Вечер за окном выцвел, превратившись в глубокую синеву, какую можно увидеть только в конце октября. В комнате горела лишь настольная лампа под широким матовым абажуром, отбрасывая на стены теплые круги света. На столе, среди чертежей и раскрытых папок, лежала старая книга в красном переплете - "Военная тайна" Гайдара.
Сашка сидел в глубоком кресле, подтянув колени к подбородку. Он долго молчал, глядя на то, как отец размешивает сахар в чашке - мерно, едва касаясь ложечкой фарфорового бока.
- Папа, расскажи сказку.
- Сказку? - отец чуть приподнял голову, и стекла его очков блеснули. - Ты ведь уже большой, Саш. Пятый класс - это время, когда сказки сменяются формулами, а герои из книжек переезжают в сухие параграфы учебников истории. Там они становятся плоскими и удобными, как гербарий.
- Хочу настоящую сказку. Как раньше, помнишь? Когда ты начинал читать, а потом откладывал книгу и всё пересказывал по-своему. Про Кибальчиша мы уже говорили... он правильный, да. Он как рейка - прямой, гладкий, без единого сучка. Он символ, он знает, где "наши", а где враги, еще до того, как открыл глаза. А я хочу про того, другого. Про мальчика у дамбы.
Отец отставил чашку. Тишина в комнате стала густой.
- Про Питера из Спаарндама? - он задумчиво потер переносицу. - Ну что же... Давай попробуем. Только учти: эта история - большая ловушка. В школе тебе её подадут как пример "служения долгу". Тебе нарисуют картинку: маленький мальчик, крошечная дырочка в стене, палец, заткнувший течь... Это красиво. Это очень удобно для государственных праздников. Но есть нюанс.
Отец подался вперед, в свет лампы.
- Видишь ли, сын, Голландия - страна, построенная на воде и вопреки воде. Там даже малые дети понимают то, чего не знают авторы красивых легенд за границей. Дамба - это не забор. Это колоссальное инженерное сооружение, удерживающее на плечах ярость океана. И если в такой толще появилась дыра, через которую сочится струйка, значит, вода уже прогрызла себе путь сквозь метры грунта, песка и камня. Давление там такое, что никакой палец его не сдержит. Струя ударит как стальной штырь - палец либо отрубит, либо выбьет сустав, а саму стену размоет за считанные минуты. Дамбы не спасают ладошками, Сашка. Их спасают тоннами песка, тяжелым трудом сотен людей и точным расчетом еще до того, как шторм ударил в берег.
- Значит, это просто вранье? - Сашка нахмурился. - Получается, подвига не было?
- Был подвиг воли, а не физики. Представь: темнота, свист ветра, соленые брызги в лицо, и ты один. Совсем один. И ты веришь - душой веришь, - что только ты сейчас стоишь между морем и спящими людьми. И ты стоишь до рассвета, леденея от страха. Это честный поступок. Но самое страшное в этой истории - не ночь у дамбы. Самое страшное - утро.
Отец сделал паузу, внимательно глядя на сына.
- Когда взошло солнце, Питера объявили "государственным героем". Его превратили в плакат. Понимаешь, в чем беда? Кибальчиш у Гайдара - он во главе отряда. За ним идут, ему верят. А Питер оказался в пустоте. В школе на него смотрели как на диковинку, учителя ставили его в пример, а сверстники... Сверстники не прощают чужого мужества, особенно если оно выглядит как "везение". За спиной Питера шептались: "Да ладно, ему просто повезло. На его месте любой бы так смог, просто он первый добежал". Его подвиг стали использовать как линейку, которой взрослые били других детей по рукам: "Смотрите, Питер смог, а вы почему такие ленивые?"
- И как ему было с этим жить? - тихо спросил Сашка.
- Тяжело. Это и есть та самая "зона комфорта", из которой почти невозможно выбраться. Когда тебя уже "назначили" героем, ты перестаешь принадлежать себе. Ты должен соответствовать картинке. Но Питер... он был живой. Ему не хотелось быть рейкой. И он нашел выход - тот самый, с которого начинал Кибальчиш. Он стал искать не славы, а своих. Свою ватагу. Тех, кто не завидует, а идет рядом. Ему нужно было доказать себе, что он не "случайный палец в дырке", а человек, способный на осознанный выбор. И жизнь дала ему такой шанс. Только этот выбор оказался в сто раз сложнее. Ему пришлось выйти не против моря, а против самого себя. Против того самого мифа, который его защищал.
Отец откинулся на спинку кресла.
- Представь, что мы всё-таки верим в ту легенду. Что Питер спас свою дамбу. И вот спустя годы, когда началась война, он оказался в осажденном Лейдене...
Часть вторая
В те времена огромная Испанская империя была похожа на тяжелый кованый сапог, который пытался раздавить всё, что не желало блестеть по его правилам. Император хотел, чтобы везде - от жарких пустынь до наших туманных низин - люди верили в одних и тех же богов и кланялись одним и тем же знамёнам. Но на севере, у самого края холодного моря, жил упрямый народ. Веками эти люди отвоевывали у соленой воды каждый клочок земли, строили дамбы и превращали безжизненные болота в цветущие сады. Они не хотели воевать, они хотели просто возделывать свой оазис, открывать двери гостям и договариваться миром, но Империя не знала слова "мир". Она знала только слово "покорность".
Лейден был городом мастеров. Здесь жили люди, которые умели делать самое мягкое сукно, печатать мудрые книги и строить быстрые корабли. Город стоял всего в семи милях от моря, защищенный крепкими стенами и сетью каналов. Испанцы не пошли на штурм - они решили взять город измором. Они обнесли его кольцом из фортов, перекрыли все дороги и замерли, перестав стрелять. Это была страшная, "голодная" тишина: враг просто ждал, когда в Лейдене закончится последний сухарь и люди сами откроют ворота. Имперские генералы были уверены, что никто не рискнет прорываться сквозь их посты. Они не знали, что в Лейдене живет мальчишка, который уже однажды выстоял один на один против целого моря.
Семья Питера бежала из родного поселка, когда испанцы подожгли их дом у самой плотины. Теперь они жили в лагере беженцев под стенами Лейдена. Отец ушел в ополчение, мама с утра до ночи работала в госпитале.
В Лейдене Питер знал только Ханса. В родном Спаарндаме они вечно соперничали на каналах, гоняя на "плано". Эти лодки больше походили на длинные толстые доски с острыми носами и едва заметными бортами - одно неверное движение, и ледяная вода заливала палубу. На них не сидели, а стояли на корточках или на коленях, толкаясь длинным легким шестом. Нужно было обладать равновесием канатоходца и чувством воды, как у выдры, чтобы на полной скорости вписаться в крутой поворот и не вылететь из этой скользкой щепы в тростники.
Здесь, среди чужих и голодных кварталов, им волей-неволей пришлось держаться вместе - просто чтобы не пропасть поодиночке. Они почти не разговаривали, общее горе и безысходность заморозили все слова. Ночами они вдвоем, крадясь вдоль черных стен, искали выход из города, надеясь добыть хоть какую-то еду. Их замысел не располагал к беседам, а тишина была лучшим союзником.
Однажды, когда они уже выводили свои лодки к низкому своду сточного туннеля, из густой тени вдруг высунулся острый нос третьей "плано".
- Замри! - прошептал незнакомый голос. - Сейчас над нами испанский патруль пойдет.
Мальчишки вросли в борта, слушая, как над головой, по каменной кладке бастиона, тяжело грохочут кованые сапоги и позвякивают мушкеты. Когда шаги стихли, незнакомец подгреб ближе. Это был Кеес - местный парень, худой и резкий.
- Куда это вы собрались? - так же тихо спросил он. - За рыбой? А вы хоть одно место здесь знаете, чтобы не наткнуться на испанские верши? Я знаю, где сейчас в корягах залег угорь. Много угря. До войны там мелочь не ловили, давали подрасти, но сейчас сами понимаете - выбора нет. Мне нужен напарник, один я не справлюсь: там надо и шестом упираться, и сачок держать. Вот ты, - он кивнул на крепкого Ханса, - ты подойдешь. А этот мелкий не потянет.
Ханс коротко хохотнул, довольный, что его силу признали.
- Ты не смотри, что он щуплый, Кеес. Питера придется взять третьим. Он у нас везунчик, даже дамбу в Спаарндаме в его честь назвали - ну, слыхал небось? Пусть идет талисманом, с ним точно не потонем.
Кеес перестал грести. В тесноте туннеля он долго всматривался в лицо Питера.
- Так ты тот самый Питер? - спросил он совсем другим голосом. - Который один всю ночь провел у дамбы, когда её вот-вот должно было прорвать?
Питер промолчал. От Кееса этот вопрос прозвучал без тени издевки - так спрашивают солдаты о настоящем деле.
- У нас в школе учитель рассказывал, - пояснил Кеес, заметив недоумение Питера. - Еще до войны. Говорил, что в Спаарндаме есть парень, который не побежал за подмогой, а остался на дамбе до рассвета. Половина класса тогда спорила, везение это или нет. Я был на той половине, которая верила.
Они двинулись дальше. Выход из туннеля преграждала старая кованая решетка, но Кеес знал секрет: две нижние штанги давно проржавели. Ребята по очереди ложились на дно своих "плано", буквально проталкивая лодки в узкую щель над самой водой. На мгновение Питер оказался прямо под ржавыми прутьями, чувствуя кожей холод железа и слыша, как совсем рядом, на стене, кашляет часовой.
За стенами город кончался сразу. Начиналась огромная, черная пустота затопленных польдеров.
- Сюда, - Кеес повернул в узкий ерик, заросший старым ивняком. - Тут мельница сгоревшая, у её свай угорь и крутится.
Рыбалка была похожа на саперное дело. Кеес передал Хансу тяжелый сачок на длинном обруче - его нужно было держать у самого дна, прижимая к гнилым сваям. Сам Кеес упирался шестом, удерживая лодки на месте, а Питеру досталась самая тихая работа. Он должен был с другой стороны осторожно прощупывать корни ив тонким прутом, выгоняя угря из нор прямо в ловушку.
Тишина была такой, что казалось, слышно, как падает роса. Вдруг под водой что-то сильно и зло толкнулось в прут Питера. Мощный всплеск - и сачок в руках Ханса потяжелел.
- Есть... - выдохнул Ханс, затаскивая добычу в лодку.
В темноте на дне "плано" извивалось что-то длинное и сильное. Первый угорь был крупным, но следом в мешок пошли и мелкие - тонкие, как бечевки. Кеес на секунду замер, глядя на "недомерков", которых в мирное время ни один рыбак не вытащил бы из воды, но Питер быстро и жестко затолкнул рыбу в мешок. В осажденном городе милосердие к рыбе было бы жестокостью к людям.
Обратный путь давался тяжелее. Лодки, нагруженные мокрыми мешками, просели и стали капризными. Приходилось работать шестами почти без всплесков, замирая каждый раз, когда на испанских блокпостах вскидывалось пламя костра. У решетки туннеля они задержались: мешки цеплялись за выломанные прутья, и Питеру пришлось по пояс залезть в ледяную жижу, чтобы подталкивать "плано" снизу, пока ребята принимали груз.
Когда они наконец скользнули обратно в темноту сточного туннеля, Питер почувствовал, что руки немеют от холода, но внутри было странное, почти забытое чувство победы.
- Питер! Вставай! - Голос матери, сорвавшийся на тревожный шепот, выдернул его из сна.
Он открыл глаза. Мать стояла на коленях у входа в палатку, загораживая собой свет. Рядом с ней переминался с ноги на ногу вестовой - совсем молодой парень в великоватом ему нагруднике. Никакого оружия, кроме короткого ножа на поясе. Он явно чувствовал себя неловко среди беженцев и старался ни на кого не смотреть.
- Комендант вызывает, - сказал он тихо. - Тебя и тех двоих, что были с тобой ночью. Велел передать: дело срочное, но вы пока не под арестом.
Питер переглянулся с матерью. Та ничего не сказала - только коротко кивнула.
Их вели через весь город. Лейден при свете солнца выглядел еще страшнее: пустые лавки, обглоданные ветки деревьев вместо листвы, бледные, как тени, люди. Ребята молчали. Даже Ханс перестал ухмыляться. Когда тяжелые дубовые двери резиденции коменданта захлопнулись за их спинами, всё стало всерьез.
Комендант не стал тратить время на обвинения. Он стоял у дубового стола, на котором лежал их вчерашний мешок - пустой, мокрый, покрытый присохшей чешуей.
- Хороший улов, - голос коменданта был сухим и усталым. - В госпитале говорят, суп из вашей рыбы спас людей. Тех, кто уже не вставал.
Он развернул на столе тяжелую карту и замолчал. Мальчишки смотрели то на карту, то на его лицо - усталое, серое, как промокшая глина.
- Но одной рыбы мало. Чтобы подмога дошла до этих стен, кто-то должен открыть воду.
И положил ладонь на синюю жилку канала, уходящую к морю. Потом медленно перевел взгляд с Питера на Ханса, оценивая его широкие плечи.
- Вы можете провести моих солдат по вашему пути?
Кеес заговорил первым. Он шагнул вперед и положил ладонь на карту - туда, где синела нитка сточного туннеля.
- Гвардейцы не пройдут. Я этот туннель знаю с шести лет. Там надо пролезать на спине, упираясь в плесень. Взрослый застрянет сразу. А если застрянет - перекроет путь остальным. Только мы.
Он обернулся к Питеру и Хансу, не спрашивая разрешения, а просто ставя их перед фактом:
- Я веду. Это мой город. Я здесь каждый поворот знаю, даже в темноте.
Питер сделал шаг вперед к столу, почти касаясь края карты.
- Там, под стеной, решетка. Чтобы через неё пройти, надо лечь на дно и не дышать. А в камышах такая мель, что даже наши лодки скребут пузом. Гвардеец в кирасе там просто утонет в иле. Он не проползет, он зашумит, он выдаст нас через сто шагов.
Ханс угрюмо кивнул, подтверждая слова друга:
- Там не воевать надо, там надо быть тенью. Лишний вес - это смерть. Мы пройдем сами. Дайте нам только инструмент и, если есть, пару фунтов пороха. Мы знаем ту дамбу. Нам не нужна охрана, нам нужна темнота.
Комендант долго смотрел на них - трое оборванных, худых пацанов против целой Империи. Он понимал, что посылает их на гибель, но он также понимал, что Питер прав: в игольное ушко не пролезет кавалерийский полк.
- Пороха не дам, - наконец отрезал комендант. - Взорвете - перебудите всех испанцев в радиусе мили. Возьмете лом, ломик-гвоздодер и деревянную кувалду. И моток просмоленной веревки - может пригодиться, если заклинит запорный брус. Кеес, ты ведешь. Ханс - ты на силе. Питер... - он помедлил. - Ты найдешь то самое место. И откроешь то, что когда-то спас.
Когда тяжелые двери резиденции закрылись за спиной, вечер уже налился густой синевой. Они шли к каналу, где их ждали лодки, молча и быстро. Город казался вымершим.
Кеес первым свернул в боковой проулок. У приземистого дома с заколоченными ставнями он на секунду замедлил шаг, коснулся ладонью дверного косяка и прижался к нему лбом - коротко, едва заметно. Изнутри не доносилось ни звука: то ли пусто, то ли затаились. Он не постучал. Просто пошел дальше.
Ханс проводил его взглядом, но ничего не сказал. Достал из-за пазухи потемневшую медную пряжку отцовского ремня, которую носил как амулет, взвесил на ладони и сунул обратно.
Питер заметил это и отвернулся. О матери он думать сейчас не мог - боялся, что если начнет, то не остановится.
У кромки воды, там, где каменные ступени уходили в черную воду канала, его уже ждали. Откуда она узнала, что его приведут именно сюда? Наверное, обежала полгорода. Питер никогда не спрашивал её об этом потом.
Она ничего не сказала. Стянула с плеча старый шерстяной шарф - отцовский, еще спаарндамский, пахнущий дымом и сушеным мхом, - и обмотала Питеру шею. Шарф был теплым. Она быстро, почти грубо прижала палец к его губам, не давая заговорить, резко развернулась и ушла в темноту проулка.
Питер смотрел ей вслед, пока Ханс не тронул его за плечо:
- Пора, везунчик.
Питер, Ханс и Кеес скользили по каналам, как три бесплотных тени. В ту ночь воздух стал густым и влажным - верный признак того, что со стороны моря наползает шторм. Небо нависло над землёй тяжёлым свинцовым щитом, и в этой тревожной тишине каждый всплеск воды казался громом.
Они двигались там, где не пролегла бы ни одна карта. В этом и была их сила, которую не мог просчитать ни один имперский генерал. Любой самый ловкий взрослый, даже обученный разведчик, неизбежно застрял бы в этом лабиринте. Взрослому мешали бы доспехи, тяжёлые сапоги и привычка ходить в полный рост. А мальчишки, которые с самого детства соперничали друг с другом, оттачивая мастерство на плано, чувствовали воду подошвами. Там, где мужчина начал бы сомневаться и оценивать риск, они просто работали шестами, потому что подсознательное желание не уступить другу гнало их вперёд лучше любого приказа.
Острый момент наступил у разрушенного моста Овердам. Испанцы перекинули через канал временный настил, и прямо на нём горел костёр патруля. Проход под мостом был таким узким, что лодки могли пройти только по одной, впритирку к скользким сваям. Питер шёл первым. Когда его "плано" оказалась под брёвнами, он увидел прямо над собой, в щелях настила, подошвы сапог часового. Грязь с них сыпалась Питеру на лицо.
В этот миг лодка Ханса, шедшего следом, наткнулась на подводную корягу. Раздался негромкий, но отчетливый в ночной тишине стук дерева о дерево. Часовой наверху перестал насвистывать и подошёл к самому краю. Мальчишки замерли, перестав дышать. Питер видел в щель, как испанец медленно поднимает фонарь, чтобы заглянуть под мост. Свет жёлтым пятном пополз по воде, подбираясь к самому носу лодки.
Ещё секунда - и их бы заметили. Но шторм, собиравшийся над морем, подал первый голос: резкий порыв ветра ударил в камыши, заставив их зашуметь и заскрежетать сухими стеблями. Часовой выругался на непогоду и вернулся к костру.
Сверху донеслась короткая гортанная фраза - часовой окликнул второго, тот отозвался лениво, со смешком. Питер не разобрал слов, но по интонации понял: они говорили о доме. О том, что шторм портит ночь. О том, что эта земля слишком мокрая и холодная для тех, кто родился под другим солнцем.
На секунду Питер представил себе усталого солдата, который хочет есть и мечтает вернуться туда, где тепло. Но тут же отогнал эту мысль. Жалость к врагу - непозволительная роскошь для того, кто держит в руках шест, а не мушкет.
Они проскочили под мостом, чувствуя, как спины мгновенно стали мокрыми от холодного пота. Впереди, за пеленой измороси, уже вставала стена той самой плотины. Дамба Питера ждала своего часа.
Питер уверенно правил к тому месту, где дамба делала едва заметный изгиб. Испанцы укрепили гребень плотины новыми камнями, но Питер знал, что скрыто под ними. После той самой ночи, когда его имя прогремело на всю округу, он не раз приходил сюда с отцом. Отец, когда-то помогавший чинить этот шлюз, показывал сыну место, где старая кладка стыковалась с деревянным коробом водостока. Он объяснял, что там, внутри, осталась пустота, забитая лишь рыхлым песком - строители спешили и схалтурили. Именно там испанцы заколотили ворота шлюза дубовым брусом и закрепили его железными скобами. Если выбить брус - вода пойдет сама.
Питер провел ладонью по мокрому граниту, нашаривая край скобы. Пальцы instantly онемели от холода - кладка дышала ледяной сыростью. Под подушечками - мох, скользкая глина, вдруг острая щепа.
- Куда ты нас тащишь? - Кеес с опаской посмотрел на массивные блоки, над которыми в темноте угадывались очертания испанского поста. - Тут же самая толща, нам за неделю этот гранит не прогрызть. Надо искать, где пониже!
Ханс, не оборачиваясь, коротко перехватил шест.
- Помолчи, Кеес. Раз он говорит "сюда" - значит, сюда.
И больше ничего не добавил. Кеес перевел взгляд с Ханса на Питера, наткнулся на спокойное лицо везунчика и замолчал.
Питер прижал ладонь к мокрому граниту - тому самому, на котором когда-то сидел до рассвета, зажимая пальцем несуществующую течь. Тогда вода была врагом. Теперь он сам позвал ее сюда.
- Вот здесь, - прошептал Питер наконец. - Ломик давайте.
Первая скоба поддалась с мерзким скрежетом, который ветер унес в сторону моря. Со второй пришлось повозиться: железо проржавело намертво, и Ханс, отстранив Питера, одним рывком выдрал ее вместе с куском дубовой щепы.
Запорный брус обнажился - толстый, в палец толщиной, заклиненный в пазах. Теперь нужна была кувалда. Ханс взял ее на изготовку, но Питер остановил:
Они работали быстро, как одна машина. Веревка легла в паз, Кеес уперся ногами в скользкий уступ, намотал конец на кулак. Питер поддел брус ломом снизу, расширяя щель. Из пазов потекла первая тонкая струйка.
- Давай! - выдохнул он.
Ханс размахнулся, но в этот миг наверху, на испанском посту, закричали. Вспыхнул факел, и первая пуля срикошетила от камней прямо над их головами.
- Держи лодки! - рявкнул Кеес.
Он не стал ждать, пока Питер и Ханс решат, кто главный. Схватил багры и одним движением завел обе "плано" за выступ каменной кладки, прижимая их к стене шлюза и удерживая от бешеной качки. Сделал он это так быстро и точно, будто всю жизнь только и делал, что держал чужие лодки под огнем.
- Я взял их! - голос Кееса перекрыл свист ветра и треск факелов на посту. - Ханс, бей! Питер, прикрывай его! Если нас сейчас снесет течением - никто никуда не вернется!
Порыв ветра ударил в спину, швырнув в лицо пригоршню ледяных брызг. Дождь хлестнул по камням, факелы на посту замигали. Шторм наконец добрался до дамбы.
И в этот миг Питер понял: Кеес больше не был просто "местным парнем, который знает, где угорь". Он стал третьим. Без него их бы уже растащило потоком и разбило о камни.
"Найти себя, найти своё, найти своих, - мелькнуло у него в голове. - Кажется, второе и третье случаются одновременно. Или это вообще одно и то же".
- А ну, в сторону, мелочь.
Ханс перехватил кувалду. Питер попытался возразить, но Ханс уже не смотрел на него - он смотрел на брус, на гнилой стык, на пробивающуюся сквозь щели воду. Кувалда скользила в мокрых ладонях, и Ханс рывком перехватил ее поудобнее, рыча сквозь зубы.
- Отец говорил: хороший удар требует только одного... - он коротко выдохнул и размахнулся. - Чтобы ты себя не жалел. Жалеть будут потом. Или некому будет.
Удар обрушился на замковый брус. Дерево крякнуло, щель расширилась, и вода ударила Хансу в грудь - тугая, ледяная, с запахом ила и гнилых водорослей. Он покачнулся, но устоял.
Второй удар.
Брус вылетел из пазов, и шлюз ожил. Океан, почувствовав свободу, в одно мгновение расширил щель до зияющего провала. Грохот воды заглушил крики испанцев и выстрелы. Огромный вал соленой пены ударил в дамбу, выламывая куски камня.
Питер едва успел перехватить борт пустой лодки Ханса, когда поток подхватил их и швырнул в темноту, прочь от рушащегося шлюза, навстречу далекому Лейдену.
Чья-то рука - костлявая, с железной хваткой - вцепилась в ворот его куртки и дернула вверх. Кеес. Он одной рукой держал свой шест, другой тащил Питера, переваливая через борт. Глаза у него были совершенно белые от ужаса, но голос не дрожал:
- Терпи, везунчик. Ты мне еще должен показать, как у вас в Спаарндаме ловят угря при свете дня. Когда всё это кончится.
Это было сказано так буднично, что Питер, превозмогая боль в разбитой руке, вдруг коротко рассмеялся. Кеес выругался сквозь зубы - и они понеслись вместе, вцепившись в скользкие борта, прочь от рушащегося шлюза.
Их несло в темноту. Грохот воды за спиной заглушал всё. И в этой какофонии Кеес вдруг прокричал Питеру в самое ухо - не зло, а как-то отстраненно, будто сам себе:
- Они не умеют плавать. Испанцы. Почти никто. Их учили воевать на твердой земле, а тут...
Он не договорил. Питер и сам понял: там, на дамбе, сейчас гибли люди. Те самые, которые только что стреляли в них. Не все успеют уйти с размытого гребня.
И эта мысль не принесла радости. Просто холод внутри стал еще на градус глубже.
Питер сжимал борт пустой лодки Ханса - той самой, которую обещал не отпустить. Пальцы закоченели, но он держал.
"Найти себя, найти своё, найти своих", - повторил он про себя уже без насмешки, как молитву. Себя он нашел на той дамбе, пять лет назад. Своё - этот шлюз, эту воду, этот путь. А своих... Один сейчас держал лодку за его спиной. Второй - ушел в темноту, но его хватку на кувалде Питер помнил каждой костяшкой.
Три слова. Три опоры. Как три лодки, вышедшие в ночь. Одна вернется пустой, но без нее остальные не дойдут.
Пустую лодку Ханса прибило к ступеням бастиона только под утро. Она была цела - даже шест остался на дне. Кто-то из ополченцев хотел забрать ее для перевозки грузов, но Кеес молча сел на камень у воды и просидел так, пока солдаты не ушли. Потом он вытащил лодку на берег, перевернул вверх дном и оставил у стены госпиталя - той самой, где работала мать Питера.
Никто не спросил, зачем она здесь. Но каждый, кто проходил мимо, знал: эта "плано" вернулась без хозяина. И этого было достаточно.