|
|
||
Финал Блэк-Джека-18 | ||
|
"Не то страшно, что человек произошёл от обезьяны, страшно, если он ею останется". /Михаил Анчаров/ Лукич неспешно шёл округ, рассеянно постукивая указательным пальцем по корпусу: идеально белая поверхность гипнотизировала. Хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь. Ни тебе щербинки, ни муарных разводов - шедевр! Пару раз он огладил ледяную поверхность ладонью, смахнул невидимую пылинку, потом приник ухом и услышал мерное спокойное дыхание. "Жив! - успокоил себя Лукич. - Конечно, жив, курилка". Корабль проснулся. Неполных четыре года он рос, набирался сил, мужал, и вот - трёхгранный штык вознёсся на сорок два метра. Отступив, Лукич поднял взгляд к вершине: в Утро Взросления солнце позолотило её, как маковку храма. "Строим их, растим, а ощущение чуда не истирается. Как первая любовь". Он посмотрел на протоптанную им за годы работы канавку, собрался было смахнуть слезу, но тут за спиной завозились и пришлось обернулся. Над кустом малины, в явном недоумении обозревая окрестности, возникла лупоглазая конопатая физиономия. "Еловые иголки в волосах, а молоко на губах", - сверкнуло в голове. - Вы кто? - поинтересовался, приглядываясь. - Не узнаю. В базе данных точно не значитесь. - Родион, - представился незнакомец, неловко продираясь через колючки и пряча глаза. "Ба, - осознал Лукич, - да мы никак покраснели. Не ожидал на старости лет лицезреть чудо". - Для наших мест имя у вас необычное. Малинкой решили побаловаться? - Имя как имя, мне нравится. Проспал я. Отстал от компании, приблудился к Петровичу, да поздно. - К которому? Их у нас пятеро. - Что в низине, у берёзового околка. - А, за мшистым валуном с муравейником. - Про муравейник не скажу, вам виднее, - осмелел чужак и показал Лукичу голубые, в обрамлении белых ресниц, глаза. - Но озерцо там точно есть. - Ага. Студёным кличут. Одёжка на чужаке, без пуговиц и молний, облегала тело и переливалась ртутью. И, видать, ей были нипочём острые шипы, слякоть или град с голубиное яйцо. Никогда Лукич такой не видел, от любопытства аж дух перехватило, но он и бровью не повёл. - Ну, милости прошу. Я черёмуховый лист заварю. Вы поди, мил человек, и не завтракали? Обеденный стол собирали забытым дедовским способом. Лет двести назад, а может и всю тысячу. Без гвоздей, без скоб и клея - только шипы, врезки и пазы. Врытый в землю, как колья на мамонта, он покоился позади дома, в тени трёх дубов, столь же древних и неколенопреклонных. Помимо чая, Лукич выставил миску с окрошкой, крынку со сметаной и крупно нарезанные ломти чёрного хлеба - и Родион подналёг. Говорили о разном, но больше о кораблях: от особенностей выхаживания их на подоконнике до взросления на Стартовом поле. Обсуждали корабельную топологию, в зависимости от национальных и философских предпочтений: Кресты, Пирамиды, Каабы, Лотосы, Меноры и совсем уже экзотические - Многогранники Пенроуза. Толковали о Пляшущих туманах Белой речки, о поющей сцилловой чавыче, косяки которой из года в год, преодолевая пороги, поднимались в верховья и голосами сирен назойливо зазывали любопытствующих "недорослей". О соседях и о соседях соседей. Так незаметно под клюквенный, черничный и малиновый морсы, за жареными подберёзовиками, под всего одну, не более, тарелочку борща, в небе стали тихо загораться звёзды. - Я то что, - убеждённо втолковывал Лукич. - У меня Разведчик. У того же Петровича Гонец. А вот Михалыч с Ефремычем и Аввакумычем каждые девять лет сетевой Концентратор клепают. Силища! Пирамида Хеопса в масштабе один к двум. Зато у моего - дальность двадцать восемь килопарсек и три прыжковых камеры. - Вижу, любите своё дело, - улыбнулся Родион. - А ошибки случаются? - Изжил на корню. Спасибо Станиславскому. Это по молодости к верной цели, как по минному полю, шёл геодезическим ходом, уму-разуму учился. Ступил влево: не верю. Дёрнулся вправо: не верю. Вот так на неверии и вырос. - Непростое, поди, умение. - А то: окучить, прополоть, подышать в нужное время и место. Опять же зерно прочитать. При моём зрении. А там же квантовая запутанность, демоны Максвелла! Ошибся - и пару лет восстанавливай данные: пиши реверсивный код. Зато теперь мой садок всегда полон, - и Лукич махнул в сторону парника, где под плёнкой уже виднелись, проклюнувшиеся из земли молочные прутики. - Подрастут - гулливерами станут. Главное ведь что? Любовь. И терпение. - Зачем три камеры, знаете? - Сколько заказывают, столько вырезаем. Ведать не ведаю, кто в них скачет. - Шутник вы, - засмеялся Родион. - Камеры - чтобы сокращать расстояние, джампить. - Как кузнечик? - Лукич представил, как прыгает по лесу его корабль, как падают рассыпаются веером сосны, как лопается древесина и неловко улыбнулся - выглядело не очень. - Кузнечик-то - больше по травке, - поправил Родион. Лукич покосился и пожевал губами: - Не знаю, мил человек, откуда сведения черпаете, но за три с лишним тысячи лет ни один корабль с грядки никуда не упрыгал. Мы бы знали. - Срыв шаблона, - пробормотал непонятное Родион и по-особенному посмотрел на собеседника. Так на Лукича обычно смотрел Петрович, когда требовалось помочь по здоровью. - Я образ формирую, концепт, - сухо объяснил Лукич. - Потроха не мой удел. Ежели над каждым суставчиком, сухожилием трястись стану... Про сороконожку притчу знаете? - Кто ж не знает. - Во-от. Каждый процесс - как лебединая песня, как Колоссус... - Вы видели Колоссуса?! - Родион стал похож на мадагаскарского лемура, осознавшего, что его роскошный полосатый хвост - гордость всей жизни - лишь мимолётное украшение для модной шляпки. - Видел ли я? Юноша, да будет известно, его всем миром собирают. Каждую полтыщу лет. Съезжаются, понимаешь, Ансельмы, Джонсоны, Паки, Санджиты... Вам подробный список? - Не стоит. - Так вот, выбирают себе местечко поприличнее, набиваются туда, как пескари в бочку, и учиняют натуральное вавилонское столоверчение. Подобное можно раз в жизни перемочь. Незабываемо. Особенно - душу в него вдохнуть. Пока вдохнёшь, на счёт раз и два - звёзды в небе звенеть начинают. Прям колокольцы и только. - Звенеть? - У Эрнестовича даже колокол бил. Пока растил. - Надо же! И скольких вам ещё растить? - А всё - отработал своё. Теперь: "Стоп", "выкл" и на покой. Разведчик - последний. Но каков молодец! - Ещё и старожил? - помрачнел гость. - Велика потеря. Вынут из коробки очередного солдатика. - Мастера из неё не достанешь. - Верно. Потому у меня разведчики самые шустрые и дальноходные. Сергеич же у Красной сопки свои сто лет строгает, стружка вьётся да навыку не добавляет. Болванки без лица, без норову. Очерствел, бедолага. - Лукич, вы самый стойкий оловянный солдатик, которого я видел. - И многих повидали? - Вы первый, - невесело улыбнулся Родион. - А Петрович? - Проспал я его. - Вы и Гонца проспали. Вот у кого был характер - что не по нём, солнечными зайчиками в глаза пулял. - Хороши манеры. - Они же дети, - всплеснул руками Лукич. - Ну, ежели кто глаз потеряет? А по шеям. - Йоу-йоу, полегче. Пускай овощ растёт? Не исключено, за дело пуляет - укололи ненароком, с завтраком припозднились. В том и беда, - Лукич насупился, - лелеем их, нянчим, сами на сухомятке, глаз не смыкаем. Потом наступает То-Самое-Утро, просыпаешься и понимаешь: всё, нет его нигде, моего кораблика, единственного, ненаглядного, а в мире образовалась ещё одна Плешь. Вчера - у Петровича. Сегодня - моя очередь. - Поэтично. - Мы расплачиваемся жизнями за пустоту, а вам кажется это поэтичным? - Может, неправильно выразился. - Так не говорят. - Я имел ввиду... - Плевать, что ты имел. Я был добр. Теперь... - Да постойте же! Разве никто не пытался вызнать правду? Посмотреть - что происходит? - Колоссус - куб, с длиной ребра равной пяти километрам. Айсберг! Смотреть не надо. Достаточно приблизиться на полсотню шагов. Если сможешь. Повернись спиной, ощути, как он давит, плющит, выдавливает из тебя с потом, с мочёй, со слезами одухотворённое дерьмо твоей жизни, обнажая суть, самое сокровенное. Ему не заткнуть пасть, чтоб молчал, его не закопать, не утопить. Не найти такой чулан, чтобы упрятать. Воистину, не иголка в стогу сена. Но и он сгинул. - Я не об этом. - А я об этом. Помню, как Сергеич пережил первый раз. Поднимаюсь на холм: травка, цветочки, пчёлки. А вершина срезана и посреди плешь зияет, и Сергеич внутри, на карачках, роется по-пёсьи лицом в насыпи. Думал, ищет чего. А он жрал. Обернулся на меня, заскулил, земля, блядь, так и посыпалась изо рта. Поэзия! Конечно, мы пытались узнать. Из штанов выпрыгивали. Каждый, хоть однажды. Сивка-бурка, вещая каурка. Но засыпали в полночь. Валились поленьями: пили́, жги. Но если корабли строят значит это кому-нибудь нужно? Кто они: Следопыты, Тяжи, Расщепители, Обозники, Стрельцы, Тени, Ковчеги и несть им имени и числа? - Вы́ же их строите, - Родион привстал. - Вы обязаны знать! - Сядь! Концентратор. Что концентрирует? И почему сетевой? Лещей ловить, сайгаков? Глыба весом в два миллиона тонн?! - Но это же хаб! - Родион хватил кулаком по столу. - Ступица колеса? Чёрт полена не мягче. Разведчик. Что исследует? Для кого? Со столь фантастической скоростью? Разведка, по определению, дотошна, без суеты и спешки. А килопарсеки... Для света, фотонов такие дистанции - не для кораблей. Земля круглая: её обежать-переплыть можно вдоль и поперёк, а белых пятен на картах не осталось. Куда джампить? - Вот оно, - прошептал Родион. - Куда ж ещё, как не по Земле. Вы в них не заглядывали, верно? В потроха! Вам не пришло в голову. Не знал, честно. Нам не преподавали. Я думал... - Не о том думал. В потрохах ковыряться, всё равно что смерть на языке смаковать, - Лукич поник и зябко повёл плечами. От земли поднялась ночная прохлада, по ногам засквозило. - Если думать, так о них, - он поднял лицо к небу. - Вот где наше вдохновение. Так прекрасны! Непостижимы! Согласен? А если и там строят. Молчишь? - Лукич подался к Родиону через стол и указал в него пальцем. - Сам то что? - Не строю. - Нет? - Я летаю. На ваших Разведчиках, Гонцах. И слушаю шёпот звёзд. - Летаешь? - Прыгаю. От звезды к звезде. Как кузнечик. - Не врёшь? - Правдивее не бывает. - Значит... Ты Бог. - Лукич, прости меня, грешного. Лукич был тяжёл по-медвежьи. Кабы не природное упрямство и злость на перевернувшийся вверх тормашками мир, Родион бы сдался, бросил неподъёмную ношу, чтобы свалиться в манящую отдохновением траву-мураву. Но он пёр корабела, тащил вначале за подмышки, потом, перехватив - через плечо, и, уже под конец, миновав пруд, две гравиевые дорожки, мастерскую, летнюю кухню и баню, волочил за ноги, как самое драгоценное: как заполненную тюками арбу без колёс, как панцирную сетку от кровати. Мастер храпел, сладко причмокивал и не замечал настоящего героя. Входная перепонка чпокнула. Сенсоры-капилляры на стенах зашевелились, засветились жёлтыми, пурпурными и голубыми волосками, и приглашающе потянулись навстречу. Родион, застонав, перекатил спящего через порог, сполз на пол и счастливо засмеялся. Лукич заворочался, открыл глаз и уставился на Родиона: - Пупок не надорвал? - Не знаю. - Тогда может знаешь: а звёзды там тихие?.. - Увидишь. Спи. Корабел глубоко вздохнул, повернулся на бок и успокоился. Отливающие металлом губы улыбались: андроиды тоже видят сны.
(C) Yeji Kowach 01/06/2018
|