Аннотация: Литобзор? Поэзия говорит сама за себя. Просто собрал то, что нравится. Это не ТОП-20. Это попытка собрать симпатичных мне авторов в одной компании, как бы за одним столом, и послушать их такие разные голоса. И попробовать услышать время.
В окошко посмотрю-
Природные явленья
Сезонных перемен
Фиксирую словесно -
И мне совсем не тесно
В теснинах серых стен.
1.
О, снегопад! Подарок новогодний!
Из фонарей сверкающий исток!
Сегодня даже дышится свободней
Под мерный хруст из-под усталых ног!
О, хорошо в сугробах полнотелых
Свою тропу прокладывать с утра
И, позабыв о кухнях и котельных,
Глядеть на искры белого костра!
Трескотня мороза. Слушай.
Надломилась поперёк
Тишина, и звёзды рушат
В речку смазанный нырок.
Пустота всего созданья
Строит мир своих вещей,
Тонут статуй изваянья -
Рощи флотом кораблей.
Растопырены заборы,
Через щели виден сруб,
Дым рукою крохобора
С кровли прячет жёлтый рупь.
По длине всего простора
Накрывает чёрный круг
Ночь во время разговора,
И, накрыв, роняет стук.
И сквозь пальцы утекает
Тишины прозрачный звон.
И как будто сон смекает,
И бежит свой марафон.
Не спеши дышать морозным воздухом
Черно-белой северной зимы -
Серые пологие холмы
Мягкой тенью горизонта с облаком
Не разьединяются. Шумы
Не родившись, затихают в войлоке
Предвечерней мягкой тишины.
За спиною, из лесной стены
Нас толкают две лыжни, проложенных
Нашей жизнью. Чистой белизны
Перед нами лист лежит разложенный,
Ожидая, что предпримем мы.
Постоим немножечко. Сравним
То, что делать было нам положено
С тем, что мы бездумно совершим
Нужное сменяв на невозможное
Следуя велению души.
Нет назад пути. Запорошил
То, что мы прошли, неосторожный
Новый снег. Как будто предложил
Поискать дороги неисхоженной
Посреди поднадоевших троп
С тупиковым окончаньем "Стоп",
Каждому созданию положенным
Ласковой рукою смерти в гроб.
Так постой немного, завороженный
Простотою северных полей.
Мы пойдем дорогою своей -
Может, мы найдем ее, нехоженую,
Без таблички роковой на ней.
Когда летит февраль
Дорожкой центробежной,
Ужели вам не жаль
Снегурки вашей нежной,
Нечаянной, когда
Зима сожмётся в точку
И снежная звезда
Пчелой ударит в щёчку?
богатейшая палитра -
просто глаз не оторвать,
а мы с Нико Пиросмани
на расклеенном диване,
оприходовав пол-литра,
распевали..."твою мать"
Ох, поэты-формалисты,
Ваши строчки так речисты.
Мысли флёр окутал тонкий,
да и чувств поток не слаб,
а мы с Нико Пиросмани,
нашу встречу остаканив,
в затрапезном ресторане
на застиранной клеенке
рисовали голых баб.
Ох, уж, интеллектуалы,
без штамповки и лекала,
как играете Вы в бисер -
любо дорого смотреть,
а мы с Нико Пиросмани,
утром встретившись в тумане,
наглотавшись всякой дряни,
по Закону Высших Чисел
не дразнить решили смерть.
Вы рисуете картины,
рассыпая бисерины,
их нанизывая вскоре
на искусственную нить,
а мы с Нико Пиросмани
у последней стали грани,
там за ней нас кто-то манит,
подслащая жизни горечь,
обещая нас любить.
Вот и снова являемся мы,
И рисуем пресветлые облики,
Потому что среди всякой тьмы
Быть должны белотелые облаки.
Кто нас участи строгой учил,
Взмаху точному и благолепию, -
Тот велел понемногу белил
Класть на влажную сажу и сепию.
Так угодно ему... Потому,
Чтобы видеть пресветлые облики,
Поспевают в грозовую тьму
Дальнозоркие дикие яблоки.
Ночь весенняя читается
как слоги в букваре
в звёздной россыпи над безднами окраин
над облатками заснеженных
погрязших в январе
крыш пологих над амбаром и сараем
Ночь весенняя - как снимок,
заметённый негатив:
с рождества ещё лучи с небес не сняли -
вот и светится звезда,
собой полнеба заслонив
и размахивая крыльми печали
Что за сумрак в этом сердце,
лебединая звезда?
Не в твоём ли клюве март, как новобранец
завоёвывать отправлен
мёрзлых буден города
на поверженных танцуя новый танец?
Что за чёрные молитвы
отражает твой портрет
задыхаясь от свободы непослушной
вешних вод?
Струится полночь
словно дым от сигарет
и над рамой - вьюжный крест, как змей воздушный
и в руках моих кристаллы -
вдох, и выдох,
и звезда
с лебединою струной блестящей шеи
и блестит на тонких лужах
недозревшая вода,
и вдыхают запах воздуха аллеи -
из сугробов тянут в небо,
как птенцы чуднЫх ворон,
шеи жёлтые,
и людям спать мешает
их раскидистых голов
заколдовавший город звон
от которого звезда на небе тает.
Мне в восемь лет привиделась икона,
Такая смертная взяла меня тоска -
Что где-то в рухляди и дребезгах балкона
Сама сыскалась по себе доска.
Я как во сне бродил, я растирал белила,
Молчал, и прятался, и рисовал три дня
Архистратига Михаила -
Родители дивились на меня...
Потом я дверь закрыл и на пол лег под образ
И думать стал о Боге и себе
И вдруг почувствовал зияющую область
В душе моей, во всей моей судьбе.
Еще я чувствовал душа моя родная,
Аукала, разыскивала брод -
Совсем бессмысленная, теплая, нагая,
Объятая пучиной темных вод.
И я не знал, что в этом потрясеньи
Два тонких зарождались естества -
Бессмертная надежда на спасенье
И скорбная тревога существа.
Я живу в игрушечной стране
Апельсиново-бананового рая,
Где медузы дремлют на волне,
Мерно капюшонами качая,
Где покрыты солнечным песком
Берега беспечности и лени,
Где ласкает море языком
Смуглых скал отвесные колени.
Где в разрезе левантийских глаз
Хитрость с грустью слиты воедино,
Где за простотой гортанных фраз -
Кончившейся вечности руины.
Где, порою, вздорно вскинув бровь,
Искривится вдруг судьба паяцем
И прольёт всамделишную кровь
На картонный глянец декораций.
Я глажу простыни, мурлыкая
Напев тоски великорусской,
И кажутся от света зыбкого
Печатью с оттисками мускул
Отрезы льна. Я глажу медленно,
Утюг исследует узоры;
Все просто - нити, плети, петли, но
Я глажу простыни как шторы -
За ними окна приоткрытые,
И замерзают в сонной дали
Деревни, богом позабытые,
Избушки, церкви и сараи,
Да нищий ссорится на паперти -
То сам с собой, то с серой кошкой.
Я глажу простыни, как скатерти,
Где тонкий жемчуг смешан с крошкой.
Спасибо, что - ни роз, ни аспарагусов.
Что самая большая тяжесть - облако
Черёмухи, не знающее статуса
Букета, где по яркости подобраны -
Не по душе! - манерные соцветия.
Спасибо, что как прежде бесшабашные
И бешеные, словно лихолетия,
Каштанов хрупко-розовые башенки,
Фарфор ромашек в мраморности Фидия,
Ковыли - то ли перья, то ли волосы...
Как в наше время сложно не-дарителям
Громоздких роз и громких гладиолусов.
Каждый ее распрекрасную ласково звал оставаться
С каждым она, охохонюшки, весело смеялась и пела.
Долговолосая, с каждым и приветлива была и опрятна,
Только никто с ясноглазой не прожил и четыре недели.
Нет, по ночам не вставала лебедицей огромнокрылатой,
Нет, не смотрела на спящего и не плакала в жаркую простынь.
Днем улыбалась всегда, о приятном вела разговоры,
Прозвищ смешных и обидных никто от нее не услышал.
Говорят, на вторую неделю хорошела она, расцветала,
Нежным аукала голосом друзей запропавших... Да, видно,
Мало охотников было терпеть красоту ненаглядной,
Кто же любил раскрасавицу того забирали в солдаты.
Забирали в солдаты молодыми, голову наголо брили,
В дальний поход отправляли, безвозвратной тяжелой дорогой.
Нынче и я распрекрасную ласково звать собираюсь,
Только, глядишь-ка ты, страшно... Вдруг запоет, засмеется.
Резные стулья на веранде,
и трава
ещё не жухлая.
Всё дачи, дачи, дачи.
Всё кругом от черёмух голова,
и гости вечером
и чёрный чай горячий.
И будто бы и шляпы над лицом
нарисовался контур - просто чтобы,
закусывая булку леденцом,
придать очарование особой
июньской ниоткуда вдруг поры:
ещё и комары не надоели
и будто в барабаны, в топоры
стучат по переулкам, еле-еле
переговариваясь, в лай цепных собак
вставляя ломкие трескучие аккорды.
Здесь воздух сыростью и ивами пропах
как будто ивы к вечеру протёрты
меж разговоров. Терпкие глотки
речного воздуха - он соткан из кружений.
Ткачи - стрекозы, мухи, мотыльки...
"Давайте этого с такою-то поженим"
"Давайте завтра утром по щавЕль"
"Давайте ягоды..."
"Да тише ты, дурная"
И стрекотание, и птахи робкой трель,
и звон цепи собачьей, кашель лая, -
и глаз не нужно - превратившись в слух,
увидишь дальше, чем возможно видеть,
увидишь всё на много вёрст вокруг:
вот рыбаки присели где-то выпить
да затянули песню, и теперь
их не дождаться раньше, чем обычно.
Вот у соседей заскрипела дверь,
и половица хрипло и привычно
ответила, зажгла свечу... Постой
свеча ведь не слышна. - Так значит, это
её трескучий, ровный и простой
напев, что кажется нам светом...
Всё дышит, будто это дышит холст
и краска не просохла, и стекает
на крыши свет заката, первых звёзд,
и воздух как художник отдыхает
от суеты. А вот моя рука
я ей могу задеть верхушку вяза,
могу потрогать реку, облака,
чтоб как репьи их оторвав от глаза,
оставить в небе, и разоблачить
весь замысел художника, и вспомнить
что воздух может травами горчить,
а может в кружки жёлтым кипятком лить
и быть рукою дачницы, щекой
её чуть бледной, чуть румяной позже -
ты набросал её размашистой рукой
а я докончил, мой художник, Боже,
и вот теперь прислушиваюсь, жду,
и слушаю глазами, и не зная
ни замысла, ни умысла, бреду
по краю полотна, и жизнь играю.
Мёд запутался в кружеве липы,
Желтыми запятыми - в прическе Елены,
Той, которую выдумал Шлиман,
Той, чья верность стократно дешевле измены -
Для гекзаметра. Троя пылает
Волей богов, а не влюбчивостью Париса.
А Елена - она с Менелаем
Не расставалась, мешая вино с мелиссой,
Небо с водой, а июль с закатом.
Как-то зашел Гомер - спорили о налогах
И о новых сортах винограда
(Темы, обычные для страниц эпилога).
Спорили долго - горлом до хрипа.
Помнишь, шорох кузнечиков в солнечном сене?
Мёд запутался в кружеве липы,
Желтыми запятыми - на прялке Елены.
Никогда меня до конца не поймут.
Всё нагруженней воз моих строк.
Словно лошадь, надел я хомут.
Словно вор, брошен в тёмный острог.
Я и рад бы открыться кому,
Но безветрие, звёздная тишь.
Где-то в Африке бродит самум,
Где-то в поле пшеницу ест мышь.
Значит всё, как всегда, самому.
И кому объяснить, что, как стриж
Под обрывом спит в узком дому,
Надо мной эта звездная тишь.
Нарисуй мне весну
на пустынной равнине бумаги
разлинованной клетками синих блестящих дорог
Напиши мне письмо -
наберись этой буйной отваги
на десяток беспечных,
бессмысленных сказочных строк.
Наберись суеты
этих рано растаявших улиц
этих запахов чёрных, и больше не думай о том
как до первой звезды
будет солнце смеясь и целуясь
с переулками, плавать по рекам
под синим прозрачным зонтом
Сочиняй суету -
суета так подходит к улыбке
этой странной поры,
Не пиши ничего о себе
кроме жёлтых домов,
замеревших в подвижном и зыбком
равновесии, в солнечной пряже,
в своей многоокой судьбе.
На моих зеркалах
нет ни пыли, ни контуров строгих -
только блеск и привычка
писать мой весенний портрет
ты заметила? - здесь
пыль лежит лишь на тёплых дорогах
вдоль июльской реки,
лишь затем, чтобы в ней отпечатался след
босоногого мальчика
с удочкой ивовой длинной,
а на всём остальном -
только блёстки фантазий, игра
тёмных строк,
наспех списанных с мыслей,
и блеск мишуры паутинной
если ночью шёл дождь,
и успел перестать до утра.
Напиши об оттаявших запахах
заспанных автомобилей
и о солнце, которое жёлтым сорочьим гнездом
угнездилось в ветвях,
и его своровать позабыли
на закате, и просто заткнули
за наспех придуманный дом.
В этом доме соломенном
многоэтажном, воздушном
напиши пару строк,
не пытаясь улавливать суть
этих строк,
просто буквы рассыпь
словно пригоршню чёрных жемчужин -
напиши что-нибудь, и отправь, и тотчас позабудь.
Год как тебя нету. И дверь напротив
не скрипит далеко за полночь, впуская влажный
шёлк твоей кожи, которую, не испортив,
дождь превращает в подобье важной,
дорогой для пальцев душистой мысли.
И в щелку не заглянуть украдкой.
Опустев, помещенье теряет смысл,
чтобы сделаться схожей с до пыли падкой
памятью. С ветром врывается шум прибоя
в комнату, которая ничего не прячет.
И где не отыщет тепла слепое
сердце. И, не отыскав, заплачет.
Это ж надо - такое везение!
Очень редко бывает уже -
Это утро ещё предосеннее
И приятный покой на душе.
Вижу листики с жёлтой каёмкою -
Значит, август уже на краю.
Чьё-то слышится пенье негромкое -
Это я, оказалось, пою!
Солнце, перешедшее в созвездие Льва,
означает, что клонится, клонится лето.
Перевал невелик - всего день-два,
а уже понимаешь, что песенка - спета.
большая бабочка обожгла крыло
сегодня ночью мне будет очень тоскливо
я попью воды, посмотрю в окно
я открою форточку, съем сливу...
И кровавый Регул съест сердце Льва!
Иль оно само расколется на миллион крошек!!!
Мой споткнется конь, пропоет сова,
мне навстречу выйдет стая костлявых кошек,
только август - кончится и пустоцвет
поростет на месте той мистерии.
Пусть тогда неяркий, несказанный свет
тебе будет помощью от Девы Марии.
Цветы пылают яростью любви
И пальцы-лепестки из вазы тянут,
И тянут жадно пестики свои,
Как будто бы те завязями станут...
Ведь сорваны! Агония в стебле,
Но чашечки вовсю благоухают,
И красными огнями на столе
Набухшие бутоны расцветают.
Скажи - они живы или мертвы?
Тычинки словно жаждут поцелуя
Пчелы иль ветра, вестника любви.
Слились в одно Аминь и Аллилуйя.
И это буйство жизни на краю,
Предсмертные упругость, свежесть, страстность
Лишь для того, чтоб ты сказал "люблю"
И в знак любви букет принёс мне красный...
Все деревья - сироты и братья,
Все и сёстры. И зимы объятья
Им заменят ласку ветерка,
Бег теней в грозу у камелька.
В блюдце не налили молока.
В белой керамической посуде
Гулко отражаются века
Залпом из заоблачных орудий.
Звёзды, звёзды. Рукава реки.
Рукава степного сарафана.
Ночью разбудили петухи
Голос эха в зеркале саванны.
Я проснулся вдруг от пристального взгляда
Холодно пылающей звезды,
Над пустыней замерзающего сада,
Над застывшими глазницами воды.
Помертвела жизнь в заснеженной нирване,
Лишь буровят черный воздух петухи.
Снилось мне, что это я горланю
В темноте погибельной стихи.
Слышал я зубовный этот скрежет
Злой души не видящей ни зги
Что ж так яростно ты полыхаешь нежить!
Что ты душу леденишь мне... Сгинь.
1
Осень!
Давай я возьму тебя в плен
перевитых вен и саднящих колен.
Я буду гуттаперчевый,
рябью
пройду сквозь листву.
Корявей
ветвей, чем твои, сентябрь, уши,
мне не найти.
Слушай.
2
Если бабочки падают ниц
и пепельны крылья птиц,
если лужа, как блюдо с таинственным дном,
есть вместилище мутного крепкого чая,
а дудочки в небе пляшут псалом, -
это осень.
Я отвечаю.
3
Ваши чулки, скрип кожи, каблуки, рожки
скоро ветер целующий
заставит осыпаться.
Плащ с меня -
спорхнувшая виселица.
Ах, зачем с бестолковою хлебною крошкой
так трудно расстаться,
в кармане щупая?
Вот с глазами на скулах
лисица глупая
приволоклась из леса
и встала под лиственницу,
как урна, как непонятная ржавая тумба.
А прохожий жалеет для нее кекса.
4
Ибо осень - и все мимолетно,
особенно юность,
особенно нежность,
все ищут крепость -
и чтобы безлюдно.
5
Внезапно над городом проплывает гондола...
Это просто гондольеру кажется,
будто небо - всего лишь канал в Венеции,
а девушки внизу - не дурочки, а донные камушки.
Впрочем, мало кто сомневается,
что гондольер - пьяница.
6
То же самое, по аналогии, с немцами:
если ими усыпана площадь,
а также тротуары, скамьи, газоны, -
это значит, что ветер полощет
какое-нибудь благородное дерево,
скажем, магнолию...
Да, ее листья сухи, картонны.
7
Но даже не монгол я,
не в юрте, а в сквере, -
овечий творог не предложит жена.
Гости мои - косоглазые звери,
и осень, любовь моя, прокажена!
8
Ах,
чьи-нибудь горячие пышные ножки
так хочется гладить,
так хочется чувствовать,
потеряв память,
нежно шепча в парчу подола:
"Грустно ведь..."
Вот и закончились сказки.
Отголосила гроза.
Желто-багровые краски
кружатся в сумраке вязком,
неба надорваны связки
и голосуют вновь за
то, чтоб сменилась погода.
Хмурая мглистая хлябь
к нам снизойдет с небосвода.
В панцире громоотвода
выползет новая явь.
Снег, как лачком, все покроет
и тишина, тишина...
Черт или буря завоет
с горя иль просто с запоя...
Грустно мерцает луна.
Оборван след в ночи от божьих стоп.
Почто оставил ты меня, мой Отче?!
Я так в пустыне моря долго грёб,
и вот у берега бреду -
а дни короче!
Ничто не улучшается в судьбе,
душа изнемогла до одичанья.
И я взываю, Господи, к тебе,
Вернись же, умали мои печали!
Тут мне был глас - как гром и как волна,
но милосерд и несказанно грустен.
Сказали мне: Ты жизнь испил до дна,
но жжёт напиток - терпок и невкусен?
Не я тебя оставил, глупый сын,
мои следы виднеются у моря.
А если кажется, что след всего один -
себя ты бросил сам, себе на горе.
Ничего, ничего
Не осталось от прежних амбиций.
Я хочу одного -
Тишиной и покоем забыться,
Погрузившись во тьму.
Эту жизнь подытожить не сложно:
Счастья нет потому,
Что, наверно, оно невозможно.
То есть, если учесть
То, что так преходяще, мгновенно,
То, пожалуй что, есть,
Да, конечно же есть, несомненно.
Но ему доверять,
Быстролётному, просто наивно.
Можно всё потерять,
Одиночество лишь неизбывно.
Одиночество лишь
Ты хлебаешь, не меря,горстями
И угрюмо молчишь,
Подперев подбородок кистями,
Наблюдая часы,
Уходящие в полном молчаньи,
Как понурые псы.
До свидания, жизнь, до свиданья.
Ты уходишь по дням
Голенастой горластою птицей,
Как по серым камням,
О которых прибою всё биться,
Принося то медуз,
То окурок чужой сигареты.
Грязный пенистый мусс
Пузырится в моих сандалетах.
Наползает прилив,
Шелестя волосами актиний.
Солнце тонет в извив
Горизонта расплывчатых линий,
Близя грань темноты,
Затаившейся в дебрях наитий.
Там, за гранью, мечты
Воплощаются в рамки событий.
Там, закрывши глаза,
Погружаешься в мир сновидений
Той реальности, за
Чьими ликами кроются тени
Бестелесных пустот,
Что раскрашены ярко и разно.
И над тем, кто уснёт,
Одиночество больше не властно.
Освободи мою душу от страшной неволи -
жизни, любви, роковой ли суровой напасти. -
Освободи. Мне не выдержать медленной боли
счастья,
несчастья.
Нет в моём теле тепла, чтоб согреть мою душу.
Сердце мало, - задыхается в клетке железной.
Но я вовеки законы Твои не нарушу, -
не посягну на себя, знаю: всё бесполезно.
Только рассвет расстоянья меж нами прибавит.
Ночью Ты ближе, нет неба свинцовой громады.
Днём облака меня снова к живущим придавят.
Ночи я жду, как свиданья с Тобой, как награды.
Нет ни барьеров, ни стен - всё во мраке растает.
Можно к Тебе обращаться как есть, напрямую.
Можно просить, и надеяться, что не оставят.
Можно простить все обиды, шепча Аллилуйя.
Бархатная родинка на спине у Кати -
там, где цепочка, повиснув на шее, плетет узоры.
То ли снег под вечер за окном разостлал скатерть,
то ли сон расставил в темных углах дозоры.
Тихо, одним словом. Растут обои
мягкими цветами такой масти,
чтобы двое поняли: хотя любое
и не победить, но переждать в их власти.
О чем поют зимой под ветром камыши
Седых ночных болот, вмороженные в лёд?
О чем свистит вверху безумный свежий вихрь,
Раскачивая там концы ветвей берёз?
С двенадцати шагов берёза без листвы
Похожа на фонтан плакучих гибких струй,
Но если подойти вплотную и взглянуть
Вдоль бледного ствола - покажется тогда:
Доисторический чудовищный укроп
Разросся пышно здесь на плесени снегов
Или белесая мертвецкая рука
Суставы жуткие воздела грозно в ночь.
А отойдешь на шаг - текучий зыбкий шар,
Большой паучий дом, сеть трещин в небесах,
Серебряный сачок для ловли диких звёзд.
По-декадентски хороша зима
В Венеции. Вдовицей осовелой
Она встаёт с рассветом и сама
Извозным стала заниматься делом,
Колёсным скрипом горечь заглушив.
Потом стоит, наследство разложив,
И предлагает толпам поределым
Былых поклонников купить хоть что-нибудь.
И молча свесив голову на грудь,
Она печально кутает в туманы
И разочарованья и обманы.
А суета рождественского дня,
Соборами ликующе звеня,
Её глушит и даже раздражает
И горевать ей звонами мешает.
И шамкая колоннами дворцов,
Она скрипит уключинами снов
И голосов за старыми стенами
И соглашается остаться с нами
Так - в чём была
До вешнего тепла.
*
Выражаю благодарность за консультации
и помощь в подготовке сборника
Инне Артеньевой и Анне Креславской.
Особая благодарность - Льву Бондаревскому,
чей замечательный "Календарь" послужил канвой для всей композиции.