Последние четыре года своей жизни я был тем, кого принято называть готами. Причём усердно соответствовал этому образу во всём, что бы ни делал. Следуя принципам данного субкультурного направления, почти всё свободное время я уделял искусству и творчеству: в первую очередь, чтению произведений писателей, работавших в жанре мистики или тёмного фэнтези. Меня привлекали полубезумные истории Эдгара По, невероятные миры Лавкрафта, извращённые рассказы Эверса, оккультные тайны Майринка, а также классическая литература в лице Достоевского, Гоголя или Лермонтова.
Таковы же были и мои музыкальные пристрастия: особняком стояла Lacrimosa, которую я слушал ежедневно и еженощно; и такие классики жанра как The Cure, The Sisters Of Mercy, Clan Of Xymox, London After Midnight или Inkubus Sukkubus. Отечественной музыки я же, в основном, чурался по необъяснимой мне причине, по достоинству оценив лишь альбом "МайнКайф?" группы Агата Кристи и некоторые творения Пикника. Также меня интересовала симфоническая музыка, из которой я выделял для себя определённые произведения.
Кроме того, я посещал все музеи в тех городах России и Украины, где доводилось бывать, встречаясь с теми редкими ценителями мрачного искусства, подобными мне.
Эти мрачные увлечения, которые меня вовсе не угнетали, а, напротив, давали силу жить в этом несчастном мире, вполне дополнял и внешний вид, благодаря которому меня вряд ли можно было принять за кого-то, кроме того, кем я был. Чёрные джинсы или брюки, чёрные свитера, футболки, пиджаки... Всё, что я носил, было цвета воронова крыла, и изредка поблескивало серебряной цепочкой, браслетом или кольцом. Именно серебром, поскольку золото презиралось нами, как символ традиционных ценностей, за которые было бессмысленно пролито слишком много людской крови. Чёрный же цвет - как возможность показать, что много больше можно выразить в одной цветовой гамме, нежели во всех ярких красках жизни, столь серых в действительности. Густые тёмные волосы ниже плеч и глаза, которые я изредка подводил, но обычно их скрывали непроницаемые стёкла солнцезащитных очков, завершали мой образ, временами страшно пугающий старушек и прочих впечатлительных граждан. Не будучи осведомлёнными в музыкальных направлениях, они принимали меня порой то за сатаниста, то за представителя сексуальных меньшинств. Из-за последнего мне особенно часто доставалось: дважды меня сильно избивали некие типы крепкого телосложения, принадлежащие, судя по всему, к какой-нибудь группировке неонацистов. Неоднократно же меня останавливали и органы власти, дабы проверить документы, которым мой облик казался подозрительным, несмотря на то, что, в отличие от упомянутых спортсменов, у меня не возникало желания нанести вред чьему-либо здоровью. Тем не менее, ради принципа индивидуальности и того стиля, который мне действительно был близок, я готов был стерпеть и более жестокие унижения. Моя воля была готова перетерпеть многие лишения и страдания, отдавая себе отчёт в том, что жизнь полна ими от начала веков и за свои убеждения иногда приходится платить даже жизнью...
Всё последнее время я проживал с Катей, моей бывшей однокурсницей. Год назад мы вместе покинули университет, поняв, что переводческое дело не для нас. Катя полностью разделяла мои вкусы, а точнее, именно благодаря ей они окончательно сформировались и продолжали развиваться. Благодаря ей из потенциального гота я смог, наконец, осознать то, что именно эта субкультура наиболее близка моему мироощущению, и стать им полностью.
Её внешний вид также был схож с моим, да и вообще, было в нас много схожего не только внешне, но и по характеру, и по взглядам на окружающий мир. Мы жили замкнуто, снимая квартиру на окраине города, и почти не взаимодействуя с внешним миром, вполне довольствуясь обществом друг друга. И надеялись в самом скором времени пожениться. Обеспечивали мы себя скудным заработком, который Катя получала, продавая через интернет свои картины, оцениваемые лишь немногочисленными любителями искреннего творчества, коим мы и считали изображения мёртвых чаек на море, увядших цветов на могильных камнях, полуночных видений призраков и иных подобных символов декаданса. Благо, нам время от времени помогали её родители, жившие в городе; в то время как мои, оставшись в том провинциальном украинском городке, что я с радостью покинул, поступив в университет, даже не знали, куда мне писать, поскольку они не принимали моего внешнего облика и образа жизни. Но и этого заработка хватало только на оплату за съёмную квартиру и на питание, поэтому о женитьбе мы могли лишь мечтать.
Именно мечта о том, что Катя действительно станет моей невестой, привела меня к участию в деле, которое нашу непрочную, сумрачную, но притом счастливую для нас судьбу превратит в воющий холодный страх.
Случилось так, что во время одной из наших с Катей прогулок по местному кладбищу, где она обыкновенно писала свои пейзажи, тщательно копируя склепы и скульптуры, судьба свела нас с небольшим кругом людей, которые так же, как и мы, называли себя готами и придерживались схожих взглядов. Но радостное знакомство с людьми, разделяющими наши пристрастия, было омрачено тем, что наши первые друзья, как вскоре оказалось, были всерьёз увлечены оккультными науками, в то время как мы с Катей верили в Бога, хотя не придерживались никакой конфессии. Тем не менее, между нами завязалось нечто вроде приятельства. Однако после нескольких совместных спиритических опытов с доской Уиджа и внутренних осмотров кладбищенских склепов, мы с Катей, всё же привыкшие к одинокой и уединённой жизни, в которой мы посвящали себя чтению, философии и творчеству, но отнюдь не магии и ритуалам, стали постепенно, хотя, возможно, и несколько торопливо, отходить от круга недавних знакомцев. Эта поспешность была вызвана также и тем, что спустя какое-то время мы поняли, что они употребляют наркотики, по большей части, опиум. Я, и Катя тоже, не потребляли даже алкоголь в больших количествах (считая это бессмысленным побегом от действительности, от которой всё равно не убежать: нет смысла смотреть сквозь розовые очки, которые скоро вновь треснут и разобьются), и совершенно не желали подвергать себя пагубным воздействиям этой среды, в которой случайно оказались. Ни воспитание, ни просто совесть не позволили бы мне принять участие в том, что нередко бывает в компаниях людей, применяющих подобные вещества - в групповой оргии и иных формах сексуального разврата.
Увы, мы не успели расстаться с этой компанией вовремя, и потому случилось то, что случилось. Одним словом, мне было предложено поучаствовать в некоем деле, при успешном исходе которого нам могло неплохо перепасть в финансовом плане. Хотя это вознаграждение было весьма туманным и зыбким, в тот момент я поддался искушению этой авантюры, а потом отступать было уже поздно...
И вот в одну из холодных октябрьских ночей, когда небо было полностью затянуто тучами, а ветер завывал прямо в лицо, вооружённые ломами и лопатами, мы брели по обветшалому местному кладбищу. Нас было шесть человек: я, Святослав, с Катей и наши приятели - два парня, две девушки. Их имён я называть не буду, хотя бы потому, что просто не знаю, кто из них ныне жив, а кто - нет. Скажу только, что все мы были облачены в чёрное, и в темноте поздней ночи походили на мрачные тени, вышедшие из могил.
Кладбище, по которому мы шли, не было тем красивым городским кладбищем, где мы впервые встретились, а было давно заброшено, и находилось вдали от черты города. Оно не имело ограды (лишь изредка с какой-нибудь стороны встречались поваленные дряхлые доски), а неожиданно начиналось посреди какого-то, поросшего высокой травой и деревьями, поля, окружённого холмами. А немногим дальше уже начиналась кромка леса.
И вот посреди этого поля постепенно начали проглядывать из-за зарослей покосившиеся кресты и надгробия - одно, второе, третье, а затем они уже плотными рядами окружили нас, так что нам приходилось ступать прямо по холмикам, которые нередко осыпались под нашими ногами. Но разве это было осквернением по сравнению с тем, что мы замышляли, с той алчностью, что копилась в наших сердцах. В сердцах, скованных в тот миг страхом задуманного. Напомню, мы все были готами, и, следовательно, все мы были в той или иной степени подвержены суевериям. Да что там суевериям! Мы, начитавшиеся произведений, заполненных воскресшими мертвецами и злыми призраками; мы, сами призывавшие души умерших на спиритических сеансах! Нам ли было не бояться... И в то же самое время мы все, как в тот момент мне казалось, были готовы ко всему и не уступили бы ни перед чем, даже если бы восставший из могилы скелет схватил нас за руку и пригрозил костлявым пальцем.
Задувал нечастый холодный ветер, но его резкие порывы качали траву и деревья, срывая увядшие листья, поскрипывали обветшалые могильные кресты. Из-за тёмных туч проступала почти полная луна и где-то в лесной чаще временами завывали волки.
Мы с Катей шли позади всех, и Катя крепко держала меня за руку, стараясь не смотреть по сторонам. Она пыталась отговорить меня от этой затеи, но, когда я твёрдо решил принять участие, сказала, что не отпустит меня одного, а теперь она просто молчала весь путь и прижималась ко мне. Я же, наоборот, с любопытством рассматривал погост в лунном свете. Он был неширокий, но какой-то длинный, как тоннель, уходящий вперёд. Надписи на надгробиях прочитать можно было лишь подойдя вплотную, и потому ни одной из них я так и не узнал, фотографий же не было вовсе; кое-где я заметил иссохший венок. Лет сто, или около того, здесь никого не хоронили и, похоже, даже не навещали.
Замечу, что перед тем, как отправиться сюда, компания наша - естественно, кроме меня и Кати - изрядно накурилась, правда не опиумом, а анашой, и весь путь сюда сильно веселилась, особенно обе девушки, что не переставали смеяться. Но когда мы подъехали к этому месту (а путь наш с города занял около двух часов), они притихли, и теперь никто не издавал ни звука. Не знаю, кто о чём думал в этот момент, но лично я время от времени молился, прося у Господа прощения за то, что мы собирались сделать.
И вот мы оказались на месте. Несколько поодаль от остальных стояла двойная могила, единственная из всех имеющая ограду из высоких железных прутьев, обвитых по кругу двумя другими прутами. В ограде имелась дверца, которую не без труда, мы и открыли. Обе могилы были не засыпаны песком, а имели каменную кладку. На надгробиях имелась надпись кириллицей, но на непонятном мне языке. Не знаю, откуда про это прознали наши знакомые, однако могилы эти, по их словам, принадлежали цыганскому барону и либо его жене, либо дочери. Предполагалось, что вместе с ними захоронено немало различных богатств, потому-то и были они заложены каменной кладкой. Собственно, меня и посвятили в это дело, должно быть, только затем, что им не хватало мужских рук, чтобы разбить это покрытие, тем более, на двух могилах. Катя же могла не идти с нами, а пошла лишь единственно потому, что практически никогда не покидала меня, и в этот раз, не сумев отговорить, отправилась со мной на это нечестивое дело. Я взглянул ей в глаза, и она с молчаливой нежностью, к которой примешивалась то ли тревога, то ли мольба, посмотрела в мои. Мы так ничего и не сказали друг другу, и я лишь заметил, как в неверном лунном свете сверкнул анкх, что висел у неё на груди. Такой же висел на груди и у меня.
Мы с двумя парнями принялись ломать кладку. Длилось это около получаса, и время подходило к двум часам ночи, потому, после небольшого перерыва, мы стали усердно копать. И когда одна из могил была раскопана, и на дне её проглядывала крышка гроба, мы взялись за вторую могилу.
Как итог наших двухчасовых трудов, в которых приняли участие все, за исключением Кати, перед нашим взором, среди каменных кусков разбитой кладки и кучек песка, открылись две раскопанные на глубину порядка более двух метров, могилы, на дне которых проглядывали из-за тонкого теперь слоя песка, два обитых чёрной материей гроба.
А затем наступил тот ужасный момент, которого мне не забыть никогда. Что за наказание поджидало нас за нашу жажду наживы, за нашу алчность, из-за которой мы, мы - люди религиозные! - не устрашились даже грехом осквернения и совершили акт грязного вандализма.
Мы с Катей стояли наверху, - мы и те две девушки, тогда как гробы вскрывали их парни. Гробы оказались очень прочными, и плотные крышки приходилось просто разбивать инструментами. Но в первом гробу не оказалось ничего, кроме костяка кисти руки. А затем один из тех парней показал нам большое кольцо с ярким красным камнем. Однако больше они ничего не нашли и решили вернуться к этой могиле позже, занявшись вскрытием второго гроба.
На самом деле, отсутствие остального праха в гробу хоть и немного смутило, но не слишком поразило меня, да и остальных, видимо, тоже. Я знал подобные истории и не удивился бы, даже если другой гроб был бы весь заполнен украшениями и монетами вместо чьих-то останков. Однако и увы, действительность оказалась гораздо кошмарней любых ожиданий.
Сначала я услышал вскрик Кати, которая вдруг принялась бежать, и с силой тянула меня за собой. Доверившись ей, я послушно бежал следом, успев только однажды взглянуть на то, что было внизу. И далеко не сразу я осознал увиденное. Я слышал крики позади, но мы всё бежали, спотыкаясь о надгробия и продираясь сквозь заросли кустарников, и уже откуда-то издалека холодный ветер изредка доносил до нас эти крики и леденящий душу вой. Мы сбились с пути, поспешив сойти с территории кладбища в сторону, и не нашли машину. Остаток ночи мы провели, скрывшись за холмом, поросшим высокими кустами, как можно дальше от кладбища, так как у нас больше не было сил бежать. Мы сидели, крепко прижавшись друг к другу, по-прежнему молча и тихо, дрожа от каждого шороха и далёкого волчьего воя. И дома мы оказались только к вечеру следующего дня. Но с того самого дня нет покоя ни мне, ни Кате.
Здесь, в самом центре большого города, в ночи, когда из-за густых туч проступает полная или почти полная луна, а резкие и холодные порывы ветра доносят до нас далёкий вой, мы ждём расплаты за нашу алчность. И всё чаще возникает в моём мозгу мысль о том, чтобы вернуться и, закопав могилу, накрыть её вновь каменной кладкой. Поскольку в том гробу лежал большой полуистлевший волк...
Я - гот и я не страшусь смерти, потому что в смерти - жизнь. Но я не могу пойти туда, потому что Катя пойдёт за мной. Потому что мы связаны одним мрачным роком. Я смотрю на наши анкхи и замечаю, насколько они похожи в каждом изгибе и каждой чёрточке. Я смотрю на наши лица на портрете, что нарисовала она и вижу, как схожи линии и черты... Наши судьбы одинаковы, и мы одни в этом мире... Я не пойду туда, потому что боюсь обречь её на мучительное посмертие в зверином обличье. Мы умрём в страхе, но мы умрём вместе. Ведь для гота - любовь превыше всего.
Ибо в смерти - жизнь, но лишь когда смерть в любви.
21 сентября 2004
Анкх - общепринятый символ готов, ведущий своё происхождение из Древнего Египта. Одно из его значений - вечная жизнь. Имеет форму креста с округлым верхом.
Есть и другой символ, придуманный Эндрю Элдричем (лидером The Sisters Of Mercy): звезда-знание, к нему идёт человек; обгорелая кожа на человеке, как символ, что он должен продираться через общество и его принципы, чтобы дойти до цели.