|
|
||
Оглавление
Ла Бюз
В море тогда проживал дерзкий Канюк,
Да лишь флибустьеров и каперов друг.
Пену волн превращая в запёкшийся цвет,
Да в петле упокоился быстро хребет!
Перед казнью листовку он в толпу швырнул
Карту тайных сокровищ на деньги смертей.
Зрителей этой вестью разбойник встряхнул:
Позабыли они про закон и судей!
До сих пор легенда в умах их живёт,
Но головы павших никогда не вернёт.
И забытых клад видит сон в алых морях;
Никто не вспомнит о пропавших мужах!
На глади рябь, на глади буря:
Вдыхает, пенясь, соль и прах.
И, грот-мачту ветром зажмуря,
Но гиеной тлеет в кандалах.
Из-за дубового ведра
Не поверите, друзья, война из-за ведра!
При Дзапполино Модена победила.
Аж две тысячи голов исчезли навсегда:
Подлая ведрище столько крови пролила!
Добрая легенда
И лишь восемь десятков солдат:
Из Лихтенштейна их путь лежал,
Воины с качеством дипломат;
Казусный в сей истории финал.
Союзник Австрии кинулся в бой:
Вернулся восемьдесят один герой.
Морозные цветы
Хрупкий контур узоров мелькает во льдах,
Отдаёт полю осень, в холодных ветрах.
Замерзают цветы под застывшим стеклом,
Остывшими искрами: бренди, вином.
Канонерка из мрака плывёт в высоту,
И скрипит опилками, метаясь по льду.
Не утонет в пруду, в облаках замерев;
Уплывает в метель, навсегда поседев.
Команданте Че
На испанском наречьи в переводе "друг",
Покрыт славой романтики джунглей и дыма.
Смешано в одном лице: доктор и военрук;
Воля и честь команданте Че неукротима.
Западный край
Память раздаётся вихрем, обмывая колючие поля;
И солнце слепит зноем, и переплетается в траве змея.
Вновь песчаный воздух, холмы вековые та ностальгия...
Мы не раз там детство проводили, друг, мы много позабыли.
Да близ моря вёсен те края напала скуки аллергия;
Но сколько же в тех местах воспоминаний мы тогда добыли.
Только лишь желтизна песчинки за песчинкой зазывает в путь,
Кусая бурей карликовые ели, навевая дождь и гром.
И лишь порывы ветра тают в попытках нам как-то намекнуть,
На сей раз взрослый аспид в траве уже обвивается кольцом:
Пыльный ветра жук остался там в когда-то, пылью завывая.
Китеж
Вдыхает поступающее иго и воинов гнев,
И молитвы жителей эхом отразились в горах.
Опрокинуло Светлояр волны, градом овладев;
Под водной гладью, праведной росой, забыт в веках.
Горизонт событий
Одно устье горло одно: фотонная сфера,
Лишь плавно в эфире льёт нотами гондольера.
На горизонте событий гравитация жуть,
Существовала бы возможность там, в мраке, уснуть.
Остыть забвенно, на диске горизонта событий,
Но в канонерке мрака, чадо алюминия:
Среди вакуума-воздуха есть укрытие.
Простирается для титанов блохой линия.
Паруса канонерки, то лишь машинный азарт,
И линия гнётся, сгорая в море эфира.
И под порывом удушья восседает штандарт;
Боли звезда-дуэлянт жадно ищет рапиру.
Великий графоман
На великом графомане выросли поэты века:
Пушкин Александр, и Вяземский Петро, да Иван Крылов.
Графоман, ломая стих в упор, авангардист-коллега:
Да, он придумал футуризм тогда, до алых сей цехов.
Амбассадор зубастых голубей, муза тех поэтов.
Экспериментатор-граф существовал до партбилетов!
Тогда языковые формы, технику и ритм круша:
И с пафосом, гордостью и блеском каноны утвердил.
Джонни Яблочное Зёрнышко
Седая старца борода, трость и куль с яблочным зерном;
Да добродушен тот чудак, тростью проверяя поле:
И вновь орлом парит зерно за Яблочным седым плечом,
Растут сады свободы переселенцев поневоле.
Кок-Коль
Чешуя, шершавый голос, странный тон:
Айдахар взывает к слуге-Комару.
Кок-Коль, укрытие, медных кругов звон,
Слуга, крыльями крича, ползёт к царю.
Вендиго
Час остынет в сумерках, окислив бронзу в медь:
Когтистой лапой он вцепился в вену куклы,
В лесах из льдин, в болотах снежных коченеть
Жрав плоть брата холодного, прокляла угли.
Лишь порча каннибала, да зеркало из льда,
Лишь в мраке кукла, глядят лосиные рога.
Когти держат нити куклы, взяв их под укор,
Тлеют угли ужина спасенья, кукловод,
Лишь врывая когти в мраке в ужасе шахтёр:
Уводит человека вдали лесистых гор.
Лишь сладострастья обещание, нежна плоть,
Навсегда забыл про сына своего Господь.
Ощутив громоздкий вихрь, треск железа тухнет
В тишине свеча, лишь звук разбитого сукна:
Резок запах из копыт, вновь монстр торжествует.
Шахтёр пытает радость, насытился сполна,
Руки превратились в лапы, в отражении
Урод и вновь впал изувер в исступление.
Впиваясь когтем в зеркало из льда, натура
Чудища вырвалась из тени, чёрно-бура
Шерсть из фланелевой рубашки, копыто из
Хобнейла, из лося рога с запахом сукна.
Лишь укусив плоть брата, монстром он явись.
Час восстанет из сумерек зверья, окутав
Медью серебро, кто не знает о Вендиго,
Спящего вдали неизведанных маршрутов:
Визжит порывом эха в дереве мотыга.
И лишь бродит он теперь давно, среди снегов:
Лишь пылая вечной жаждой, призрак вечных льдов.
Махаха
Запах тундры, карликовые ивы:
Обнажённая фигура на склоне,
Цепкие руки её щекотливы
Человека смех в её рационе.
Обнажает пальцы, цепкие ножи
Путь свой держит путник в мерзлоте-глуши.
Холодной прядью заприметив, демон
Рыкнул, раскалив холодом эмблему.
Авантюрист забыл про вещи-шубы
Кинулся подальше подальше в тундру.
Упал всем телом на льдяны зарубы:
Махаха не терпит человека бунты.
Дочери Рыбацкой Слободы
Мои бабушка и мать дочки Слободы,
Рождённые бризом близ Трубежа плоды.
Они чисты, будь Трубеж в сумраке тиши:
Рыбаков деревня исток моей души.
Дело Жеральда Томассена
Дитя в теле взрослого парня,
Маргинал гражданин подвала.
Нелепый ведь слепок гончара,
Справедливость нагло шептала.
Лишь за спиной премия "Сезар",
Продолжится со съёмок кошмар.
Под гнётом толпы, оболган толпой:
Томассен где-то ищет покой.
Лишь гротеск нарушения прав,
Лишь предвзятость наглых жандармов:
И Франция гордо хвост поджав,
Обрекла вновь чадо плацдармов.
Он вырос в семье улица-дом:
Он рос в тишине алых дорог,
Он проживал в подвале сыром,
Он видел только боли чертог.
Лишь улыбка Фортуны тогда:
Дала в миг шанс беспризорнику
Взлететь ягуаром в никуда,
Выдала счастье затворнику.
Став актёром, надежду подал,
Мрак улиц никуда не пропал.
И достигнув триумфа в среде,
Оказался он вновь в нищете.
И лишь одно преступление:
Чужих, не его рук размаха,
Оскал толпы ополчение
"Праведность" честного монаха.
Окинув невинное лицо,
И вновь масса начинает жор:
И взяв удобное дитё в кольцо,
Паруса опустит вновь линкор.
Оболгав невинного мальца,
Отняв чугуна-боли годы;
Надели виновного венца,
И начнут мрака хороводы.
Вечно будет вписано в лета:
Жеральд Томасен и он жертва.
Один поступок столько боли:
И две судьбы лишились воли.
Римское право
Нынче изучая страну Рим
Вопрос стоит о его праве.
Рим многих юристов вдохновил!
Коллеги наши величавы!
Sponsio, dos, res и интердикты:
Novatio и претора эдикты!
Времена идут, глоссаторов не меньше!
Заимствуя старую систему вновь!
Задавали ведь римские юристы:
Либо римляне умны, либо мы не выросли.
|