Моя судьба  не праздником была, -
всё чаще испытанием суровым.
Смирилась  вроде бы, но встретилась Ола,
и боль потерь ко мне вернулась снова.
Всех, кто искал спасение и кров,
деревня та заботливо укрыла.
Теперь там очертания дворов,
открытые  калитки, да могила
одна на всех. А у калиток, в ряд,
бесплотные - мне стало страшно даже -
односельчане семьями стоят
с детьми: подросток, младше, самый младший...
Да камни стопудовые лежат.
На них (укол мне в грудь иголкой тонкой!) -
хохочущий, подвыпивший солдат
расстреливает куклу... и девчонку.
Огонь - не видно неба и земли,
фашист шинельку сбросил -  стало жарко,
следит, как тех, кто выбраться смогли
терзает разъяренная овчарка,
Науськанная им же.
 
Помолчим...
Давайте помолчим одну минуту.
 
                ***
Не слышно здесь колоколов Хатыни.
Здесь не поёт пичуга ни одна.
Струится свет с небес прозрачно-синий
и тишина... Такая тишина,
что кажется, ещё совсем немножко -
завоют бабы, дети закричат!
Но нет... неслышно детские ладошки
в гранитный свод сподыспода стучат.
Огонь неслышно хаты пожирает
с жильцами вместе, а через порог
старуха добровольно в ад ступает: -
"Детей не троньте, не простит вам Бог!"
И долго ещё всполохи метались,
над той деревней, освещая ночь.
А, может, это ангелы пытались...
Помочь пытались... Не смогли помочь.
Страдальцам...
 
Я прошу вас, помолчим.
Давайте помолчим одну минуту.
 
                 ***
И снова я стою перед могилой.
Одна, или теперь уж не одна?
О, Господи! Ужели это было?
Всё было, было! - шепчет  тишина.
Мороз по коже. Продолжаю взглядом
по именам, фамилиям скользить...
Нам не шептать, кричать об этом надо,
чтобы никто не вздумал повторить
То варварство.
 
И всё же помолчим...
Давайте, помолчим одну минуту.
 
                   ***
Деревня возродиться не смогла.
Где столько боли - неуютно людям.
Зовёт журавлик каменный:  - "Ола!"
И надпись:  Не простим и не забудем!