Радостное оживление и суета царили у нас дома. С утра, едва протиснувшись в узкие ворота, во двор въехала машина, и теперь мы грузили на неё мебель, тюки и коробки. Мебель носили папа и наш сосед дядя Фёдор, тюки - мама, а я - то, что полегче.
Клёпа, юркая беленькая собачка, не носила ничего - она носилась и путалась у всех под ногами сама. Хотя, если честно, я тоже путалась. "Валюха! Не стой в проходе, зашибу!" - кричал дядя Федя, проталкивая в дверь тяжёлый комод. "Валя, не трогай эту коробку, она неподъёмная", - это уже папа. "Валя! А не пойти ли вам с Клёпой в сад? Прогуляетесь и заодно яблок в дорогу соберёте, тех, что покрупнее", - вот и мама туда же. "Всем-то мы мешаем. Они тут готовиться к переселению будут, а мы в саду прогуливаться должны", - с обидой подумала я и отправилась выполнять поручение. Вернувшись и обнаружив, что мужчины объявили перекур, а мама пошла на колонку за холодной водой, мы с Клёпушкой решили обследовать опустевший дом. Зашли, и тут Клёпа, носившаяся всё утро, как оглашенная, вдруг притихла, осторожно обошла и обнюхала пыльные углы, заглянула в пустое подпечье, выразительно посмотрела на меня (что, мол, за бедлам такой везде творится?) и, не дождавшись ответа, уселась у входной двери. Я подобрала с пола крупную золотистую луковицу, вероятно, она выпала из дырявой сетки, когда её снимали с печи. Луковица была тёплой. Печка тоже была тёплой, живой. Всё остальное: почерневшие углы под треснувшими обоями, отошедший от пола плинтус, осыпавшаяся побелка - создавало картину мрачную и унылую. Мне стало грустно. Чуть не споткнувшись о Клёпу, вошла мама.
- Валь, ты чего тут делаешь? Беги в сарай, сбрось с чердака веники, скоро едем.
- Мам, а куда мы Клёпу посадим?
- Никуда. Клёпа здесь останется. За ней баба Нина присмотрит.
- Мама! - этого я никак не ожидала, - мы не можем бросить её!
- Мы не можем взять её. Там, где мы теперь будем жить, совсем маленький двор. Там даже будку поставить некуда.
- Но мамочка, папа сделает ей крохотную будочку. Клёпа не сможет жить с бабой Ниной! Баба Нина не любит собак, и... и она может скоро умереть. Тётя Катя говорила, что она уже "на ладан дышит". - Слёзы затуманили мне глаза, а когда я их вытерла, матери в доме не было, как не было и Клеопатры. Её заливистый лай теперь слышался то во дворе, то за калиткой. Видимо, почуяв, что решается её судьба, она бросилась демонстрировать всю свою резвость и голосистость, убеждать делом, что мы не сможем обойтись на новом месте без такой замечательной собаки.
В сарае пахло прелой соломой и сухим куриным помётом. Я сбросила веники вниз, легла на сено и заплакала. Мне вспомнился тот день, когда Клёпа появилась у нас.
Это было осенью. Я возвращалась из школы. Солнышко припекало как летом, домой идти не хотелось, и я, уложив тонкую куртку в ранец, завернула на стройку. Стройки как таковой тогда еще не было, был только завезен кирпич и прорыты глубокие траншеи под фундамент. Но для нас этого было вполне достаточно, и после школы всей гурьбой мы частенько захаживали сюда. Забыв обо всём, играли в прятки, в войнушку, в догонялки, в общем, зарабатывали от родителей "на пряники" за то, что домой приходили поздно и грязные.
В этот раз я задержалась в школьной библиотеке и домой возвращалась одна. Ну один особо не разгуляешься в догонялки, поэтому я просто шла по краю траншеи и свистела. Я была очень рада, что наконец-то научилась свистеть. Однако мама свистеть дома не разрешила, а на улице мне сразу же сделала замечание баба Нина, сказала, что денег не будет. И вот теперь шла я одна-одинёшенька и, никому не мешая, свистела в своё удовольствие. На свист и выбежала ко мне крохотная белая собачка. Думала, что это я её подзываю. И откуда только взялась? Выбежала и сразу упала в траншею. Я испугалась, что она может покалечиться (яма-то глубокая), и прыгнула следом. Но собака оказалась целёхонька, только из чисто-белой превратилась в грязно-белую. Чтобы не запачкать школьное платье, мне пришлось нести её на вытянутых руках. Собачка смешно извивалась, попискивала и даже пыталась рычать и кусаться. Дома я налила ей молока, потом вымыла в тазу и спрятала в коробке под кроватью.
Вскоре на обед пришла мама. Она разогрела суп, налила две тарелки - мне и себе, и, очистив с сала лишнюю соль, нарезала тонко-тонко, как я люблю.
- Мам, пообещай, что разрешишь? - я не садилась за стол.
- Не дури мне голову! Садись, суп стынет, - ей нужно было бежать обратно на работу.
- Мам! Ну, скажи, что можно, скажи, - канючила я.
Мама торопливо доедала суп и вдруг застыла с ложкой у рта. Я оглянулась. Клепа выбралась из коробки и, стащив со стула мамин платок, шла на кухню. Пару раз она останавливалась, прихватывала его поудобнее и, высоко задрав голову, несла нам. Я подхватила платок, отряхнула и умоляюще посмотрела на маму. А Клёпа, потеряв одну игрушку, сразу наметила следующую. Ею оказалась мамина нога. Особенно заинтересовал её большой палец. Хорошенько прицелившись, она напала на него и стала грызть. Я уже знала, что зубки у щеночка хоть и маленькие, но острые. Мама тряхнула ногой, и Клёпа кубарем, как с горы, скатилась на пол. Да так и осталась лежать. Глазки на лохматой мордашке блестели, лапки дрыгались, но подняться она не могла. Как будто бы не могла, а на самом деле она просто дурачилась, подставляла свой круглый животик - погладьте, мол, почешите. Я почесала. Мама тоже не удержалась.
- Как назвала?
- Клёпа, Клеопатра, - ответила я. Совсем недавно папа рассказывал мне про царицу Египта, гордую и смелую. Мне очень понравилась и сама царица, и её имя. Я повторила его раз двадцать и запомнила. И вот оно мне пригодилось.
- Ишь, развалилась! Клеопа-а-тра. Царственная особа. А папа что скажет?
- Мамочка, папа разрешит, он рад будет...он будет...
- Да, да, он будет просто счастлив, - мама улыбнулась. - Балует он тебя, потакает во всём, - строго добавила она, но я уже поняла, что Клёпин вопрос решён положительно. И тут она чуть не испортила всё дело. Добившись желаемого - ласки, почёсывания и признания членом семьи, - она зашла за умывальник, присела там, смешно раскорячившись, и расслабилась. Хорошо, что мама уже ушла и не видела этого позора. Потом Клёпа подросла и стала моей самой лучшей игрушкой и подружкой.
И вот теперь мы оставляем мою Клёпушку на престарелую бабу Нину, считай, на погибель оставляем. А сами едем в город в новую лучшую жизнь.
- Валя, слезай, пора ехать, - мать держала в руках веники и замок от сарая. - Не начинай! - строго предупредила она, заметив, что я снова собираюсь плакать. Мы забрались в кузов и уселись на огромные мягкие узлы. Папа сел к водителю в кабину, и машина, переваливаясь на ухабистой дороге с боку на бок, стала взбираться на пригорок. Я смотрела на наш дом, на наш сад, на видневшиеся вдали луг и речку, и слёзы накатывались и накатывались на глаза. Мама сидела молча. На коленях у неё лежала сумочка с документами. Опустив голову, она рассматривала то ли эту сумочку, то ли свои руки.
Вдруг на лугу я увидела мелькающее белое пятнышко. Как будто заяц скачет. А может, не заяц? Может, это вырвалась, закрытая в сарае у бабы Нины, Клёпа и бежит огородами, догоняет нас? Но тут пятно исчезло. "Наверное, привиделось", - подумала я. Вскоре дорога выровнялась, машина набрала скорость, и мимо нас снова поплыли знакомые места - берёзовая роща, школа, клуб. Остановились мы в самом конце деревни, у магазина. Дальше только автобусная остановка и сразу выезд на трассу. Водитель взял ведро и отправился к колонке, а папа пошёл в магазин. Потом машина долго стояла с открытым капотом, а они что-то там в ней ремонтировали.
- Всё, едем! Чего кислая, Валюха-горюха? - папа встал на колесо, дотянулся до меня и пальцами пересчитал мои рёбра, но я даже не улыбнулась. Сейчас мне было совсем не смешно. Из магазина вышла тётя Валя, продавщица, она помахала нам рукой, и мы наконец-то поехали.
Но стоило машине завернуть на трассу, как я увидела Клёпу. Она догоняла нас. Несмотря на клубы пыли из-под колёс, я видела, как, выбрасывая вперёд короткие лапки, пластаясь всем телом, несётся она за нами. Видела прижатые ушки, раскрытую пасть и даже трепыхающийся флажком маленький красный язычок. Мне казалось, я слышу её горячее, частое, дыхание, казалось, что она приближается и вот-вот догонит нас.
- Клёпа! Клёпа! - закричала я. Она услышала, прибавила ещё ходу, но вдруг споткнулась и, перекувырнувшись через голову, покатилась на обочину в кусты.
- А-а-а, - я взвыла не хуже пожарной сирены, а мама, с трудом пробравшись между узлами, стала стучать по крыше кабины. Машина остановилась. Вышел папа. Я продолжала реветь в голос.
- Что случилось? - спросил он.
- Клеопатра вырвалась из сарая. Там где-то, - мама махнула рукой в сторону кустов.
- Я сразу говорил, что надо брать её с собой. Устроили тут театр, прямо сцена из фильма, - папа шёл на помощь Клёпе и всё бубнил и бубнил что-то себе под нос. Но собачонка уже выбралась на дорогу самостоятельно и, прихрамывая на все четыре лапы, ковыляла ему навстречу. Он поднял её, осторожно опустил в кузов, потом влез сам и сел на куль рядом со мной. Я тут же обхватила его за шею, прижалась лицом к колючей щеке и всё плакала, и плакала. "Спасибо тебе, папочка, спасибо", - говорила сквозь слёзы и никак не могла успокоиться. Тогда он вытер мои глаза ладонью (его руки всегда так вкусно пахли табаком) и как маленькую взял к себе на колени. Клёпа столбиком сидела у папиных ног и неотрывно любовно и преданно смотрела на нас. Полноценно вилять хвостом в такой тесноте не получалось, поэтому она, извивалась всем телом и радостно повизгивала.
Нас резко качнуло вперёд, назад. Машина наконец-то завелась, набрала скорость, и мы все вместе поехали в новую счастливую жизнь.