы. Он представляет время,
Когда застывший на морозе остов
Собора щебет озарит: - Татьяна...
- Ольга!..
Когда он ступит на спьяна-звенящий остров.
Когда его окликнут звонко - Вольфганг...
To Yana Djin after her REALM OF DOUBTS with doubt
How do you sleep?..
John Lennon
Мыслитель наг - и в том его проблема.
С бельмом что локтя, что, пардон, колена
Куда пойдешь из праха и из тлена,
Коль впереди - не Лета - стал быть - Лена.
Мыслитель гол - и призрачному платью,
Что сшил щегол воздушной легкой гладью,
Не опоясать каменные чресла,
На этих чреслах платью просто тесно.
Оно легко - как в рукаве синица,
Как не слеза - как на слезе ресница.
Что до страны берёзового ситца -
Пардон, зегзица - ну а что Вам снится?
Не снится ль Вам стена в седом Путивле,
Нет, не стена - разметы ветл ли, ив ли,
Нет, не они - намёты конной пыли
И ниоткуда голос: Нет пути мне...
Не снится? - что же: ночи всех Кабирий
Сквозь кориандровый и сквозь имбирий
Дух - не далёки - эхо в тех горах,
Куда - с морозца - с фразой о Шекспире
Зайдет - и жарким рукавом Сибири
Собьёт с душонки снежный пух и прах.
* * *
Дорогая! я вышел сегодня из дому,
Чтоб пройтись по снежку, пушистому, искристому;
Чтобы выпить лишку, воздать должное игристому;
Да усмехнуться стишку - подмигнуть ему, игривому.
Вот только выпал денёк, сам весь серенький да тихонькой.
Ворон сел на пенёк - стал быть каки<е> уж тут хиханьки,
Коль всё настолько вдомёк: с невестой косенькой да лихонькой
Гремит полями возок - вблизи за дымными шутихами...
Дорогая, я помню до крайней черточки
Все их рожицы, рожки - все наши мордочки.
И на грязном насте - на влажной корочке -
Сором руны счастья - чернеют чёртики.
Разбирать эту вязь - это словно горе горькое.
Стал быть, рвёт коновязь кобылица ясной зорькою.
Задарма нам пропасть - ей взлететь за Красной горкою.
И гремят бубенцы захолустными задворками...