Аннотация: Два грузовика затерялись на просторах Владимирской области. Солдаты шутят и травят байки. Мирное время, ничто не предвещает беды. Не всем, однако, удастся выбраться живыми из заброшенной деревни.
Пока в Москве шла Олимпиада, а надувной мишка готовился отправиться в последний полет, два армейских 'Урала' плыли среди полей Владимирской области. Под колесами чавкала размокшая глина, кривая и глубокая колея держала грузовики мертвой хваткой. Бойцы давно заблудились. Вова Хмурый, крутивший баранку головной машины, ехал по наитию. Рядом сидел его напарник Коля. Оба служили при хозяйственной части, обоих забрили в армию с первого курса психфака МГУ.
Непривыкший к вязкой тоске сельских пейзажей, Вова травил байки:
- Помню, повели наш класс на пищекомбинат, для профориентации. Показывали, как майонез замешивают в огромных чанах с электромоторами. Одна девчонка, Чаплыгина, любопытная стерва, залезла по лесенке наверх, перегнулась через край - и бултых внутрь.
- Врешь ты всё, Вован, - усомнился Колька.
- Без балды, Колян. Поначалу никто не чухнулся. Экскурсия закончилась, в автобусе училка стала народ пересчитывать, тут и поднялся шухер. Прибежал прораб, позвонили директору, совещание устроили...
- Вынули?
- Кто станет из-за одной дуры конвейер останавливать? У них план квартальный горел, понимаешь? Училка нам потом банку майонеза притаранила на урок. Почтили память Чаплыгиной минутой молчания.
- Жесть.
- С той поры я майонеза не ем. И колбасы тоже, потому что в колбасный цех нас тоже водили...
- Вован, хорош мозги полоскать.
- А про чокнутого военрука слышал? Был такой упертый старик Гаргулин. Приносит на урок противогазы, объясняет: 'Сдаем норматив на время! Кто снимет без команды - двойка в четверти'. Объяснил, что в учебных частях солдат заводят в палатку с хлорпикрином, чтобы приблизить условия к боевым. Приказал сначала продуть: выдохнуть из легких весь воздух, нацепить маску, а потом резко вдохнуть.
- Дебил, он же всё перепутал! - перебил Колька. - Выдыхать надо уже в маске, чтобы клапан вышибло. Иначе из фильтра все остатки всосешь.
- Вот именно. Но класс противогазы нацепил и замер. Гаргулин ходит довольный между рядами, программу съезда партии вслух читает. Урок к концу, все сидят не шелохнувшись. Военрук рад-радешенек: на районный рекорд пошли. Тут директриса вбегает, кричит, что детей на химии ждут. Давай противогазы со школьников сдергивать - у тех уже лица синие. Только одна девочка сидит вся красная и заливается от смеха.
- Вован, придурок, за дорогой лучше следи!
Впереди показался полуразрушенный деревянный мост через безымянную речушку. У самой переправы колея превращалась в две бездонные канавы, налитые черной жижей.
- Не бзди, прорвемся! - Хмурый поддал газу.
Через пять минут, после тщетных попыток сдвинуться с раскачки, движок пришлось заглушить. 'Урал' увяз по самый радиатор. Второй грузовик предусмотрительно замер в отдалении.
Еще через десять минут почва намертво засосала и вторую машину. Жижа просочилась сквозь щели в кабину.
- И как тут местные выживают? - спросил Колька.
- Хрен их знает, - Хмурый сплюнул в окно. - Пошли в деревню за трактором. Эти двое пусть сторожат груз. - Он кивнул на двух бледных, безразличных бойцов в кузове второго 'Урала'.
Колька и Хмурый перебрались через прогнивший настил и пошли по заросшему сорняками полю. Впереди, на холме, чернели избы. От душного июльского зноя мучала жажда. У края вымершей улицы они увидели обветшалый колодец-журавель. Набрали ведро воды. Хмурый припал к краю, жадно глотая. Колька ждал очереди.
- Зырь, воду отравленную пьють! - раздался из-за лопухов звонкий голосок.
Друзья обернулись. На тропинке стояли двое голых по пояс, грязных мальчишек с удочками. Они показывали на солдат пальцами и хихикали.
- В деревне два колодца всего: один посередке, а другой с краю. Западло.
- Так этот же вроде с краю, - Хмурый криво усмехнулся.
- Дык, опосля Федька Косой в отместку и второй колодец траванул!
Пацаны зашлись в сиплом, судорожном хохоте. Хмурый побледнел и схватился руками за живот - то ли от испуга, то ли ощутил яд.
- Где у вас тут врач? - крикнул Колька, подхватывая оседающего друга под руку.
- На почте фельдшер сидит, - махнул удочкой малец.
Оставив Хмурого у колодца, Колька бросился вглубь деревни.
***
Почта располагалась в кирпичной, бывшей барской усадьбе. Колька заметил, что во многих деревнях было так: советские учреждения ютились в уцелевших, обветшалых помещичьих гнездах. Выходило, что вековые усилия дворянства помогли укорениться на селе диктатуре пролетариата - чистая диалектика.
Фельдшерский пункт занимал пристройку из горбыля, опиравшуюся на барскую стену.
- Отравился, говоришь? - переспросил заспанный, сизый от похмелья фельдшер. - Что ж, не он первый. Но ты не дрейфь, эта крысиная отрава малость потеряла убойную силу - полвека в погребе пролежала. Жить будет твой боец. Надо желудок промыть.
- Как? - с надеждой спросил Колька.
- Три литра воды с марганцовкой внутрь, а потом два пальца в рот. Марганцовку я дам.
- А воду где взять?
- В колодце, ясный пень.
- Он же отравлен!
- Ах, ну да... Второй тоже отравлен, запамятовал. Да еще в речке у нас на днях дизентерию выявили. Временные трудности, понимаешь... При коммунизме небось всем полегчает. Ты зачерпни подальше от фермы: они туда навоз жидкий валят, можно холеру подцепить. Вам же холера, полагаю, ни к чему? А дизентерия - пустяки, лечится как насморк. Главное - трусы почаще стирать.
Колька взял пузырек марганцовки, одолжил трехлитровую банку и пошел к реке. Разогнав инфузорий, он зачерпнул мутную воду, всыпал красные кристаллики и понес Хмурому. Тот уже катался по лопухам, корчась от спазмов и матерясь на всю округу. На предложение выпить розовую жижу Вован выдал такой утробный вой, что Колька смутился. Оставив банку у бревна, он отправился в правление колхоза просить трактор.
По дороге заглянул в сельпо. Внутри в страшной духоте роились мухи, пирамида банок с рыбными консервами украшала прилавок, на полках выстроилась водочная батарея, а сбоку присоседился лимонад 'Буратино'. Хлеба, масла и сыра не было в помине; серой кучкой, словно морская галька, лежали пряники. Казалось, деревенские в продуктах не нуждалось, существуя на подножном корме. Впрочем, и в Москве до Олимпиады было шаром кати. Колбаса, которую мама дале Кольке в дорогу, на призывной пункт, пахла так, что кошки побрезговали. Ходили слухи, будто колбасу стали делать из туалетной бумаги, но мать Кольки в подобные слухи не верила - кто ж будет дефицит попусту изводить.
Колька купил 'Буратино', жадно высадил бутылку у крыльца и пошел дальше. Миновал полуразрушенную церковь, приспособленную под силосную яму. Дальше чернели кучи перепревшего навоза, над которым гудели жирные слепни.
За навозной горой обнаружился строительный вагончик со ржавой крышей - правление колхоза. Председатель сидел в 'стеклянном' состоянии, добиться от него толку и следователь не смог бы. Завхоз, напротив, оказалась бабой приметной: с вытянутым багровым лицом и ярко-желтой копной нечесаных волос. Она удивительно напоминала коня с картины Петрова-Водкина.
Трактор выделили без лишних проволочек, но тракторист попался лютый. Низкорослый, почерневший от загара и злости, он жестоко потел с похмелья и материл международный империализм.
Едва они тронулись, дорогу перегородил худой интеллигент в кепке с зеленым пластиковым козырьком.
- Стойте! Помогите, ради бога! - закричал он. - Я дачник, избу у меня перекосило. Нижние венцы гнилые, хочу заменить. Стал домкратом поднимать...
- Это кто ж тебя надоумил домкратом-то, чучело? - осклабился тракторист, обнажив гнилые пеньки зубов.
- Попрошу без оскорблений! Я, между прочим, доцент.
- Доцент, говоришь? Может, ты и бабу свою домкратом по ночам ворочаешь?
- Не до шуток: три домкрата подчистую... Что посоветуете?
- Хочешь, ковшом тебе угол подцеплю? Спирт есть?
- Спирт есть! Настоящий, медицинский!
- Так бы сразу и сказал. Тащи бутыль.
- Стой! - вмешался Колька из прицепа. - Нам грузовики тянуть надо! У нас спецгруз!
- Не бзди, пехота, успеется. Подковырнем избу науке и сразу к вашим колымагам.
Доцент мигом вынес порядочную бутыль. Тракторист припал к горлышку, крякнул и заметно повеселел. Для порядка плеснул в кружку доценту и Кольке, полез в кабину. Он сплюнул, врубил заднюю передачу и загнал ковш под нижний венец. Земля чавкнула. Трактор взревел, избу перекосило еще больше, ковш намертво заклинило. Машина затряслась в конвульсиях, захрипела, выплюнула сизый дым и завалилась на бок, выворотив колесом кучу мокрой глины.
Тракторист деловито вылез через верхнюю дверь и с горя снова приложился к бутыли.
- Еще бы, - самодовольно икнул доцент. - Супруга на валуях и молочаях настаивает.
Колька вспомнил, что валуи - грибы условно-съедобные, а млечный сок молочая токсичен, но язык его одеревенел и превратился в кусок сукна. Ноги стали ватными, а сознание расширилось. Вся забытая деревня с её отравленными колодцами, дизентерийной речкой, навозными кучами и мертвой усадьбой вдруг легко, без противоречий вместилась в голову. Липкая патока обволокла мозги, так что выхода не наружу не стало.
***
Колька пришел в себя за грязным столом в незнакомой избе. Потолок почернел от копоти, засаленные стены лоснились, а дощатый пол покрылся коростой от впитавшейся за столетие коровьей мочи. В углу дребезжал облупленный холодильник ЗИС, примотанный к корпусу резиновыми жгутами от эспандера. Над ним на витом шнуре свисала угольная, явно дореволюционная лампочка. На печи богатырски храпел тракторист. Сквозь слюдяные оконца проникал мертвенный свет луны. За столом сидела компания: Хмурый, двое бойцов со второго 'Урала', доцент в кепке, остекленевший председатель и завхоз с лицом красного коня.
- Ты откуда здесь, Вован? - Колька едва узнал свой осипший голос.
- От верблюда.
- Ты желудок промыл?
- Колян, ты этот вопрос восьмой раз задаешь. Тормози.
- А мы давно тут?
- Всю ночь. Скоро рассвет. На, глотни, мозги взбодри.
Хмурый протянул стакан с мутной жижей, от которой разило сивухой и поганками. Колька послушно выпил. Сознание сфокусировалось на голосе друга, который продолжал выдавать фольклор.
- У одной девахи из нашей школы мать на крабовом заводе вкалывала, - монотонно цедил Хмурый. - Где знаменитые консервы делают: 'Камчатский краб'. Она красильщицей числилась: белое мясо по конвейеру идет, а она кисточкой оранжевые прожилки рисует. Мясо, понятное дело, из трески. Это в лучшем случае, потому что с сырьем вечно были перебои, а план горел синим пламенем. Под конец квартала в месильный чан бросали всё: от макулатуры до тряпья, что пионеры собирали.
- Это мы знаем, сами на фабриках с сырьем химичили, - подала голос дама с лошадиным лицом.
- Знаете, да не всё. На заводе том примета была лютая: как кого на Доску почета повесят, с тем несчастье. В заводской многотиражке только некрологи успевали печатать: этого машина сбила, тот в пруду утонул. Народ задницей чувствовал - на Доску почета нельзя. Стали специально от работы отлынивать. Слесаря бухали как перед концом света, бабы гнали брак, учетчицы в ведомостях такие приписки хреначили, что у контролеров слезы текли. Но у начальства на Доску почета тоже имелся план. Дошла очередь до матери той девахи и её напарницы. Напарницу первой вызвали. На следующий день - объявление в газете: сосулька на голову упала. Мамаша нашей девчонки в натуре сдрейфила. Взяла лом и засадила в механизм конвейера, чтобы под статью о вредительстве пойти, только бы не на Доску почета. Не вышло. Конвейер починили, ее вызывают на ковер.
- И что? - завхоз прижала ладонь к груди.
- Входит она в Ленинскую комнату, а там свет приглушен. Сидят директор, парторг и незнакомый мужик в окровавленном фартуке, на мясника похож. Директор говорит: 'Очередь твоя пришла, Валентина Петровна. Раздевайся и ложись на стол'. У бедной бабы зубы застучали: 'Зачем?' А директор ей ласково: 'Мы тебя под краба разделывать будем, сырья для выполнения плана не хватает. Но ты сначала улыбнись фотографу, чтобы завод чтил твою светлую память. В некрологе напишем, что консервами отравилась'.
- И ведь стала послушно раздеваться, - Хмурый зловеще усмехнулся. - Раз для плана, для родного завода - отказать нельзя. Парторг опять же наблюдает. Но как трусы стащила - словно бес в нее вселился. Перевернула стол для заседаний, табуреткой вышибла парторгу зубы, протаранила головой окно и сиганула голышом с третьего этажа. В сугроб. Живая осталась. Увезли в психушку, только ни один врач её болтовне не поверил...
Минут на пять в избе повисла тишина. Разлили остатки спирта, выпили. Каждый думал о своем, пока молчание не разорвал скрип председательского голоса. Говорил он тяжело, словно ходила от ветра на ржавых петлях старая дверь.
- А у нас в райцентре тоже случай был. Шастала по улицам ржавая 'Победа' с выбитыми стеклами. Внутри двое: водитель и хмырь в защитной форме, оба в черных противогазах. Останавливались у школ, подзывали детей жестами. Конфеты в кулечке совали. Дети стрекача задавали. Но одна дурочка по имени Клава, соблазнилась. Она в интернате для слабоумных училась. Папаша у нее спился, а мамка нечаянно себе башку молотком прошибла, когда орехи колола. Села Клава в машину, и они поехали.
- Куда? - доцент вытаращил глаза, ловя каждое слово.
- За город, в глухой лес, на спецбазу. Пока ехали, девчонка всё просила, чтоб дяди маски сняли. Уговорила на свою голову. Шофер противогаз сдернул, а лица-то нет. Волосики редкие на черепе, уши торчат, а вместо лица - пустота, черная лужица, как нефти налили. Девчонка в обморок и упала. Очнулась в подвале, на железной койке. Лампочка красная в сетке горит, стены в грязных разводах. Пришел доктор, беседовал ласково. Кашей покормил, даже конфету дал. А потом шприц вынимает - длинный, ветеринарный, с толстой иглой. 'Потерпи, - говорит, - витаминчик уколем для роста'.
Колхозная дама перекрестилась на пустой угол, где раньше были иконы.
- Целый месяц Клава на базе жила. Каждый день ей уколы делали. От них сухожилия натянулись, как жгуты резиновые, а мышцы буграми поперли. Однажды повели ее в кабинет, а зеркало занавесить забыли. Клава глянула - и закричала. Лица своего не узнала. От ужаса в ней звериная, дурная сила проснулась - она дубовую дверь вместе с косяком выставила, заграждение проломила и ушла в леса. За ней погоню с собаками отправили.
- Поймали? - спросил доцент.
- Не знаю... Только Клава с тех пор по просекам и заброшенным узкоколейкам бродит. На рассвете из тумана выходит, где низины и мох. Как встретит грибника или дачника - молча набрасывается и зубами рвет. Но не загрызает насмерть. Покусает до кости, кровь пустит и обратно в чащу сигает. А у человека потом в ранах зараза...
В светелке стало совсем тихо. Только дребезжал холодильник. Колька машинально повернул голову к слюдяному оконцу и обомлел.
Уже брезжил серый, холодный рассвет. В палисаднике, прямо за стеклом, стояла рослая девочка в холщевой рубахе. Лицо у девочки было опухшее, уродливое, серое. Нос вытянулся, а маленькие черные глазки смотрели на сидящих в избе с плотоядной, осмысленной жестокостью.
- Ой... - выдохнул Колька. - Смотрите, там девочка.
Присутствующие синхронно повернулись. Лица вытянулись. Дама-завхоз мгновенно побелела. Бойцы со второго 'Урала' стали казаться прозрачными.
В лампочку полетела пустая бутылка, изба погрузилась во мрак, наполненный матом и грохотом стульев. Колька, потеряв ориентацию, выскочил вслед за Хмурым наружу. Он бежал по картофельному полю, не чувствуя ног, пока дыхалка не кончилась. У самого леса он остановился и оглянулся на деревню.
Поля тонули в легкой дымке тумана. Один из бойцов, обезумев от страха, прилепился к вершине телеграфного столба у самых проводов. Второй добежал до края улицы и нырнул прямо в жерло колодца. Председатель заперся в дощатом дворовом сортире. Девочка с глухим рычанием и страшной, неестественной силой выламывала дверь, отчего вся постройка ходила ходуном. Завхоз, задрав подол, с визгом улепетывала вдоль изб. А Хмурый уже мелькал на опушке. Колька перекрестился и бросился в спасительную черноту леса.
***
В части, где служили Колька и Хмурый, пропажу двух 'Уралов' заметили только через неделю. Всему виной была олимпийская суматоха. Зато потом часть затрясло. Когда же попытались выяснить маршрут машин и характер груза, секретность парализовала следствие.
На поиски бросили вертолеты. На третьи сутки грузовики засекли с воздуха у прогнившего моста через безымянную речку, в полной глуши. Высланная на выручку гусеничная техника застала лишь пустые машины с распахнутыми дверями - спецгруз к тому времени бесследно исчез. Экипаж на месте отсутствовал.
Лишь спустя десять дней в восьмидесяти километрах к югу дорожный патруль подобрал двух изможденных бойцов, двигавшихся пешком в сторону Москвы. Одежда на них была изорвана в клочья, а на телах были глубокие ссадины и рваные раны от укусов. Обоих немедленно поместили в закрытый бокс гарнизонного лазарета с диагнозом 'дизентерия'.
Через неделю бойцов допросили. Но их показания только усложнили дело.
Начальник части, сухощавый капитан с выцветшими глазами человека, привыкшего к полевым учениям и ночным тревогам, угрюмо листал тонкую папку. Его заместитель, розовощекий лейтенант из недавних выпускников училища, стоял по стойке 'смирно'.
- Значит, они утверждают, что асфальт кончился, - негромко, без тени удивления произнес капитан. - И они свернули в поле.
- Так точно, товарищ капитан. Настаивают, что двигались по колее. Хотя по логике должны были находиться совершенно в другом квадрате.
Капитан постучал кончиком карандаша по карте. Между кривыми прожилками рек на ватмане зияла закрашенная зеленым пустота.
- На карте здесь ничего нет. Ни дорог, ни жилья. Сплошной лесной массив.
- Они утверждают, что там деревня, товарищ капитан. И даже колхоз.
Капитан поднял взгляд, полный тяжелой профессиональной усталости.
- Лейтенант, вы вроде бы неглупый человек. Карта - это документ, утвержденный Генеральным штабом. Если на карте деревни нет, значит, ее существование нецелесообразно. Лучше объясните мне, куда исчез груз.
- Местные жители растаскали...
- Вы в своем уме? В накладных значится четыре тонны спецгруза 'Рябина-8'. Это вам не канистра спирта. Родина отмечает великий спортивный праздник, лейтенант. Москва иностранцами нашпигована, как пасхальный кулич изюмом. А вы предлагаете доложить наверх о ЧП такого масштаба? Вы соображаете, что будет?
- Товарищ капитан. Давайте как в прошлый раз... инвентаризацию проведем. Завхоз докладывал, что из Кубинки по ошибке цистерну авиационного керосина пригнали. Устроим пересортицу... А крайними пусть эти гаврики из лазарета будут.
Капитан посмотрел на лейтенанта по-другому, во взгляде мелькнуло уважение.
- Пересортица? Что ж... это бывает. А куда два бойца из экипажа испарились? Не дезертирство же оформлять.
- А может, товарищ капитан, их и не было? - лейтенант понизил голос до шепота.
Капитан вопросительно приподнял бровь и промолчал.
- Знаете, в Книге учета личного состава на сборных пунктах вечно накладки... Надо проверить. Напишем, что только двое выезжали. Согласно суточной ведомости довольствия, они всё равно на пищеблок не выходили.
- Проверьте и доложите! - капитан захлопнул папку. - Заодно возьмите с этих двоих обязательство о неразглашении. Вы ведь помните циркуляр от семьдесят пятого года, лейтенант? Данные по полигону 'Вектор-Б' идут под грифом секретности. Слухи не должны наружу просочиться. Если мы признаем биологическую угрозу, нас даже в тундру не сошлют. На месте закопают. Вы поняли?
- Так точно.
- Для верности выпишите им направление на ВВК в окружной госпиталь. Пусть военные психиатры посмотрят. Они ведь из этих... студентов?
- Так точно, психфак МГУ.
- Вот и я говорю: рок-н-ролл, девки и этот... фрейдизм на уме. Интеллигенция... а по факту спирт с валуями хлещут. Это ж надо додуматься! Уверен, медэкспертиза найдет у них сдвиг по фазе. А с диагнозом их байкам даже родная мама не поверит.
- Так точно, товарищ капитан...
Дальнейшая судьба Вовки и Кольки не отличалась оригинальностью. Обоих отправили в Пятнадцатую психиатрическую больницу города Москвы, где после двух месяцев интенсивного лечения признали невменяемыми и подчистую комиссовали.
В октябре они вернулись на факультет. На расспросы любопытных однокурсников оба бывших бойца отвечали с вежливой улыбкой:
- Неудачно съездили в деревню. Очень сожалеем, что теперь не сможем послужить Родине из-за невменяемости.
Что касается той деревни, которой не оказалось на картах Генштаба, она существует и по сей день. Название Колька позабыл. Кажется, что-то некрасовское, из школьной программы: Неурожайка, Развозжаево, а может - просто Синие Угли.
Пройдет сорок с лишним лет, отблески советской сказки будут вызывать у обывателя сладенькие улыбки и закатывание очей, не хуже, чем от спирта с валуями. На месте картофельных полей бывшего колхоза появится предприимчивый азиат по кличке Австралиец. Будучи равнодушным к сказкам, он обнесет обезлюдевшие земли колючей проволокой, поставит ангары, заполнит их мигрантами и начнет свозить аккумуляторы на разбор. Возможно, где-то в отчетах возникнет слово 'рекультивация'.
Но если верить слухам, которые до сих пор бродят среди редких дачников, по ночам у заброшенного колодца-журавля в утреннем тумане возникает рослая фигура с крысиными глазками, глядящими на мир осмысленно и жадно.
![лето7 [Ковальков]](/img/k/kowalxkow_t_n/leto80/leto7.jpg)