Однажды я наткнулся в интернете на статью одного человека, определённо неглупого, трудолюбивого и не лишённого здравого смысла. К слову сказать, не так уж мало всегда было и теперь же есть на свете людей талантливых и весьма незаурядных. И пишут все кому не лень писать и буквы знают, да ведь это и раньше так было. Но только человек тот взялся рассуждать о мире зеркал самого Борхеса. О зеркалах. Борхеса. Многие из вас здесь снисходительно улыбнутся, ибо уж о чём, а об этом написано и сказано уже всё. Казалось бы, так. Однако, что мешает сказать об уже сказанном и повторить уже написанное? Ничто, кроме авторского права и требований библиографических ссылок.
Следуя за текстом Самого, человек взялся проверять псевдореальные ссылки и персоналии, умело созданные Самим. И человек обнаружил вопреки мнению именитых, что не все они - правдоподобная фикция и художественный вымысел Борхеса. И вот таксономия, геральдика и библиография мифического мира предстали перед человеком во всей полноте и порядке, как и полагается представать перед читателем любой авторской Вселенной. Все искушённые вполне в вещах подобного рода здесь могут покинуть читальню и отправиться куда сочтут нужным. Иные же, кто проводил ушедших взглядом, держу пари - их останется наперечёт, внимательно осмотрятся вокруг и завладеют местом поудобней, подальше от зеркал и с поддержкой глухой стены позади себя.
Так вот, решительным отличием Вселенной зеркал, библиотек и лабиринтов, как человек назвал её, было действительное и необходимое наличие её в жизни самого Борхеса. Вернее даже так сказать: необходимость её для жизни самого Борхеса. Иного заключения человек не мог произвести на свет. Так, каждый раз шагая за порог своей Вселенной, захлопывая книгу и прибирая на рабочем столике, вы остаётесь связанными с ней лишь веером закладок и меркнущим неясным шлейфом образов, что тянется за вами в спальню. Вселенная зеркал, библиотек и лабиринтов имела природу иную и иную стезю диктовала она своему автору. Да, диктовала: сказать вернее человек не смог бы.
Вот наш Борхес шагает в лабиринте из стекла, смущённо поворачивает голову и вежливо снимает шляпу. Так он приветствует очередного джентльмена в зеркале или бог знает что, будь это зеркало кривым. Мы говорим: наш Борхес, ибо есть и другой, шагающий по улицам родного города и избегающий зеркал, приветствующий таких же пасмурных как он прохожих. И шаг того, другого, скучен и томителен, а наш - шагает в лабиринте и пальцы его мерно щёлкают по переплётам книг. Один, второй, другой десяток книг, а вот и нужная ему. Вот Борхес останавливается и раскрывает дверь в тиснёной кожаной обложке. Вот он шагает раз, другой и лабиринт сворачивается позади, чтобы раскрыться перед ним и расстилается ковром.
Да, человек установил предельно точно и доказал себе вполне: был Борхес и был Борхес. И если первый жил отмеренной судьбой человека, второй жил текстом, что написан первым. Вселенная, где текст писал самого автора, преподнося его читателю - что в этом странного? Как будто ничего. Но есть вопросы к человеку, осмелившемуся пройти все лабиринты и выйти к нам и заговорить о них. И мы охотно зададим их человеку, ведь следуя путями автора, тот выяснил для нас, что сам он является уже отчасти самим Борхесом, а это "уже", перевёрнутое зеркалом, становится "всё ещё" Самого, чем лишний раз и подтверждает самого себя.
А если человек может быть текстом, то где была та грань, что отделяла Борхеса-писателя от текста-Борхеса? Та грань, перешагнув которую, текст-Борхес таял и сметался ветром, не пережив реальности вне лабиринта. Вселенная зеркал, библиотек и лабиринтов такова.
Такую трудную задачу поставил для себя и решил наш человек. Мы говорим: наш человек, ведь это так и есть, в прямом и разговорно-пафосном, почти жаргонном смысле. Да, он - наш человек, так мы скажем, кивнув одобрительно. Ведь он открыл для нас нашего Борхеса, опознав и отделив его от того, другого. Ибо Борхес мало чем интересен, как человек, вряд ли более интересен, чем каждый из нас. Но любой человек, как Борхес, куда занимательней, раз уж мы открыли теперь, что наш Борхес - не человек.
Здесь последние из терпеливых вздохнут и покинут читальню.
Но в тёмном углу вдруг послышится шорох. И самый последний читатель, очнувшись от морока дум, заметит и сумерки, что сгустились вокруг, и мерное шарканье швабры уборщика, что ступает всё ближе и ближе. Он поднимется в кресле и осторожно приблизится к зеркалу с книгой в руке. И внимателен будет тогда его взгляд.
И томителен будет вопрос: а что он как Борхес? Что он как текст? Что останется после него в той Вселенной зеркал, библиотек и лабиринтов, и найдётся ли место ему где-то там, где чуткие пальцы идущего щёлкают по переплётам томов? Или он человек-человек и растает, ступив за последний порог, и ветер сметёт его прах без следа?