Долгие годы он был заметной вещью, а потом время его ушло.
Массивный серебряный подстаканник с вычурным старомодным узором был казённым имуществом. Был он
принадлежностью очень серьёзного руководящего учреждения, да не просто принадлежностью, а принадлежал руководителю
руководящего учреждения. Первого хозяина звали Николай Петрович, и память о нём осталась у подстаканника на всю
жизнь. Шеф имел привычку устраивать совещания поздно вечером, дабы показать подчинённым, что он всегда на посту,
даже поздно вечером, даже ночью. Во время этих вечерник бдений ему и только ему подавали чай в подстаканнике, и он,
поддерживая большим пальцем руки ложечку в стакане, вещал, поучал и отечески советовал уставшим голосом мудрого и
всё постигшего человека. Мудрость, естественно, основывалась на единственно верном и всепобеждающем учении.
Подчинённым чай не полагался. Это был ещё один сигнал: "вы - то небось, мерзавцы, нажрались от пуза, а мне и поесть
некогда от забот".
Сам подстаканник , был изготовлен на заре Советской власти ювелиром пребывающем под расстрельной
статьёй за принадлежность к чуждому классу .Ему в камеру доставили всё необходимое и он из конфискованного у буржуев
серебра изваял партию подстаканников, один из которых преподнесли Николаю Петровичу. Подарок понравился и,
перемещаясь по служебной лестнице, он перемещал с собой и подстаканник до тех пор, пока его самого ни ликвидировали
как врага народа. А подстаканник так и остался в учреждении, перейдя в разряд казенного имущества. Но до самого
ареста они были неразлучны. И часто, поздним вечером в свете настольной лампы, блестело хорошо начищенное серебро,
его блеску чернение в углублениях узора придавало какой-то зловещий оттенок. Присутствующие как завороженные седили
за неторопливым перемещением обыденного столового предмета, который как бы многозначительно предостерегал" Смотрите у
меня, а не то..." Может быть по этому, а может почему-то другому, но не согласных на этих совещаниях практически не
было. Все единогласно и бесповоротно были "За".
Шли годы.
Менялись хозяева, ложки и стаканы. Менялись напитки в стаканах, чаще вместо чая наливался коньяк, но
не брезговали и водочкой. Обычно, в таких случаях, стаканы из подстаканника вынимались, и он оставался не у дел.
Правда, был хозяин, который любил сидя в президиуме, прихлёбывать коньяк с полным чайным набором - ложечкой и
подстаканником, он даже задумчиво помешивал коньяк ложечкой, чтобы убедить присутствующих, будто в стакане чай. Но
это было уже давно и с тех пор многое изменилось. Казалось, только подстаканник вечен, как идея коммунизма. Тем не
менее, пришли новые времена, мода на подстаканники прошла. Появились чашки. Красивые, изящные, нежные и до
умопомрачения хрупкие. Они не лезли в дела, никому не грозили, просто делали своё дело как надо. А подстаканник
задвинули в посудный шкаф с глаз долой подальше. Несколько раз его пускали в дело, но, когда разбили тонкий
последний стакан, служба его кончилась. Пытались, правда, соединить его с обычным граненым стаканом, чем оскорбили
подстаканник до глубины души. Но больше всего его оскорбило то, что граненый стакан, простой пролетарский мужик,
вроде бы свой в доску, категорически отказался сотрудничать и все время норовил вывалиться из подстаканника. Не
нравилось ему в подстаканнике, тесно, нет простора и свободы, да и напитки не те. Ему бы водки или портвейна внутрь,
да на газетке, расстеленной в укромном уголке, да рядом с простой нехитрой закусью, да под разговоры "за жизнь" -
для того его и сделали. Менять призвание он категорически отказывался. Стакан убрали из их общества совсем, а
подстаканник задвинули в шкаф окончательно.
Отдохнув в шкафу от многолетней службы, он заскучал.
С презрением смотрел он на окружающие его чашки. Хлипкий уж больно инвентарь пошел, прочности нет. Вот им,
однажды, сам Николай Петрович запустить изволили в голову строптивому председателю колхоза, так у председателя бровь
рассечена до крови, а подстаканнику хоть бы хны, стакан, правда, вдребезги, но кто их жалел и считал - мелочь.
Теперешние чашки можно десятками бить об чужую голову без всякого вреда для последней. Поэтому народ и распустился,
бояться перестал. Подстаканник пытался учить теперешнюю молодежь всяким премудростям, передать богатый жизненный
опыт. Как угодить. как быть удобным и покладистым, как во всём и всегда соглашаться с хозяином. как держать себя в
руке, чтобы сразу было видно в каком настроении всемогущий. Напрасно. Никто его не хотел слушать. Чашки щебетали о
своем: какой рисунок сейчас в моде, какая форма чашки лучше, каких размеров должна быть ручка, что бы было удобнее
руке, как наиболее эффектно держать себя на блюдце. Рюмки и фужеры, заграничные, между прочим, небось за большие
народные деньги купленные, в свой круг его не допускали, хотя в подаче алкогольных напитков он тоже разбирался будь
здоров. У них свои интересы и свои разговоры. Нравоучения подстаканника они пропускали мимо ушей и даже не вступали с
ним в пререкания. Подстаканник нервничал, скандалил, совершенно не стесняясь в выражениях, так что чашки из тонкого
фарфора даже краснели. Его пытались урезонить, но он ещё пуще бушевал, пытаясь всех перессорить, натравить одних на
других, сплетничал и злословил. В общем, вел себя безобразно. Несколько раз его общими усилиями выталкивали из
шкафа. Он падал на пол, но практически неповрежденным возвращался назад, где принимался за старое с удвоенной
энергией, заявляя, что никогда ни перед кем не покорится.
Последнее падение было более трагическим - у него отломалась ручка. И если бы он был из простого
алюминия, то тут бы ему и пришёл конец, но серебро - драг металл, потому состоит на особом учёте, и подстаканник
снова водрузили в шкаф. Подстаканник малость присмирел, да с ручкой в середке особо не разгуляешься.
Наступило некоторое затишье.
Или кто-то из обитателей шкафа настучал замам, или секретарша сама додумалась, но поползли упорные
слухи, что подстаканник отдадут на переплавку, чтобы украсить рог для вина и преподнести этот рог хозяину на юбилей.
Теперь подстаканник сутки напролет оплакивал свою горькую участь и тщетно взывал к общественному мнению, требуя
сочувствия и защиты. Как так, его, незаменимого, помнившего ещё славные годы красного террора, верой и правдой
прослужившего в руководящих учреждениях столько лет, отправят на переплавку?
Но его никто не жалеет.
Очень уж он всем надоел.