Забродит в закваске словесность,
как молвили Донн и Рабле,
чтоб Бога и ангелов местность
извлечь из листа на столе,
затем, чтоб забившая речью
сначала в затылке, потом
мышей беготнею за печью,
чернильным в снегу родником
нескомканной грустью бумага
росла, словно боль из виска,
до склона лесного оврага
от изб и калитки крючка.