Стр171

Стр172

Стр173

Стр172

Стр17и нет.
  Можно спорить, насколько велика эта специальная часть. Можно считать, что у женщин она больше -- но только потому, что ее следовало бы скорее отнести к нервной деятельности. Вводить здесь качественные различения (синий чулок) ничем не оправданно.
  Лермонтов сочинил пример женской логики. Мужчина рассуждал бы так:
  ____________________
  *Да не обидит в таком контексте запись из толстовского дневника: "Женщины слабы, но не только не хотят знать своей слабости, но хотят хвастаться своей силой -- что может быть отвратительнее?"
  **После того, как компьютер превзошел человека в шахматах возникла деликатная необходимость перенести на него все эпитеты воображения, таланта, красоты и искусства -- то, чем доселе так щедро обеспечивалась победа, либо же объявить эту игру тупой и таким образом поставить под сомнение все эти понятия как что-то боговдохновенное. А если скажут (как и говорят), что ведь и компьютер от человека, то тогда и человек чей-то компьютер, а это, при слабом (без свободы-то воли) утешении в возможности творению превзойти творца, далеко не то, что "по образу и подобию".
 

  "Он меня любит, но я замужем, следовательно, не должна его любить": Женщина иначе: "Я не должна любить, ибо я замужем, но он меня любит, следовательно -- " и тут логика умолкает и начинает говорить совсем другое. Но это вовсе не потому, что у женщин есть какая-то особая логика, а потому, что логика занимает у нее меньше места.
  Если уменьшается количество высших психических проявлений, то уменьшается и доля их, то есть процент. А называть новую пропорцию новым качеством -- это логическая ошибка, это именно тот "переход количества в качество". Доля меняется потому, что у всех нервных центров, у всех мозгов всех животных существует неизменная регуляторная, подповерхностная, как мы ее назвали, функция. У близких животных эта функция вполне сопоставима. Кто может сказать, что мозг кошки хуже, чем мозг человека координирует ее физиологические функции, ее движения, ее поведение. Не хуже и не лучше, а так же, с учетом физических возможностей тела. Когда человек убегает от собаки, он точно так же лезет на дерево, хотя куда как менее красиво. У человека может быть палка или ружье, но когда доступны те же средства, что кошке, он и будет вести себя так же. Поэтому нет никакой женской интуиции, а есть женская вынужденность в использовании ее. Кошка -- та, может, и на 100 % использует интуицию, поэтому она такое загадочное животное, "с изюминкой", хотя... ловит мышей, любит спать, не любит собак... что еще?
  Женщины просты. А мы не хотим в этом признаться. Почему -- отдельно объяснять. Почему нам надо оправдывать половое влечение, и простота в этом для нас хуже воровства? Почему, как говорил господин из "Ариадны", мы хотим, чтобы существа, которые рожают нас и наших детей, были выше нас, выше всего на свете? Почему совсем не льстит мужскому самолюбию и не добавляет гордости, когда это оказывается не так?-- "Едва мы женимся или сходимся с женщиной, проходит каких-нибудь два-три года, как мы уже чувствуем себя разочарованными, обманутыми; сходимся с другими, и опять разочарование, опять ужас, и в конце концов убеждаемся, что женщины лживы, суетны, мелочны, несправедливы, неразвиты, жестоки,-- одним словом, не только не выше, но неизмеримо ниже нас, мужчин. И нам, неудовлетворенным,.." -- в чем не удовлетворенным, не в половом ли инстинкте? Тогда почему, по какой причине это не удовлетворяет половой инстинкт? Почему и женская простота кажется -- и, значит, стала -- хуже воровства? Почему не верится в детскую святость женской простоты?
  Женщины просты. Почему надо быть спокойным и равнодушным, чтобы прийти к этому суждению? И почему это наполняет нас такой смертной тоской? Почему мы готовы лучше рвать и метать, обвинять в "отсутствии истинной склонности", по-бунински "тайно упрекать" в непонимании поэзии, жаловаться, проклинать, "доказывать ей сызнова" и злокачественно
  удивляться, но только не оставить ее в покое?
  Мужчина устал от женщины, устал сидеть над зависшим компьютером и так же по-идиотски готов злиться на нее. Да, если не хватает "памяти", то выполняться будут только простые программы, а сложные восприниматься как простые. Причем программы могут быть самые разнообразные, потому что серое вещество универсально. Вот в это и не хочется верить, потому что здесь конец всяким иллюзиям, после этого уже нельзя будет говорить, что они синие, а мы зеленые: мы тоже синие, только мы еще немного желтые. После этого нельзя будет сидеть и ждать чуда, ждать, что женщины создадут новый вид искусства или одна из них как-нибудь шедевр. Будет все то же, что теперь: женско-детская литература*, такая же живопись, музыка, техника, медицина, кулинария -- всюду и везде средний уровень, и ни одну самую крошечную специализацию, которые все уже разобраны мужчинами, женщина ни на миллиметр не двинет вперед.
  Но ладно, с этим еще можно смириться, но там, где мы действительно зависимы, где без женщин не обойтись -- там безнадежно, и там не найдем понимания, потому что по крайней мере наполовину мужской половой инстинкт использует высшее, специфически мужское развитие мозга.
  Дело не в том, кто лучше (любимая тема кокетливо-салонных разговоров молодежи), а в том, что есть проблема, и проблема не решается, а еще более запутывается, а впереди нас неизбежно ожидает распутывание все того же клубка, точно спутанной рыболовной лески, который мы когда-то решили
  ____________________
  *Характеристика взаимозаменяемости знака сказывается в ней, такой литературе, тем, что принадлежащие к ней даже романы это все равно "рассказы у костра", то есть такие (хотя я такого определения нигде не встречал) в которых без всякого ущерба можно поменять одни слова на другие ("Гарри Горшков" и пр. для детей и выросших) -- чего не случается с искусством, ибо нет мысли без индивидуальности, как результата индивидуализации, то есть развития, а искусство это всего лишь отражение или зеркало ("не могущее отразить то, чего нет перед ним" -- ссылка на главу 12) -- что выражается не в том, что она не может быть близка другим, а в том, что количество этих других -- чем выше, тем меньше; достаточно сравнить степень потрепанности книг в библиотеках. В Америке существует целая индустрия сокращения и переработки литературы в эту форму -- в тех же библиотеках стоят многотомнейшие собрания этих "переваренных" (digested) книг. Но и это не предел. Одна знакомая мне дама не могла найти возражения своей дочери-школьнице, которая сказала: "Зачем мне читать (по программе) "Детей капитана Гранта", если я уже видела кино?" И мама, подумав, согласилась с ней даже с некоторой горячностью, сделав, наконец, то открытие, которое богомолки-Жужелицы мешали ей сделать всю жизнь. "Одно сплошное телевидение".
 
  пока оставить в горячке поймать большую рыбу НТР (а может, и само как-нибудь распутается?). Но горячка кончилась и клубок не распутался, потому что никогда не распутывается, а превратился благодаря сексреволюции в такую "бороду", что распутывать поздно, а надо резать, пока не пришли те, кто ничего со своими бородами не путал, и не выбросили нашу "бороду" вместе с удочкой. Туда и дорога.
  Нет, НТР не кончилась. Кончилась горячка. Кое-что впереди еще осталось. Чего стоит возможность клонировать сотню Эйнштейнов, которых с детства никто не будет заставлять копать трансгенную картошку, шить сапоги или играть на рояле. Но в общем-то один или сто... Перестать быть людьми -- осталось только это. Для человека почти ничего нового уже не нужно. Даже нет чего-то -- и черт с ним. Одни американцы еще топорщатся, а более взрослые нации как-то поостыли. Стимул перестал допекать каждого лично и поэтому стало как-то понятнее, что у автомобиля все те же четыре колеса и моторчик у него все так же работает на бензине, да и самолеты, в общем-то те же, что 50 лет назад, что на Луну никто не летает уже четвертый десяток лет, что на Марсе делать нечего, а до звезд никогда не долететь, что уже можно позвонить почти любому человеку в любую точку планеты, но что ему сказать, кроме "хэллоу, как у вас погода?"-- неизвестно, что оценить доступ во все музеи и библиотеки мира могут только те, кто пользуется собственной библиотекой, и больше их не становится, что слова, набранные на компьютере не лучше написанных гусиным пером, что голографическая "Санта Барбара" останется санта-барбарой, и ничего эта голография не прибавит Моцарту, как не отнимет у панталонных острот. И в бога не веруется, а помирать все равно придется, и так же страшно, сколько бы "Коконов (2,3...)" не прислали для утешения (для отсрочки здесь) старичков и старушек маленькие зеленые заместители ангелов. И никто так и не помахал рукой с того света.
  Уже наигрались в игрушки, ради которых, казалось, стоит пожертвовать важнейшей составляющей мужского полового инстинкта, чувством красоты в нем, и принять точку зрения женщин, для которых, естественно, эта составляющая никогда не существовала. Точнее, невозможно стало закрывать потерю всей этой ерундой.
  Это было (начиная с честных нигилистов), и теперь есть, очень соблазнительно: сбросить груз пола -- это, собственно говоря, единственное, что омрачает отношения мужчин и женщин. Если бы это было возможно посредством социальных или научных экспериментов, если бы эволюция и непонятная необходимость существования не заставляла распутывать клубки и поднимать тяжесть, некогда сброшенную и "накрывшую" два-три поколения. Облегчение придет, но, как всегда, совсем не оттуда, где его высматривают.
 
 
  Да, пожалуй, это единственное... Кто может сказать, что дети хуже взрослых, злее, жаднее, менее разнообразны по характеру, что они не бывают умнее и, главное, приличнее многих взрослых дураков, нравственно чище. Нет полового чувства -- и все в порядке, все путем и более ясно (как и везде, где оно хотя бы на заднем плане). Не было бы полового, хотя бы мужского полового чувства, то есть если бы оно в самом деле сводилось к спариванию -- и женщины, подобно детям, оказались бы "странным народом" (выражение Достоевского). Толстой сказал, что женщины нерелигиозны* и тут же, на следующей странице, совершенно не заметив связи, похвалил целомудрие женщин (правда, еще больше -- целомудрие (таких же, видимо, нерелигиозных) животных: "только до оплодотворения"). Конечно. Разврат, религия, муки совести, самокритичность, философия, искусство, шахматы, наука, такие вот сочинения, самоубийства, женский вопрос (который, конечно же, не вопрос женщин) -- все это болезненные следствия чрезмерного развития мозга. А может, не болезненные и не чрезмерного. Женщине, допустим, многое, очень многое можно простить за то, что она, в общем, не склонна к прямому физическому насилию**, но ведь ничего сознательного в этом нет, так как в особом миротворчестве женщина не замечена*** и никогда не откажется воспользоваться результатами насилия. Материальными плодами -- это-то уж по крайней мере (ибо когда же власть, которая обеспечивает "существенные блага", обходилась без насилия); об остальном противно даже думать. То же и с целомудрием. Может считать себя счастливцем (и мудрецом, если не станет пробовать) тот, кто не сумеет уговорить свою женщину на самые нецеломудренные действия, если только она чувствует себя в безопасности от общественного осуждения (никто не узнает -- это уж крайний аргумент)****. В рассказах и фильмах довольно
  ____________________
  *Религия -- очень яркий пример именно развития, а не комбинаторики, поэтому у женщин это так слабо.
  **Я не говорю о психологическом, в котором, особенно в семье, они умеют проявлять неотступное упорство и беспощадность. В более простой "детской", то есть а-моральной (как у кошки с мышкой) жестокости им тоже не откажешь.
  ***На этот счет есть интересная фраза в "Непогашенной искре" Толстого.
  ****Если это принято ("В Париже все это делают" -- неотразимый аргумент для соблазнения мадамей Бовари), если организованно, словом, если есть, значит, так надо. Публичность для женщин -- высшая санкция. -- Как это может быть нельзя, если об этом говорят по телевизору (даже если говорят, что нельзя -- чего, впрочем, в решительной форме почти и не случается -- так что те, кто делает TV перебарщивают). И то же, и так же,
  часто отражаются мужские авторские мечты о женщине, которая нравственно подняла бы мужчину до себя и очистила его своим влиянием, но в жизни -- это какой еще мужчина должен быть для этого.*
  "Правильное отношение к женщине" не только в личных связях, но в те времена и в тех обществах (странах), где оно было или есть -- разве оно не точно такое же, как к детям?** То есть отношение к взрослой женщине, жене своего мужа и матери своих детей, оставалось таким же, как к девочке-подростку (от которой лучше всего переходить в жену и мать), естественно фиксировалось на уровне того возраста, к которому она достигла полного психического развития.
  Конечно, нужно кормить и содержать. При этом от таких детей уже нормально требовать некоторой помощи по хозяйству или ремеслу. Нормально требовать и обеспечивать послушание. Это не вопрос обмена, торговли, экономический, потому что своеволие ничего хорошего ребенку все равно не даст. Он может оказаться богаче родителей, может даже зарабатывать больше, но ведь дикой покажется мысль, что это должно поменять их отношения. Так было при любых имущественных положениях от королей до мужиков, так как деньги (и все, что выражают денежные знаки) в сущности, никому не принадлежат и в гроб их еще никому не положили. Семейные отношения по определению находятся в области морали и нравственности, и более или менее робкие попытки перевести их в экономическую сферу с соответственно большей или меньшей скоростью
  ________________________________________________________
  кстати, действует на детей.
  *Мужчина -- самая значительная часть обстановки женщины, а "мелочи и обстановка играют страшную воспитательную роль в жизни человека, и между женщиной, которая спит на чистой простыне и тою, которая дрыхнет не грязной и весело хохочет, когда ее любовник ........., такая же разница, как между гостиной и кабаком" (нравоучительное письмо Чехова брату Александру от 2 января 1889г.) То есть Чехов зацикливает на воспитательное влияние женщины, которая может быть гостиной или кабаком, но начинает -- и совершенно верно -- с воспитания женщины:" Ни один порядочный муж или любовник не позволит себе говорить с женщиной грубо, анекдота ради иронизировать постельные отношения (Боже, наш эстрадный юмор!)... Это развращает женщину и отдаляет ее от бога, в которого она верит. Ночью мужья спят с женами, соблюдая всякое приличие в тоне и в манере, а утром они спешат одеть галстук, чтобы не оскорбить женщину своим неприличным видом, сиречь небрежностью в костюме..."
  **В "Семейном счастье", кстати говоря, героиня не могла понять, любит ли он ее как ребенка или как женщину. Так что тут Толстой вполне последователен.
 
  приводят к их прекращению*. А ни в одном нравоучительном или священном тексте не написано, что отношения мужа и жены должны зависеть от того, кто богаче.
  Не исключено, конечно, физическое наказание (педагогический инстинкт не подвел Толстого в истории с вожжами)**. Это неприятно и не стоит практиковать каждый день, но либерализм в воспитании женщин и детей, с "объяснениями там, где нужно подчинение" (а начинать надо с себя) приводит, как видим, к потере человеческого образа и вымиранию.
  Можно восхищаться и любить, даже должно. Можно считать, что "таковых есть царство небесное" и "чего хотят женщины -- бог знает чего". Но помимо всех этих милых вещей известны и другие последствия этой чисто количественной недоразвитости мозга. Помимо невозможности ожидать высших интеллектуальных достижений, недостаток "ума" (к Чехову, к Чехову...) -- это недостаток справедливости, самостоятельности или оригинальности, при этом упрямство, общительность, актерство, внушаемость, лживость. То есть преобладание на этом уровне развития чьего угодно мозга*** знаковости -- это даже психиатрия сумела заметить.
  Можно любить своих детей и все, наверное, любят, но только сумасшедший позволит им распоряжаться в доме, ради их же блага. Причем заметьте еще раз: вовсе не потому, что они плохи, а просто от недостатка
  ____________________
  *Независимость от материальных соображений: в нищей России и в богатой Англии одинаково низкая рождаемость, одинаково высокий уровень разводов.
  **Интересные данные. 57 % турецких женщин сказали, что муж имеет право их бить. Европейская общественность (женская, конечно) возмущена. Но вопрос (и возмущение) на самом деле в праве мужчин воспитывать женщин (которых там тоже, в подтверждение нашей мысли, 30-40 % среди врачей и прочих специалистов), а физическое наказание -- только один из методов. Разве сами женщины не шлепают своих детей? (интересно, какой процент считает это допустимым.) Да разве любая власть, любое неравенство -- не то же самое?
  ***Даже мозг собаки, осваивая уровень знака, становится способным к дрессировке -- и это справедливо считается степенью ума собаки. Уже и здесь начинают сказываться все вышеперечисленные свойства (почему-то вспомнился чеховский комплимент жене -- "собака"). Или мозг того же "профессора по лебедкам" -- недаром же от цеплялся за знаки: переклички, отметки в журнале, списывание слово в слово; сплошные знаки, причем явно в доминирующей, а не в служебной роли, так что даже нельзя сказать "цеплялся". Кстати, зная экспериментальные методы в психологии, не приходится сомневаться, что "среднее вербальное превосходство женщин" определилось не иначе, как в собачьих тестах.
 
  ума. Если мы говорим о лживости детей*, то ради чего они лгут?-- ради таких простительных и даже смешных вещей. Взрослый даже считает, что только ради таких вещей и возможна ложь, за исключением, конечно, жуткой уголовщины, с которой впрямую не каждый в жизни столкнется. Стало быть, дело только в том, чтобы сама ложь не стала уголовщиной, то есть создать положение, когда лживость тех, кто к ней склонен, не могла бы иметь серьезных последствих. В общем, если жизнь устроена правильно, то, по словам Фицджеральда ("Великий Гэтсби") лживость в женщине -- это не тот недостаток, который мы особенно строго осуждаем... когда дело, как с детьми, не касается полового инстинкта.
  Ни одно нормальное общество не позволяет детям управлять государством или выбирать себе учителей. Кстати, такое поражение в правах, все, что осталось от инстинкта "не подпускать к общественной деятельности" -- вполне бессмысленный атавизм. Если бы предоставили избирательные права земноводным и перепончатокрылым, это ничем не угрожало бы.
  Все, что мужчинам нравится в детях -- нравится и в женщинах, что не нравится в детях -- не нравится и в женщинах. Никакие перестановки в этой формуле невозможны, так что тут нет всеобщей детской благости. Надеюсь, понятно и так, что все аналогии между женщинами и детьми касаются не полового инстинкта, а маленьких серых клеточек, то есть не программы, а "железа". Поэтому если где-то и испортился "инстинкт правильного отношения", то половой инстинкт здесь ни при чем. Это важно, и в этом единственно мы можем найти объяснение и, может быть, решение (сравнение
  ____________________
  *Кстати, хочу заметить, что между нашей посылкой про универсальность мыслящей материи, точнее, про качественную одинаковость законов интеллектуального развития мужчин и женщин, и качественными различиями их психологии нет противоречия. Дети -- это как раз контрольная группа, лучшее поле сравнения. Мы писали, что мальчики любят притворяться плохими, а девочки хорошими, но притворяются и те и другие. У взрослых женщин это либо продолжается так же, либо на первый план выходит подростковый комплекс, как высшая для них ступень психологического развития -- и они уже таким образом притворяются хорошими -- протестная трансформация этого же явления (сходная с "новым заводом"). У Достоевского эти героини в каждом романе: Лизавета Прокофьевна в "Идиоте", Катерина Ивановна в "Преступлении и наказании", Варвара Петровна в "Бесах". Заметим, что все они в зрелом возрасте и выросли из подающих надежды девочек. Интересно, что мужчины любят иногда вспоминать детство, то есть притворяться плохими, именно воспитывая малолетних сыновей.
 
  с компьютером, если хотите, продолжите сами).
  Заметим также, что мужчина одновременно махнул рукой на воспитание женщин и на воспитание детей. Не без основания он воспринял оба занятия как нечто общее, и оно по какой-то причине показалось ему лишним, перестало интересовать. Несколько иначе представляет себе это Паркинсон: нарушение равноправия в отношениях полов (это наша формулировка; равноправия было тогда, женщины "определяли характер работ", но мужчины -- правила их и порядок (цивилизация -- выбор, культура -- избирательность*), когда женщины носили юбки, а мужчины штаны, и никто на чужую одежду не покушался**) привело к таким-то перекосам в воспитании детей. На самом деле он (довольно остроумно) показывает "вот что получилось", в том числе в отношениях невоспитанной матери с таковым же ребенком. Причем в связи (хотя недостаточно объясненной и, может быть, обдуманной) с религией. "Надцатилогия": "Приказания отца перестали быть непререкаемыми, как заповеди Священного писания, да и сама Библия оказалась в изгнании, где-то на верхней полке, как совершенно неподходящее чтение для малолетних. А с какой стати женщина должна покорно подчиняться? И правда, с какой стати? После некоторых колебаний претензия женщин на равенство была удовлетворена. Слова "да убоится" были вычеркнуты из обряда бракосочетания или -- по взаимному соглашению -- потеряли свой прямой смысл***: это привело к отношениям
  ____________________
  *Маятник туда-сюда, и цивилизация представляет собой нынче такой же напряг для мозгов, как раньше культура.
  **Учитывая, что "мужчина это женщина плюс еще что-то", то и это был аванс.
  ***Добавлю уточнение: тут для мужчин и женщин -- по-разному (не без -- как знать?-- связи со "шлепаньем"). Интересный взгляд, существующий, могу подтвердить, действительно, привел в рассуждениях одной девицы Джеймс. Рассказ "A bundle of letters": "I am angry with her brother, too, for she is evidently very much afraid of him, and this gives me some further insight into the subject. She thinks everything of her brother, and think it natural that she should be afraid of him, not only physically (for this is natural as he is enormously tall and strong, and has very big fists), but morally and intellectually. She seems unable to take in any argument, and she makes me realize what I have often heard -- that if you are timid nothing would reason you out of it." Ну и то слава богу. Должен признаться, от меня женщины тоже убегали, совершенно как гоголевская Невеста, почти с криком "Ай прибьет, прибьет!", причем с моей стороны, по-моему, без всякого повода, и уж во всяком случае, без всякого намерения драться или пугать. Это поражает как низость и, вслед за удивлением, оставляет прискорбное чувство непонимания.
 
  более естественным между людьми разумными, к более непосредственной дружбе и взаимопониманию, и любовь встала на место страха (хотя двадцатью строчками выше Паркинсон пишет, что страха и не было, что, пугая детей гневом отца "сама она (жена) не так уж трепетала перед ним, это было притворством, но тут притворство могло оказать добрую услугу"). Большинство мужчин обрадовалось наступившим переменам, с облегчением сбросив с плеч обязанности домашнего тирана. Мы имеем все основания полагать, что муж, живший в одно время с А. А. Милном, был более приятным и добродушным человеком, чем современник Чарльза Диккенса. Семейные анекдоты пришли на смену семейным молитвам. Ветхий завет уступил место "Винни Пуху". Но до людей почему-то очень нескоро дошло, что эмансипация жены подорвала власть родителей над детьми. Мать больше не подавала пример покорности, хотя сама по-прежнему требовала послушания. Теперь между родителями стали чаще возникать споры, а ребенок получил возможность жаловаться на одного из них другому. Кончилось же это тем, что он совсем перестал их слушаться. Свергнув мужчину с пьедестала, жена и мать, собственно говоря, отняла у себя оружие для поддержания дисциплины. На вопрос: "А почему нельзя играть со шлангом?" -- она уже больше не может бросить в ответ: "Потому что отец запретил". Теперь ей пришлось бы ответить: "Потому что я сказала -- нельзя!" Но так отвечать ей не хочется (?), и она инстинктивно пускается в объяснения, избегая приказаний. Дети должны бросить шланг, потому что соседи будут недовольны, потому что вода будет литься зря, потому что одежда может намокнуть и потому что сами дети могут схватить воспаление легких и умереть. Но если пускаешься в объяснения там, где нужно повиновение, пиши пропало. От детей удается добиться невнятного обещания, что они будут осторожны, обещания, которое через минуту уже позабыто и нарушено. Но страшны не прямые последствия, а то, что дети раз и навсегда поймут: маму можно уговорить, а папа ничего им не сделает, даже когда узнает, что они натворили. Жена, которая спрашивает, заливаясь слезами: "Ну почему ты не хочешь на них повлиять?" -- взывает к авторитету, который сама же и ниспровергла".
  Недовольство Паркинсон выразил вполне отчетливо, хотя так и не объяснил, чем он, собственно, недоволен. Дети непослушны? Ну так что же? Почему, собственно, они должны быть послушны, если непонятно ("и правда?") с какой стати жена должна покорно подчиняться? Если "прямые последствия", действительно, не так уж страшны, то почему страшно, если "дети раз навсегда поймут, что маму можно уговорить, а папа ничего им не сделает"? Много хлопот и неприятностей -- кажется, только в этом проблема? Но тогда, может, лучше их вообще не заводить, детей-то? И не
 
  заводят*.
  На самом деле все эти вопросы тирании, либерализма и права на воспитание решаются очень просто. Нужна уверенность в существовании общего для всех людей неотносительного блага. Если нет такой уверенности -- ищи ее, никого не ставя в зависимость от себя и стараясь ни от кого не зависеть. Когда нашел, то есть когда понял то, что знал давно и узнал то, что понимал всегда, тогда -- вперед. Живи, это и есть жизнь.
  Когда речь идет о спасению человека, идущего, по неведению, к пропасти, ты не только имеешь право, но и обязан схватить его за шиворот. И если в спасении чужого еще можно усмотреть лицемерие, потому что всех не спасешь и приходится выбирать "жертву"** (тогда уж лучше спасать только самого себя, просто быть светильником), то у каждого есть совсем немного близких, родных людей, и среди них самые родные, дети. И если видишь опасность, что они могут не познать истинного блага из-за собственной незрелости или под влиянием кого-то или чего-то (все равно, кого или чего), здесь не должно быть мысли о том, насколько это будет оценено или как будет выглядеть со стороны. Если ты мужчина, над тобой -- только бог, или, если угодно, духовная красота, красота духа, которую ты сам не променяешь ни на какие удовольствия, и которой ты поэтому никому не позволишь лишить своих детей, лишить радости, которая и есть чувство осмысленности мира и себя, его части и вместилища. Тогда уже не возникает вопроса, почему дети должны слушаться, а жена "покорно подчиняться" и не нужны сопливые оправдания и подпирания себя общими рассуждениями, что семейная жизнь это, мол, утлая лодочка, а мужчина не носит и не кормит, и вот поэтому... И не надо будет говорить, что "ты должна сама решить, хорошее это чувство или дурное". Я знаю то, чего не знаешь ты, поэтому я буду решать, что можно, а что нельзя. Именно знаю, а не умею или могу или так принято. И снять Библию с полки: все равно ничего лучшего, во всяком случае более авторитетного, на эту тему не написано.
  Мне здесь ближе Паркинсона Розанов, который хотя и забыл почему-то (слишком серьезно отнесясь к женщине) про детей, то есть про истинную
  ____________________
  *Надо сказать, отсутствие детей может несколько облегчить несоответствие между формально-брачным состоянием и отсутствием брака. Дети делают брак требовательным. Но дело не в детях. Жена мужа должна не просто уважать (как он ее), а почитать -- и этим компенсировать недостаток того, что, при проведении линии "не по самой середине", осталось не на ее стороне. Разница между уважением и почитанием -- это и есть разница между тем, что у Павла можно считать демократическим и равноправным в требованиях к отношениям мужа и жены и тем, что с таким же основанием можно считать "мужским шовинизмом".
  **См. "Дождь" Моэма.
 
  цель всяких половых отношений, заметил: "Присмотритесь к обществу мужчин, чтобы что-нибудь понять в женщинах: оно никогда более не ищет женщин. Женщина начинает "мешать" мужчине; ее появление возбуждает скорее досаду, прерывая специально мужские темы; серьезного, тяжелодумного отношения к женщине почти нельзя более встретить". Что же случилось в тот период? То, что мужчина очень уж забежал вперед. Отношения мужчины и женщины, мужа и жены перестали быть отношениями учителя и ученицы ("женщина в церкви пусть молчит*, а спрашивает дома у мужа"), перестали быть "правильными" отношениями отца и дочери. Они стали отношениями... дедушки и внучки.
  Дедушка устал. Ему хочется отдохнуть, спокойно почитать в газете про Франко-Прусскую войну, про Гаагскую конференцию, или -- с очками на носу -- толстую книгу. Хочется посидеть, поговорить с другими старичками. Естественно, такое общество не ищет женщин. А внучка вертится около, лезет со своим целлюлитом**, шумит, дергает за рукав, хочет того, хочет другого, хочет так, хочет иначе... "Иди погуляй, внученька!" И внученька пошла и погуляла, удалось-таки отогнать. Пошла в садик, на травку, и тут же к ней через забор соскочил ее сверстник, Марк Волохов. То, что "бабушек" не существует (гордо и с упором называет себя женщиной***)****, а дедушка в
  ____________________
  *Какой наив! Не, не, пускать не можно, токо так! Религия в женской церкви так же ни при чем, как наука в женских курсах. И в монастырях им делать нечего. Кстати, читал недавно мемуары монахини-расстриги, проведшей в юности семь лет в католическом монастыре, и взбунтовавшейся наконец против обязательных молитв, запрета громко разговаривать и хлопать дверьми. После всех этих ужасов она поступила в Оксфордский университет -- в 69-м году! -- и с восторгом пишет о дружелюбии новых товарищей, о свободе одежды и нравов, а главное, о том, что с изобретением противозачаточных пилюль добрачный (pre-marital) (как будто такой есть) секс перестал быть грехом и опасным приключением, но среди всех этих радостным и головокружительных отличий не заметив одного маленького сходства -- того, что из монастыря с одним уставом она просто попала в другой, где так же не пахло семьей, отцовством, материнством... Это, кстати, именно то, что я имел в виду, пиша (или пишучи) про "истончившуюся семейную мораль" в связи с возможностью не рожать.
  **То есть "проблемой целлюлита".
  ***Гордость у женщины очень часто проявляется (если не является) через упрямство.
  ****Я, конечно, имею в виду "Обрыв". Хуже того, матерей тоже нет. Прасковья из "Бесов" , как помню, жаловалась на то, что "дочь ей не друг", да и Хохлакова из "Братьев". А уж про дружеские (подружеские) разборки
  самом деле выжил из ума -- ничему помочь не могло.
  Нет, не сразу и не так просто было вытолкнуть женщину на всеобщую панель сексуальной революции. Вспомните: "В наше время и в условиях нашей жизни девушки, слава богу, еще хранят целомудрие" -- и это в то время, когда их уже пихали и руками и ногами. Сначала был ведь "женский вопрос". Знаете, почему образованные и даже интеллигентные круги (заметьте!) с такой готовностью и удовольствием приняли женскую эмансипацию? Да потому что дедушку давно тянуло согласиться с тем, что девочка уже большая и может гулять одна. Здесь усилия облегчающегося (в смысле совести) дедушки совпали с интересами тех, кто вряд ли мог рассчитывать добыть себе негулящую.* Даже теперь сохраняются остатки этих стариковских побуждений, теперь, правда, не так от ума, как из притворного согласия с тем, чего нет сил или смелости изменить, а главное, из простого соображения, что чем больше у женщин прав, тем меньше у мужчин обязанностей.
 
 
 
 
 
  ________________________________________________________
  матерей, особенно разведенный матерей со взрослыми дочками нечего и говорить.
  Отец с сыном никогда не становятся в "дружеские" отношения, даже когда разделяют какие-то увлечения (пиво, рыбалка, столярное искусство), и меньше всего в отношении женщин. А женщины? Кем еще, как не подругами они могут быть, если психическое их развитие остановилось в подростковом возрасте. (Детское сознание, слегка окрашенное сексом -- вот что такое женщина.) Мужчина же в том возрасте, когда он мог бы стать другом отцу, имеет уже своего сына. Да и отказываться от столь долго складывавшихся отношений вряд ли ценно (новая, кажется, идея для повести).
  *Розанов справедливо пишет: "В этом отношении нет ничего любопытнее подробных данных из биографий корифеев движения той эпохи: Добролюбова, Писарева, Щелугнова и, вероятно, еще многих других. Кумиры своего времени, они не были кумирами близстоявших женщин. Решительно, женщины ничего не чувствовали к ним... В то же время этих именно людей мы наблюдаем величайшими хлопотунами около "женского вопроса". ...Женственное они понимают под углом той аномалии, которой были носителями. Они всегда дальше были от того, чтобы почувствовать себя в отношении к женщине покровителем, властелином, вообще мужем: скорее, они сами становились в отношении к ним "товарками", в положение подчиненности и с восхищением смотрели на мужественные дела подруг".
 
  Вторая половина 19-го и самое начало 20-го были очень интересным и притом еще безопасным периодом в истории. (Думаю, до чего-то подобного, новохристианского кое-кто доживет, хотя закончится, скорее всего так же, как тогда.) Единственный раз над разрозненными в обстоятельствах жизни (как бы распространенны они ни были) случаями "правильного отношения к женщинам" возник целый общественный класс, творческая, научная и политическая интеллигенция, состоящий из мужчин и превосходящий женский пол en masse, in toto, в совокупности*. Такого, действительно, никогда раньше не было, нет и теперь. Произошел полный отрыв культуры от интересов женщины**. Конечно, знаковые россыпи не могли остаться без своих старателей -- тех самых, о которых писал Бунин, без футуристов и желтых кофт... Но говорить об этом неинтересно. В конце концов, бледные ноги и черные квадраты вместе с металлическим роком и Освенцимом останутся лишь примерами массового хитротупопсихоза***. Интересно
  ____________________
  *Пожалуй, и фраза "мужчина -- сапог пара, но умнее и справедливее" объясняется чеховской средой. Я бы ее все-таки не сказал.
  **То есть отрыв культуры вместе с мужчинами; природа этому-то и помешала, главным образом (если писать Природа).
  ***Кстати, по поводу черного квадрата. Всегда почему-то забывают сказать, что рядом с квадратом висел и круг и крест и еще несколько разноцветных геометрических фигур, в том числе и тот же квадрат, только красный. Почему же говорят только о квадрате? Что за странное предпочтение?
  Для всех, кто говорит о гениальности этой картины -- о, конечно, не как художественного произведения, а как идеи абсолюта (того или иного) -- этот факт существования и других в этом роде -- кость в горле. И одновременно пробный камень для всех подобных ахов, не говоря уж для собственно абстрактной живописи. Нельзя же поклоняться "одному из" -- ни в эстетическом и художественном (об этом мы говорили достаточно), ни в интеллектуальном смысле,-- если поклонение может иметь что-то общее с интеллектом (мы собственно и хотим показать здесь, что нет). Что за абсолют в нескольких экземплярах? Значит, все ерунда, хулиганство художника,
 
  другое -- то, что тогдашний разрыв, что бы ни происходило в наше время, конечно, сохранился -- потому что "нельзя забыть, что знаешь то, что знаешь". Интересно, применительно к нашей теме, что этот чисто интеллектуальный отрыв оказался так густо окрашен половыми чувствами, причем не самого лучшего качества.
  Отношение той интеллигенции к женщине было самым оскорбительным, и если это не бросается в глаза, то лишь из-за интеллигентности выражений,-- или интеллигентного отсутствия выражений (можно кому угодно говорить самые дерзкие вещи, если "говорить без интонации"). Розанов ничуть не преувеличивал, что это отношение было как к "низшей и чуть-чуть непристойной вещи" (и все это с привкусом желчи, с изжогой от прогорклого идеала). Я вспомнил выражение Гурова из "Дамы с собачкой" -- "низшая раса", хотя он "не мог и дня обойтись без "низшей расы"", и хотел было попенять Чехову ни галантерейное отсутствие "строгой логики" (Свидригайлов): ведь можно любить огурцы и дня не обходиться без чая, и при этом не обязательно ставить их выше себя. Но я прочел это место из рассказа и, со стыдом за собственную самонадеянность, увидел, что Чехова ловить не на чем: он вовсе не протестует против определения "низшая раса", а только укоряет Гурова за неэтичность плевания в колодец. Весь же рассказ свелся к тому, что "мужчина и женщина -- два сапога пара" -- и это, без
  ________________________________________________________
  шутка, которую перестали понимать (стало хуже доходить, это точно), а если это и было с "идеей", то и во всех смыслах, и в расчете, бездарной -- как всегда это бывает с ними, с теми, кто любит "про запас", только тут бездарность публики все-таки превысила бездарность Малевича (сумела перешагнуть через оплошность круга). Да и если это была только шутка, то и тоже не очень: ибо хорошую шутку понимают как шутку или никак, а так, как ее поняли или сделали вид, что поняли, кажется, увлекло и этого "чудотворца". Кстати, вся эта история совершенно такая же, как восторги по поводу некоторых стихов (в том случае, когда к стихам, как и к картинам, пробуют относиться иначе, как к искусству). Патриотам, например, нравятся стихи "...И я пойму, склонясь в тоске/ Что все на свете только песня на украинском языке". Что они сказали бы, если бы узнали (и второе, тому, от кого), что слово "украинский" стоит там только потому, что подошло по размеру, а вначале было "на неизвестном языке". Впрочем, один из вариантов того, что они сказали бы, известен: то же самое, что сказал у Лема в "Кибериаде" один робот своему конструктору: что при создании его он был просто орудием высших сил,-- пример довольно логической (если не доходить до крайних точек) замены черного белым в негативе. (То есть творение становится творцом. То же самое, кстати, сделал Шопенгауэр, предположив, что будущий ребенок соединяет своих родителей)
 
  продолжения цитаты, было самое лестное, что Чехов сумел сказать женщине.
Можно предположить, что мужчина, отогнав от себя женщину и увидев, что из этого получается, начал клепать на нее для успокоения совести, довольно нелогично доказывая при этом, что она низшая раса сразу после того (а иногда и вперемежку), как доказывал, что она разумный и самостоятельный человек. Но это не соразмерное объяснение. В действительности, увидев интеллектуальную пропасть между собой и женщиной, мужчина в то же время испытал сильнейшую фрустрацию... в половом инстинкте*. Это, как вы понимаете, не шутки. Тут не только ругаться, тут и революцию с мировой войной можно затеять или, по крайней мере, с аппетитом принять в них участие**. Природа, как всегда (и как заметил Шопенгауэр), преследуя свои цели, подставляет человеку ложные желания. Истинная (эксклюзивная) цель всех социальных пертурбаций и, как видим, единственная эффективно достигнутая цель была устранить источник чрезмерного и принудительно ускоренного развития мозга -- патриархальную семью***, включая "дедушкины бакенбарды" (и отчасти "бабушкин сундук"), даже путем уничтожения их вместе с дедушкой. Могу даже сказать, почему было именно две мировые войны с интервалом именно в одно поколение: нужно было уничтожить дедушек, помнивших своих дедушек****.
  ____________________
  *Впрочем, не столь сильную, "жесточайшую" как теперь (только подавленную) -- в обеих составляющих (вторичных, совокупно, как все вторичные, со знаком) инстинкта: ни иметь одну женщину, ни любить одну женщину. (А если им не дали удовлетворить инстинкт, то чего вы от них хотите? какое честолюбие хотят возбудить в них те же женщины? -- они слабы, психически подорваны...)
  **Или, чему не помешает "неспособность защитить свой дом", напасть на какую-нибудь беззащитную страну в американском стиле, с бомбежками с высоты пятнадцать километров, зная что тебя там никто не достанет, так же, как манекен не даст сдачи; "выйдя из угнетения, низкая натура сама гнетет" (Фома Опискин). Вроде нашей зафрустрированной (то есть воспитанной в поколениях) дедовщины, все это "комический повтор" мировых трагедий.
  ***Можно не согласиться с этим утверждением, счесть его преувеличением. Но это сейчас так кажется, когда все уже произошло и кажется натуральным. Если же я прав, судите сами, какова была сила, если ее понадобилось ломать такой силой. Какова была естественность этой "мужской прихоти", если понадобились такие дикие средства.
  ****То есть уничтожить воспитание, разорвать передачу, которые в настоящем виде возможны только в патриархальной семье.
 
  И, кстати, должно быть ясно, почему результаты* двух войн мы увидели тоже через поколение, в 60-х. Какое-то смутное понимание все-таки было, когда говорили о "послевоенном (как раньше, в двадцатых, о потерянном, а тогда следовало бы говорить о потерявшемся) поколении", но то, что оно выбрало свободную любовь -- это, конечно, смешно**. Зато теперь можно спать спокойно: третьей мировой (по крайней мере внутри цивилизованного мира) не будет***. (Вовсе не A-bomb, a Sex-bomb была сдерживающим
  ____________________
  *Хотя не только результаты войн (то есть, проще говоря, количество убитых, и даже моральные последствия для выживших), но и процесс войны угнетает умственную производительную деятельность человечества. Сами эти темные периоды, когда "музы молчат", тоже не надо сбрасывать со счета. (А технологические достижения и напряжения, которыми рекламируют войны как двигатель прогресса -- все это пшик, о чем написал еще Толстой в 1905 г., в Японскую.)
  **Как раз большие количества дают возможность говорить о какой-то закономерности в свободе выбора "орел-решка".
  ***Казалось бы, в послевоенном поколении мальчиков и девочек было поровну, и нормальные брачные отношения могли бы восстановиться. Но во-первых, произошел возрастной сдвиг мужа и жены, или, если угодно, нормальный возрастной сдвиг устранился: мужчин, которые женились бы, будучи лет на 10 - 15 старше невесты, оказалось слишком мало (даже если бы они все так поступали -- а кое-какие тенденции были),-- слишком мало, чтобы составить мировоззренческую конкуренцию (или отбиться от конкуренции) молодежи, родившейся перед самой войной, то есть с половины тридцатых (тут фильм "Два Федора" вспоминается). Кроме того, первые послевоенные мужья сами были безотцовщиной: уже у тридцатилетнего фронтовика в 45-м отца могли -- очень даже могли -- убить в 15-м. И дальше (от 30-ти лет) идет широкая полоса, включая все возрасты, которые были призывными к началу Первой Мировой. А там ведь и гражданская, и испанская, и испанка (ради сплошной зачистки поколения можно было и женщин подгрести немного; в равной ли пропорции?) Вот на каком субстрате ужаса и крови паразитирует до сих пор эмансипация, и вот в чем должно (и будет) выражаться преодоление последствий войны. Но главное (то, что было во- вторых, и главная побудительная мысль, идея сноски, а она всегда есть, особенно у постфактумной) -- это замечание, что первое послевоенное поколение невест (дочек убитых во Вторую мировую отцов) получило все-таки от матерей, то есть сохранили добрачное целомудрие. И все это -- да не обидится никто!-- мне трудно назвать иначе, чем экспериментом (потому что тут есть вся научная психология) -- экспериментом, показывающим и цену и характер женского воспитательного
 
  фактором. Не в гонке ли этих вооружений кое-кто видит мирную политику?)
  Но мы ушли от благословенного 19-го века. Его мужчин образованного в чем бы то ни было класса (и даже подтягивавшегося полуобразованного) взгляд на женщину был один и тот же,-- разве что гусары держались. Но поскольку наше сочинение хотя бы по своей форме тоже, как-никак, литература, то мы больше о ней. В художественной литературе той эпохи, во всяком случае хорошей, читаемой до сих пор, уважения к женщине совсем нет. Вместо него что-то горестно-презрительное, в лучшем случае гуманистическая жалость с оттенком брезгливого любопытства ("в результате не про то", как мы писали где-то вначале).
  Редкая безжизненность редких положительных героинь. Количество низких, овратительных женских персонажей в тех повестях и романах и абсолютно и в соотношении с мужскими настолько велика, что мы даже потеряли чувствительность к этой дикой ситуации. Между тем, как ни крути, эта очернительская литература была и остается высшим художественным уровнем. Это надо осмыслить, равно как и то, что благодаря силе своего воздействия она продолжает задавать тон в воспитании: мужчин к себе и к женщинам, женщин к себе (что особо важно) и к мужчинам. Это весьма и весьма печально. Как бы мы ни стенали и не хоронили искусство, сколько бы убедительности мир ни придавал этим похоронам, все-таки путь наш -- туда, и рано или поздно нам придется перейти за некогда оставленные рубежи. И значит, мы рискуем столкнуться с тем же препятствием. Значит, нам нужно понять, чего не поняли тогда.
  Цинизм в отношении к женщине на переломе веков -- явление мировой культуры, причем явление универсальное, снова из разных субъективных побуждений, но объективно сведшее усилия реалистов и декадентов к одному результату, с некоторыми только национальными оттенками. Если в декадентщине пальма первенства принадлежит французам, то в реализме
  ________________________________________________________
  влияния, подтверждающим, что культура -- это то, что передается и нарастает от поколения к поколению по мужской линии ("Авраам родил Исаака..." и т. д. "от Луки"). Ну вот, женился (скажем, в 60-м) на "невесте-девушке" такой парень, воспитанный, кстати, такой же матерью -- и что? Женщина -- это просто инерционный фактор на одно поколение, на свое собственное. Что бы ни происходило в культуре, в цивилизации, вообще в человечестве, какое бы не произошло падение, женщина не вытянет, потому что она вообще не тянет. "Девушки -- блюдущая свою чистоту половина рода человеческого", писал Розанов. Но сама ли она блюла? Она -- нуль... Нет, лучше скажу по-другому: мужчина -- фаза переменного тока, а женщина -- земля. Так все это и должно работать.
 
  именно мы отличились особой виртуозностью. Реализм более связан с такой реальностью, как язык, а русский язык -- замечали ль вы?-- не только по словарю (я не о мате -- это не язык), но, что особенно поражает и наводит на размышления, по грамматике своей удивительно циничный, ехидный язык. Всепроникающие и клеящиеся к чему угодно уменьшительные суффиксы, частицы и префиксы, факториальная комбинационность фразы... Причем все это не тупой сленг на задворках,-- это стержневой, основной язык. Другого такого в Европе нет. Словом, "выражается сильно российский народ". И если из Парижа Достоевский вынес тамошнее мнение, что "русский скептик и насмешник", то русский язык этому много способствовал. Правда, скептицизм вовсе не мешает русскому быть дураком (помимо излишнего танатоса), но это уже другой вопрос. Даже если ум и есть, то "чтобы умно поступать -- одного ума мало", и кажется, это тоже вполне русское замечание.
 
 
 
  Это правда, что без настоящего знания русского языка русского человека понять невозможно (это и так-то непросто). Думаю, что для Моэма, который начал учить русский, но не хватило энтузиазма юности, оказалось большим парадоксом, что ехал он в Россию, как в "страну святых чудес", страну великой (современной!) культуры ("Подведение итогов"), но уже через три месяца получил revoltion от нашей revolution, февральской и октябрьской, то есть "сделался больным и от России и от русских". А никакого парадокса нет. Судьба русского народа -- это пеня, и весь его характер -- в малопочтенном увиливании от уплаты по счету, о котором соотечественник Моэма, забытый поэт 17-го века (забытый, собственно, мной, потому что не помню, откуда взял эти сразу наизусть оставшиеся две строки), сказал:
  (то есть "Красота спасет мир").
  Оправдывая свою лень в изучении русского, Моэм говорил, что чужой язык в совершенстве выучить все равно невозможно, что полиглоты не умнее других и что, в конце концов, важны не слова, а их смысл. В том-то и дело! Если бы он понимал, насколько он не получает смысла, пользуясь переводами с русского, насколько это другой, искаженный смысл. Кажется, он действительно мог этого не понимать: у него (там же) есть забавная идея, что можно изучить иностранный язык, читая параллельно оригинал романа и его перевод, и он даже удивлялся, что этот метод не используется, вместо того, чтобы "мучительно рыться в словарях и учебниках грамматики". (Это "мучительно" напомнило мне оценку, которую кто-то дал Шкловскому (тому
  самому, что "синее-зеленое"), в ответ на его простодушное признание, что он не то, что любил представлять, какой будет его книга (как писатель Ваня в "Униженных и оскорбленных"), а всегда мечтал, чтобы его книга была уже написана: "Не писатель". Ну, Моэм-то как раз был писатель, но, может быть, в самом деле не лингвист.).
  А вот Хемингуэй -- тот понимал важность перевода и, рассказывая о своем парижском периоде, утверждал, что несколько лет читал только русскую литературу, но не мог оценить Достоевского, пока не прочел переводов Констанции Гарнет. О, если бы он только знал, что такое ее переводы!* Я признаю, что во многих случаях нельзя перевести лучше, чем удовлетворительно, но верно и то, что нигде, как в переводе, не проявляется яснее, что наглость -- это родная сестра тупости.
  Или, в более мягком варианте, нахальство спутник бездарности. Вот, например, в "Доме с мезонином" художник, пройдя мимо двух незнакомых девушек, возвращался домой, словно увидел хороший сон. Зачем слово "хороший" переводить словом "восхитительный" (delightful)? Если не годится слово good, то есть простое, свободное от посторонних оттенков и вполне точное здесь слово pleasant, приятный. Это, повторяю, еще не самый вопиющий случай, может быть, и не бросающийся в глаза, но парочки таких вполне достаточно, чтобы огрубить, поломать тон рассказа. Русский читатель может и пропустить такие мелочи (без "придирок", как это может показаться). Никакой перевод не убедит его в том, что Чехов написал что-то другое, чем он написал на самом деле. А что делать бедному английскому мальчику?
  Да и не мальчику. Позвольте, господа, в рассказе "Случай" Ваня "следит за движениями котенка и тычет ему в мордочку то карандашом, то спичкой". "Тычет в мордочку" Гарнет перевела как впихивает (буквально: thrust) карандаш в его "маленький рот" (интересно, какой еще рот может быть у новорожденного котенка: вот они, уменьшительные суффиксы**). Представьте, мальчик (и уже, получается, в засаде, а не с научным любопытством) следит за движениями котенка и, улучив подходящий момент, впи... (нет, не могу...) в "little mouth". Неудивительно, что автор предисловия к сборнику решил, что это рассказ о детской жестокости и
  ____________________
  *Надо же, по странной ноосферной адгезии, не успел я заговорить об этом, как в комментарии к "Пнину" нахожу, что "Набоков резко отрицательно относился к переводам Гарнет". Впрочем, никаких подробностей это мнения Набокова я не знаю.
  **Кстати, есть ведь они и в английском: "--ish" и особенно "--let", но почти нет их употребления, то есть англичане не хотят цеплять их к чему попало. Это подтверждает, что сначала дух народа (та самая "comfortable weakness of the whole English democracy", after Chesterton), потом -- его язык.
 
  вывел из этого целый психоанализ, едва не назвав Чехова предшественником Фрейда. Удивительна "наглость наивности" по выражению Достоевского, с которой человек (американский "профессор литературы" из какого-то зачуханного пнинского ун-та со сборником стихов и каким-то эссе в послужном списке) пишет статью на основании перевода, не зная языка оригинала. И это в новом, академическом, по виду, издании, с золотым тиснением на коленкоровом переплете, с шелковой закладочкой, в 250-томном собрании, которое благотворительно распространено в 4500 государственных школах Великобритании (вот их сколько, оказывается).
  Эта самонадеянность напомнила русского школьника из "Братьев Карамазовых" , который на другой день вернул карту звездного неба исправленной. Но тот, видимо, хоть с оригиналом справлялся. А то я недавно в "National Geographic" читал статью о русских лесных пожарных, которые (пошутили?) "обматывают ноги полотенцами, потому что сапоги из искусственной кожи (кирза) им не по размеру -- плохое материальное обеспечение". Догадались, что это такое? Портянки.
  Вообще, есть вещи, которые мне непонятны и даже страшноваты, точь-в-точь как швейцары и капельдинеры для Николая Степановича из "Скучной истории" (ему было непонятно, отчего они так величавы) или провизоры из "В аптеке", которые "продавали мазь для ращения волос, но говорили по-немецки, писали по-латыни и корчили из себя что-то средневековое", в общем, сапиентологи. Для меня в этом роде самая большая энигма -- это общественный позыв некоторой группы лиц, точнее, сочетание этого позыва с данными именно, вполне определенными психологическими характеристиками. Какой, например, естественный отбор, какой непреоборимый зуд мог привести к тому, что придумывают названия, пишут вывески, составляют инструкции и объявления в публичных местах именно те люди, которые это так делают.
  Нет, я, конечно, знаю, почему их тянет к такому самовыражению, и даже писал кое-что об этом. Кое-что и об эволюции можно сказать. Не одни ведь "совы" и "жаворонки" есть на белом свете. С "совами" все довольно ясно. Первобытному человеческому стаду или племени нужны были ночные караульные и со временем эта специализация закрепилась генетически (чему способствовало и то, что по ночам мужчины-совы могли беседовать именно с совами-женщинами). Разумеется, это всегда был дискриминированный класс: во-первых, по меньшинству, потому что много их и не нужно, ну и потому, что спать им приходится, когда племя работает, а общественность это раздражает: племя же их не видело, когда спало. Да и что это за работа -- не спать? Тут не вспотеешь. Впоследствии из сов образовался класс сочинителей, философов -- а чем им было заняться, как ни воображать, когда временами что-то мерещится, но все вокруг тихо, темно и никто не мешает
  (поэтому совиность у творческой интеллигенции благополучно сохранилась -- ночь она ведь ночь и 200000 лет спустя). Научной интеллигенции много и среди сов (особенно теоретиков) и среди жаворонков, которые на собственной шкуре (интересное сочетание) познавали законы природы и учились облегчать себе жизнь. Главная масса жаворонков -- это, конечно, честные труженики, торговцы или обычные утомительные бизибоди, часто с наставнической жилкой, хлопотуны, как определял рано встающих людей и каковым старичком видел себя, "если доживу", Чехов (у него, кажется, был какой-то беспорядок в этом смысле). Но ведь это еще не все! Ведь часовые нужны были и днем. Догадываетесь, кто из них получился? Начальники и чиновники! И отношение к ним со стороны рядовых соплеменников было не то что к лодырю-сове, дрыхнущему под кустом. Он стоит и посматривает -- непонятный, важный, точно капельдинер. И будь он точно капельдинером, работай по специальности на проходной, или хоть не выбившемся в бригадиры трактористом, наследственный ген определяется так же четко, как у совы: любимое его занятие -- наблюдать за работой других. Загляните в глаза самого энергичного руководителя, и вы увидите в них обрывки снов, которыми грезят наяву дневные совы.
  Можно, повторяю, можно об этом узнать кое-что, можно подтащить это кое-что к самой границе разумной области, но понять все-таки трудно. (Хотя Николай-то Степанович смог бы -- недаром он испытывал страх перед капельдинерами лично. Ах, вот оно что: он же вставал ни свет ни заря!) Как это все время так получается, что в нашем демократическом обществе не судьба даже, а доля людей зависит от тех, кто не способен даже правильно расставлять ударения в словах. Это что, специальная квалификация такая? Может, стоит поупражняться? Хотя... может быть, они и совершенно правильно говорят на своем родном языке, "которому трудно подобрать название", странно только, что язык этот часто меняет свою грамматику на протяжении одной фразы, почти как одна знакомая мне начальница, которая если скажет в трубку "Аллё", то потом тут же непременно "Алло", и наоборот. Сплошь и рядом употребляют лишние отрицания или не употребляют необходимых, придавая сказанному анекдотически противоположное значение. А что у них в это время в голове? Что-то стихийное, первобытное, иначе не скажешь. (Я не считаю, что человек думает словами, но порядок слов несомненно отражает порядок мышления.) И когда, скажите на милость, они научатся правильно называть год, в котором живут? И двутысяче четвертый, и двухтысяч четвертый, и даже двутысячно четвертый. Я думал сначала, это с непривычки, но потом понял,
  что это, как полученное в наследство от Брежнева "в этой связи"*, навсегда или, по меньшей мере, на сто лет.
  Такое впечатление, что они не только книг не читают, но и ящик не смотрят. Там, если оставить в стороне бесконечные "Э-э-э-э-э-э-э-э..." и ту же "в этой связи", корреспонденты и дикторы слова, по крайней мере, произносят и даже фразы строят довольно правильно. Зато когда доходят до информации, которую они как будто и должны давать, то тут хоть караул кричи. Сразу вспоминается Фома Фомич, "чье грязное невежество не могло, конечно, служить помехой его литературной карьере". Неправильное употребление иностранных слов русского языка, специальные термины, подхваченные, как скоротечная простуда и так же некстати вычихнутые. Не дай бог числа! Тут вообще 50 на 50. Нули целыми стаями перепархивают туда-сюда. Кажется -- да что кажется! -- они вообще не представляют себе значение цифр, то есть не связывают эти цифры с природой того, количество чего они обозначают (вот кто поистине вывел количество за скобки). И как бы деловито они, с карандашом в руке, не шуршали бумагами перед тем, как нехотя отвлечься на телекамеру для выпуска новостей, они этих бумаг никогда не читают**. И если слова "миллион" и "миллиард" (я не верю, что им пишут цифрами) можно в спешке перепутать, то пропавшее слово "тысяч" наверняка так и не появилось перед ними на электронной шпаргалке, по которой они так "незаметно" водят глазами***.
  ____________________
  *Это выражение (в таком значении) промелькнуло где-то еще у Щедрина, кажется, но унаследовали его все-таки от Брежнева. А от Горбачева -- "другой альтернативы нет" (без первой альтернативы -- так потом для них и не было).
  **Они только "озвучивают". Одна дикторша (в этом отличие от ведущего?) два раза извинялась, чтобы с третьего раза, с придыхом исполненного долга, прочитать слово с опечаткой.
  ***Например, "цена на природный газ сорок девять долларов за кубометр" -- ну ведь можно же представить, что газ не может столько стоить. Ну ладно, это может быть просто апечаткой, так же, как то, что пожар на химическом заводе был виден с расстояния 50 метров. Но вот сообщение, что в Париже за два часа выпало полметра дождя. Тут я сразу не понял, откуда взялись эти полметра. Опичаткой чего они могли быть? Потом понял, что и тут не без цифры 50. Выпало 50 миллиметров осадков, но кому-то показалось, что это опечатка, что этого мало. Исправили на сантиметров. А потом еще кто-то вычислил, что 50 сантиметров -- это полметра, что звучит, конечно, интереснее. Так же в один день пришлось услышать, что космическая станция летает на высоте 65 километров (что вообще необъяснимо), и -- на высоте 3600 километров (что понятнее). Интересно, исправляются ли вообще когда-нибудь такие ошибки, или это всегда
  Интеллигентная, вроде бы, женщина, врач (может, врет) и общественная хлопотунья пишет объявление, в котором несколько раз употребляет слово "вашы" -- вы сразу поняли, читатель, что это такое? -- причем в таком интересном сочетании, как "вашы сертификаты". А буква "ы", которую Аверченко оставил в подарок одесситам, напомнило мне вывеску на одесском же базаре "Жывая рыба" (жаль, что не риба) -- но это уж ладно, это базар, что-то прямо из города Глупова.
  Однако, не будем отвлекаться от теории перевода (есть и такая наука). Хочу -- если это еще нужно -- сказать, что в языке я допускаю любую смелость перевода. Скажу больше: я не вижу, почему русский перевод не может дать русскому читателю больше, чем английский оригинал английскому (хотя в поэзии это, конечно, маловероятно, пока речь идет о переводе). В "Алмазной горе" Фицджеральда рассказчик и две сестры, потерявшие несметные сокровища, уходят с места катастрофы. По пути они делают привал. Одна из сестер, разостлав салфетку, говорит: посмотрите, как все аппетитно выглядит на свежем воздухе. "И с этими словами,-- поддразнивает ее сестра тоном комментатора,-- Жасмина вступает в средний класс". "Ай-ай-ай!-- перевел А. Муравьев,-- наша Жасмина совсем буржуазка". Это, конечно, не то, что написал Фиц.* Это, если хотите, даже и неточно, но все охотно прощается за этот шаг в сторону свободы, без которой нет творчества и нет литературы. Вообще, с хорошим переводом, как с честью: что он такое -- мы не знаем, но плохой виден сразу.
  Еще пример. В рассказе "Душечка" написано: "За этого чужого ей мальчика, за его ямочки на щеках, за картуз, она отдала бы всю свою жизнь, отдала бы с радостью, со слезами умиления. Почему? А кто ж его знает -- почему?" Вот это последнее "А кто ж его знает -- почему" Гарнет перевела
  ________________________________________________________
  испорченный телефон (вроде того, как указывать на чертежах размер к размеру). Мы ведь говорим только о цифрах, а компетенция вообще? (В Тбилиси в Буша бросили "ручной гранатой РПГ", и эту информацию сообщили по всем телеканалам, радиостанциям и газетам -- эту без малейших изменений.)
  Вот еще одно, свежайшее добавление в коллекцию специфического (мягко выражаясь, гротескного) юмора: диаметр нефтепровода 800 метров. (Снова-таки, может быть, оговорка, но ведь могла же она поправиться, если заметила (то есть, если бы они думали, что говорят), что сказала явную глупость -- ведь иногда они это делают, правда, только при ошибках в произнесении слова.) Даже сложно вообразить, что может быть "измерено" следующим
  *"-- There! Don't they look tempting? I always think that food tasted better outdoors.
  -- With that remark Jasmine enter the middle class."
 
  дословно*, нейтрально, и слава богу. Но есть и такой перевод (не помню, чей): "Ah, indeed, why?", то есть почти (в переводе всегда почти) "Ах, в самом деле, почему?" И это лучше. И те, кто не пытался заниматься литературным переводом, могут поверить, что дойти до этого простого "Ah" (и решиться на него) было совсем непросто. Ведь где взять в английском языке такое "его" и это "ж".
  И конечно, на фоне всех этих тонких спиритуалистических мучений вдруг как обухом по голове нечто необъяснимое. Того же Степана Николаевича взрослая дочь целует в висок и он отворачивается, как будто его ужалила оса. В переводе Гарнет она его целует в лоб. Но разве это одно и то же? Если да, то на кой черт писать "лоб", если написано "висок", а если нет, то... мягко выражаясь, такой свободы переводчика я не допускаю. Тогда бери стило и сочиняй сам.
  В висок я любую бабу поцелую, а с чего я ее буду в лоб-то целовать? Это ведь не отец целует дочь, а дочь отца -- последний раз, что ли? И отвернуться от поцелуя в висок -- это не то, что от поцелуя в лоб, то есть от лица. И в том, как оса жалит в висок, есть что-то ивазивно-суицидальное, а не комическое, как в лобовом укусе. Хотел бы я увидеть как Гарнет отворачивается от укуса в лоб; в крайнем случае покажите мне, как старик отпрянет от поцелуя дочери. И главное ведь, что вся эта ерунда совершенно не нужна, ничем не вынуждена. И совершенно бездарна: да если бы она ему руку поцеловала, я б, кто ж его знает, может, и простил такую наглость.
  (И так уж надоели все эти фокусы, что лучшими кажутся -- и оказываются -- самые дословные переводы. Например, перевод "Братьев Карамазовых" 1990-го года, получивший даже премию Пен-клуба -- это просто перевод максимально точный, тщательный до утрирования. Так, все (ну, почти все) уменьшительно-ласкательные суффиксы, даже там, где они не принципиальны (монашек, зернышко, слободка, голосок), переведены словом little. При этом мамка, маменька и мамаша -- все mamma. А куда денешься? Зато соблюдены все абзацы, не пропущено ни одно предложение и, благодаря весьма полезному присутствию русской сопереводчицы**, ошибок
  ____________________
  *А вот fufuneral из телеграммы, хотя и просто, но хорошо переводит "хохороны" (то есть похороны). Интересно, какие еще есть варианты?
  **Richard Pevear and Larissa Volokhonsky. Их же перевод "Бесов" еще лучше, мне кажется. По памяти я нашел только две ошибки. Первая: "Плохой ты актер, пусть княгиня пришлет кого-нибудь почище тебя" так и переведено почище. А вторая, видимо по непривычке к родам существительных (в английском нет различения по полам даже в таких словах, как друг -- подруга, дурак -- дура; да что вообще можно ожидать от людей, которые пишут "оне", а читают "ван"), местоимение "ее" отнесено к женщине, "судя
 
  (на фоне, конечно) почти нет. Хотя какой же перевод... это -- как собака без блох: "-- Вам бы не пить/ -- Правда твоя, раздражает, а спокою не дает" переведена, как будто правда раздражает, а не коньяк. ("True enough: the truth hurts, but there it is". Особенно трогательно это there it is -- дескать, возьмите, что получилось*.) Или: мальчик говорит "Это я ему палец укусил", а перевели "It was his finger I bit today", то есть переставили ударение с "палец" на "ему" и получилось, будто мальчик, придя домой, тут же похвастался, что кого-то (неизвестно кого) укусил. Семейка Адамсов. Ну... еще пара мелких ляпов. Зато, допустим, "sudden itch" -- "приспичило" (приспитчило). Этого хватит на полдня хорошего настроения, но кто ж это заметит?
  Как видим, делают все-таки переводы, и неплохие. И конечно, о Гарнет давно бы пора забыть, но ведь все продолжают и продолжают печатать ее мусор. Поэтому и мы продолжаем.)
  Иван Чепраков, персонаж "Моей жизни" приходил домой пьяный и кричал, глядя в зеркало: "Здравствуй, Иван Чепраков!" И это было совершенно в духе характера, который из озорства бегал по деревне нагишом, а также ел мух и говорил, что они кисленькие. Так на кой же черт, повторяю, было переводить, что он говорил "Здравствуй, Иван Чепраков", если написано, что кричал. И такого добра -- греби лопатой. В той же "Моей жизни" инженер презрительно говорит "Вы умеете только писать. Все вы писатели". Она переводит: "Все вы клерки". Ну почему?...
  В уже цитированном отрывке из "Поцелуя" герой пытается представить себе образ любимой, который "ускользал от его воображения, как ртуть из-под пальца. "Ртуть из-под пальца" она перевела как "ртуть между пальцами". Почему же не дословно, from under finger? Во-первых, когда что-то (вода) уходит между пальцами -- это устойчивая и совсем другая метафора, а во-
  ________________________________________________________
  по ее характеру", в то время, как речь идет о записке ее. Зато каламбур Степана Трофимовича вышел еще удачнее, чем у Достоевского (может быть, он и не должен был быть особенно удачным, но тут, в этом жанре, в каламбуре то есть, острословие само по себе ценно, пусть даже переводчика): "участок -- частный случай" и "station -- stationary". И вот, кстати, единственный известный мне случай, когда стихи выиграли от перевода -- в "Brothers Karamazov", но это вышло хуже, потому что переводился заведомый "doggerel" -- сочинение карьериста-семинариста "На больную ножку своего предмета". В общем же случае я совершенно согласен с преподобным доктором Пересом.
  *В этих случаях действительно, особенно посложнее, когда по нескольку придатоточных и сильно закручена психология, разные красивости и пр, всегда остается чувство неуверенности. Так что в невинность халтуры верить не стоит.
 
  вторых, сразу представляешь себе эту анекдотическую горсть ртути: откуда она взялась*, откуда этот сумасшедший черпает ее горстями? Или он процеживает ее между двумя пальцами? В-третьих, ртуть между пальцами на потечет -- она потому и ускользает от пальца. В-четвертых (если серьезно), где ощущение сосредоточенного старания и даже повторяемости неудачи, именно когда кажется, что вот почти получилось? Все пошло прахом. Что она-то хотела выразить? Нелепый вопрос, совершенно тот же, как "что именно хотела изучать на Курсах которая-нибудь из этих женщин?"
  Там же, штабс-капитану Рябовичу "давно известно, почему рядом с офицером едет фейерверкер и почему он называется уносным -- и ему это неинтересно". В переводе это звучит так: "почему бомбардир называется бомбардиром". Откровеннейшая халтура. Об это споткнешься, даже никогда не читав Чехова по-русски. Но как же без этого, если Гарнет перевела всю русскую классику, на чтение которой (то есть ее же переводов) Хэм, дурачок, потратил несколько лет. Плюс Герцена в придачу. Ну да и времени у нее было немало. Ведь она тоже была служительницей (из аннотации: "distinguished translator responsible (хорошо сказано) for introducing many of the great Russian classics to English readers") и родилась и умерла чуть ли не в один год с Марией Павловной**.
  То, что во многих случаях правильно перевести было бы легче, чем так, как это сделано, не оставляет сомнений в том, что мы имеем дело с простой бездарностью, и наводит на мысль, которая по "прилагаемости своей мерки" и по "праву каждого судить в искусстве" остается обычно совершенно незаметной: талантливому писателю нужен столь же талантливый читатель. Голосованием тут ничего не решается, даже когда оно в пользу талантливого писателя. Настоящее голосование -- оно в изумительной ничтожности моральной действенности искусства.
  Непонимание еще как-то понятно у иностранного читателя -- хотя и не очень, потому что когда непонятно, это всегда понятно. Но, конечно, не для переводов (если уж не для переводчиков). То есть непростительно.
  Вот, кстати: кто-кто, а уж переводчик должен лучше всех понимать, что человек не думает словами, потому что в каждом языке слово выражает свой комплекс понятий (а сколько юмора пропадает в переводе из-за этого!). Да на основании того, какие слова точнее переводятся***, можно и то приблизиться к идее Игры. Жаль, что это сейчас не у места. А вот лучше
  ____________________
  *Кажется, она есть и в Фаусте, хотя я не уверен. Гарнет могла ее взять еще откуда-то, но перевода это никак не оправдывает.
  **Вот, уточнил: 1862--1946 и 1863--1957.
  ***Хочу быть точно понятым: переводить надо сначала все-таки слова. Это можно объяснить функцией знака в нашей системе.
 
  скажите, как перевести название "Дорогие уроки" (рассказ Чехова). И простое слово "дорогие", да не переводится*. Так что переводчик знает и то, что выбора-то нет, а есть избирательность, и что перевод либо есть либо его нет -- и это еще яснее, чем в оригинальном, первоначальном творчестве.
  Конечно, не все и русские умеют читать. Особенно в экранизациях (тоже, в каком-то смысле, переводах: артист (то есть актер, а не артист) -- переводчик, а переводчик -- актер, то есть средство выражения). Встречаются такие перлы (ед. число "перло") даже в хороших экранизациях, а их не больше 15%. Допустим, в 6-серийном "Подростке" Татьяна Павловна,
  ____________________
  *То есть нет слова, соединяющего в себе дорого стоящее и дорого купленное. Это, кстати, скорее исключение (правило -- упомянутое sensible), потому что русские прилагательные прилагаются очень выборочно, к очень определенному кругу явлений, состояний,-- иначе диссонанс или просто невозможность, побочные впечатления, патетичность или насмешливость или пошлость. В этом трудность описательного русского, помимо слишком большой свободы в конструировании фразы (хотя вообще-то я говорю о трудности перевода, точнее, даже, о трудозатратности перевода (пример тут как раз Братья Карамазовы -- то есть переводи как можно старательнее и получится наилучший вариант). В этом смысле интересен опыт Набокова, который не просто переводил в обе стороны, а себя переводил и временами делал скудные признания, что кое-чего ехидный, но целомудренный русский язык не позволяет (так, "зачарованный грот" Бальмонта или Брюсова (то есть выражение кого-то из них, конечно -- забыл кого именно,-- а не сам "грот") Бунин назвал "на редкость скверным". Как бы он назвал набоковские "pearls of surprise"?). Поэтому и говорит Набоков про эротику в своих русских, но особенно английских романах: "My teens (почему же только teens, а не pre-teens?)... could have yielded, and in fact did yield, quite a number of erotic passages scattered like rotting plums and brown pears throughout an aging novelist's books" -- "Look at the harlequin"). А зеркальный пример "Дорогих уроков" (по поводу которого и я начал сноску) -- это "Наш взаимный друг" Диккенса: потому что mutual ("Our mutual friend") означает именно взаимный или reciprocal, как потешался Честертон; а common, "общий друг", не свободен ненужных ассоциаций. Но ведь ничего, сошло как-то! У нас такое не сходит. (И этот пример ничуть не ухудшает то, что выражение "mutual friend" придумал одни из деликатных, но малограмотных героев романа. А Честертон его не читал, потому что приписал неграмотность самому Диккенсу, да еще признался в злорадстве по этому поводу ("I dwell with gloomy pleasure on this mistake"): "It is the old democratic and even uneducated Dickens who is writing here (in this novel). The very title is illiterate. Any priggish pupil teacher could tell Dickens that there is no such phrase in English..., etc.")
 
  когда Макар начал плакати о своих детских обидах, сказала "Смотри, ты!", сказала это тоном базарной торговки (без запятой) -- дескать, какой выискался. Неужели Достоевскому нужно было прибегать к театральным ремаркам, чтобы режиссер и актриса (да читала ли она роман, а не только сценарий), чтобы хоть кто-то из всего их творческого коллектива понял, что она сказала это угрожающе-предупредительным тоном, с ударением на "ты"? Да, как вспоминаю, Достоевский так, кажется и написал, что в голосе подозрительной Т. П. была угроза: "Уж не вздумал ли начать?"
  И как они любят пополнять недостатки гения! Кажется, в многоречивом Достоевском можно набрать диалогов на кино? Нет, мало. Я не говорю о нашем великом режиссере, сделавшим форшмак из повестей, пьес и рассказов Чехова -- это уж отдельное удовольствие для зрителя, распознавать хирургические останки, я про "от себя". Эти не согласны "благородно страдать оттого, что мысль не пошла в слова,-- по выражению Версилова из того же романа.-- Про запас, это они любят."* В том же фильме тот же Версилов, что ли, говорит, что "в наше время молодежь перегорает в фантастических мечтах (это из "Преступления и наказания", но смысл тот же), а кутит лишь посредственность. Этого "кутит" в очевидном и повторяющемся у Достоевского значении "наслаждается жизнью" режиссеру показалось мало. В кино Версилов говорит "Пьет и кутит". Это ли не юдоль скорби!
  А в совсем свежем сериале (что само по себе бессмысленно)** "Идиот" Настасья Филипповна говорит именно теми словами, которыми Рогожин передает их диалог. Сам же Рогожин торгует ее вначале за восемнадцать тысяч не потому, что это все наличные, которые у него в тот момент были, а, наверное, в результате очень точной и любопытной оценки ее достоинств. Странно только, что он потом так резко увеличил сумму, сразу на двадцать две тысячи, которые, у него, оказывается, тоже лежали в кармане. Да как он их на стол вывалил! Видимо, режиссер решил, что восклицанием "Все на стол!" Рогожин прокомментировал свои действия. Хотя... боюсь, он решил, что так будет лучше. Подобные замечания никак нельзя опровергнуть тем, что "кино -- это самостоятельный вид искусства". Можно сокращать, можно менять пропорции и даже интонацию, если захотелось пошалить или выпендриться, нельзя только менять и особенно добавлять что-то в
  ____________________
  *В фильме по чеховской "Драме на охоте" графа одели в армяк и посадили на козлы потому что Чехов написал, что он сидит "на извозчике". А дублирование иностранных фильмов!..
  **Количество серий не переходит в качество сериальности. Многосерийный фильм еще не сериал. И кстати, вот еще доказательство, что хорошего актера надо еще заставить хорошо сыграть: типаж тот, но...
 
  частностях. В любом случае (ведь кинопостановки это тоже постановки) надо помнить то, что сказал Моэм: нельзя сыграть лучше, чем написал автор.
  Понятно, что при таком положении дел русском любителю переводной литературы тоже праздновать нечего, хотя никаких объективных причин, чтобы не праздновать, нет. (Если, конечно, в понятии объективного не переступать очередную ступеньку субъект-объект или, как показано на Схеме, границу разумной области -- туда или обратно.)* И непростительные ошибки, то есть нахальство в открытой или скрытой, халтурной, форме, и простительные, когда переводчик не почувствовал мысль автора -- могут всегда быть исправлены очевидно даже для любителя, хотя на то есть и должны быть нарочные люди. Любитель, впрочем, должен быть для этого особенным, то есть интересоваться именно переводом, потому что иначе он вряд ли станет читать перевод, а не оригинал -- разве что вслух, в семейном кругу, у камина, детям или внукам. Возможен вариант, когда кто-то пытается учить язык по методу Моэма, то есть положив рядом две книги; или, при хорошей памяти, выучив язык сравнительно поздно, он читает оригинал и вспоминает, что в переводе было как-то не так; или наконец, плохо зная язык или по какой другой причине читая все-таки перевод, он обращается к оригиналу, видя явную смысловую нелепость -- что также встречается (особенно в переводах технической литературы -- но не только). Как видим, работа переводчика снаружи довольно безответственная. Те, кто питается переводами, лопают что дадут, не имея возможности оценить качество продукта.
  Не всегда простительные ошибки переводчика (переводчика, а не перевода!) можно отличить от простительных; на такие примеры особенно щедра Гарнет**. Но обычно помогает общий уровень перевода. Бывает, что перевод хорош, но что-то одно, иногда ключевое, портит бочку меда. Есть, например, рассказ Уэллса "Мистер Скелмерсдейл в стране фей", об ошибке и навсегда потерянном счастье -- великолепный, тонкий, можно сказать, чеховский рассказ -- если бы он не был и вполне уэллсовским. Рассказ хорошо переведен Н. Явно -- бесполая фамилия, к сожалению, и всего лишь Н. Вообще, замечу в скобках, хамски относятся к переводчику
 
  *Цитата из главы 10 "Правил Игры в Бисер": "Нам важно, что искусство -- отражение отражения, второе отражение. Субъективное может отра-жаться только в объективном, объективное в субъективном. Бог -- не что иное, как субъект, мир -- его отражение, сознание творца -- субъективное отражение мира, искусство -- объективное отражение сознания, и так далее" (видимо, шутка).
  **Все не удается ее забыть. И конечно, совсем ее переводы не стоили бы внимания, но ведь все продолжают и продолжают печатать ее мусор.
 
  художественной литературы: это как еще тридцать лет назад в титрах фильмов писали не "композитор", а "музыкальное оформление" -- если вообще писали; так и в книгах иногда пишут только "перевод с французского". Это при том, что совершенно прав был Френсис Стигмюллер, известный переводчик Флобера: "To translate a masterpiece with any justice requires an effort which parallels the author's own labor in translation his idea into adequate words"* (а сколько времени на это требовалось Гарнет?) Правда и то, что написано следом: "Problems of language, transition, rhythm, symbolism, and secret relationship that make up texture -- all these have to be solved anew, in a new medium" -- а они -- многие!-- переводят слова, да и то неграмотно. Но это как раз следствие хамского отношения; а потом уж, конечно, и причина -- если перевод это подработка для своих людей.
  Так вот, в рассказе Уэллса приказчик попадает в сказочную страну и влюбленная в него царица фей обещает ему исполнить любое желание. И полувлюбленный в нее приказчик, по "заторможенности отзывчивости", по инерции словесного мышления (он ведь и раньше, давно обсуждал это желание), по представлению о мнимой солидности, по страху нового и еще по тому чувству, которое заставляет нас, несмотря на тоску в глазах и улыбках слушателей, рассказать до конца бородатый анекдот, который мы и начали-то неизвестно с чего и зачем**, попросил у феи деньжат, чтобы жениться на другой и открыть собственную лавку. В ответ на это фея говорит
  ____________________
  *"Чтобы перевести выдающееся произведение искусства с достаточной степенью справедливости, требуется приложить усилия, сопоставимые с усилиями, которые потратил сам автор в переводе своих мыслей на язык необходимых слов".
  **Видите, сколько слов мне понадобилось (да и то мало) -- и это правильно. Когда критик в предисловии начинает пересказывать сюжет и давать оценку героям (вместо личного впечатления и некоторых сведений, которые для него кажутся интересными) на меня это действует, как вид швейцара на Николая Степаныча. "Это что же,-- думаю я,-- если он на десяти страницах рассказывает и выводит мораль из пятисотстраничного романа, то он считает себя в пятьдесят раз талантливее автора?" Впрочем, сам Толстой, кажется, когда его спросили, что он хотел сказать в "Анне Карениной", посоветовал перечитать роман, потому что короче он выразиться не сумел. (Кстати, всякий писатель -- лучший критик, потому что творческая работа это тоже "подрезание", выбор лучшего. ("Краткость -- сестра таланта", "про запас они любят" и т. д. Получается, что мне приходится быть бездарным. Это ужасно.) Поскольку с избирательностью у женщин вообще слабовато, у них чаще встречается и слабость "ничего не выбрасывать". Не любят они этого.
 
  "Считай, что твое желание выполнено. И непременно будут у тебя деньги, раз ты этого хочешь". Но за волшебное золото лавку было не купить, потому что в обычном мире оно превратилось в золу. То есть надула фея, надула как последняя... Это как раз тот случай, когда от перевода смотришь оригинал, потому как чувствуешь: что-то там должно быть другое, что-то еще. Словами "непременно будут у тебя деньги, раз ты этого хочешь" переведено: "you shall feel you have the money just as you wish". Курсив самого Уэллса! Кажется, достаточно, чтобы не переводить спроста, а подумать, какой тут смысл, особенно в слове feel, которое вообще никак не переведено. А смысл такой и перевести можно было так: "Денег тебе всегда будет хватать" или "Недостатка в деньгах ты никогда не будешь чувствовать". Тогда и пепел вполне логичен и поэтичен, как житницы небесные. Чтобы он не счел потом себя обманутым, она даже, перед тем как дать ему "золото", говорит -- очень по-женски, словесная честность: "Just as I promised", то есть именно так, как я обещала. И в самом деле, никаких денег уже не хотелось затосковавшему приказчику, которого составитель предисловия обозвал "человеком бездуховным и ограниченным" (стал бы писатель делать такого человека героем, а его чувства темой рассказа): "Что было делать уэллсовскому приказчику Скелмерсдейлу в Стране Фей?" (Ну да, вот бы ему, духовному и безграничному Кагарлицкому Ю. И. туда -- уж он-то не растерялся бы.) В сказке у Шукшина Иван-дурак говорит кому-то "Знаешь, что про меня в предисловиях пишут?" А ему отвечают: "А ты знаешь, кто предисловия пишет?"
  И "Машину времени" перевели интересно (какая-то переводчица -- это я помню). Герой с холма наблюдает восходящую "выпуклую луну". Вы встречали где-нибудь такую луну? Об эту выпуклость так спотыкнешься, что не успокоишься, пока не прочтешь, как это выглядит на самом деле. Но тут и без этого была понятна ошибка. Слово gibbous, горбатый или выпуклый в отношении луны означает, что она во второй или -- здесь -- четвертой четверти, то есть на ущербе, в убывании. И это, в отличие от выпуклости, несло смысл, потому что наступали безлунные ночи, когда выползали отвратительные, забывшие применение солнечных очков морлоки. В этом примере главное, конечно, неграмотность, хотя вслед за ней неизменные спутники: нахальство, лень, отсутствие слуха: про эту gibbosity написано в словаре Мюллера (40 тыс. слов), настолько базовом, классическом, входящим в элементарную компетенцию любого переводчика или учителя английского, что даже во все лингвистические комментарии включают только те слова и выражения, которых нет в этом словаре -- это специально оговаривается.
  Еще один случай незнания этого же, далеко не самого полного и
  подробного словаря*. "Великий Гэтсби" Фицджеральда. Герой и его знакомый, разговаривая, входят в лифт. Они спускаются и замолкают, заглушенные шумом. Выражение groan down (то есть буквально стонать или вздыхать вниз) в том примере, который приведен в том же словаре, означает "криками недовольства заставить (говорящего) замолчать". Что же -- с нарушением даже английского синтаксиса -- получилось у переводчицы (обращаю внимание на пол, так как надо же связать это с "женским вопросом")? "Охая и вздыхая мы спустились на лифте." Да, тут заохаешь и завздыхаешь**. Хотя, по правде, это и прелестно и ужасно смешно. При некоторой усидчивости из подобных анекдотов можно было бы скоро набрать целый сборник -- жаль, что большинство не подозревает, какой рядом с ними кладезь чистейшего юмора. (Бесконтрольность переводчиков
  _____________________
  *Кстати, если кто не знает или не думал об этом, словари тоже бывают талантливые и бездарные. Например, "Большой Англо-Русский словарь" Гальперина (Гальперина и компании, конечно, но руководитель коллектива -- он же и автор словаря) составлен талантливо. А сопоставимый в смысле подробности, хотя и не называемый Большим, Русско-Английский словарь Смирницкого совершенно бездарен, что можно было бы предсказать по знакомому раздраженно-профессорскому душку предисловия (если бы кто-то начинал пользоваться словарем, предварительно прочитав предисловие), в частности фразы, что транскрипция приведена не везде, потому что каждому дураку, "более или менее знающему английский язык", и так должно быть понятно, как надо произносить. Кстати, эти "правила чтения" (Первый тип, Второй тип...), над которыми смеются сами англичане (английские слова вообще по буквам не читаются), и которые изобретены составителями грамматик, чтобы в отсутствие такой штуки, как английская морфология, раздуть объем своих учебников, а также всякие примеры на интонацию (вполне человеческую даже у англичан) -- сколько на них ушло бесполезной бумаги? Но мы уже говорили об этой связи, о том, что "профессоры" обожают всякие "правила" и ненавидят все, что нужно для объяснения.
  **А вот еще пример того же типа из перевода "Men at arms" Ивлина Во (Воениздат, Минск). Сложные места, то есть те, что требуют хотя бы эрудиции (не говоря уж о "культурно-историческом" контексте) пропущены вообще, а языковый перевод таков, на двух соседних страницах 1) перепутано слово conversion (обращение в другую религию) и conversation (разговор) -- если это в самом деле второпях, то как не заметить перемены смысла? я же -- простой безответственный читатель -- заметил? И 2) стандартное(!) выражение all things considered переведено как "все делается своевременно" вместо "принимая все (то есть войну) во внимание". Все это тем более возмутительно, что класс переводчика определяется тем, как он знает родной, а не иностранный язык.
 
  отчасти, но почти всегда компенсируется довольно-таки унизительным комизмом их ошибок. Таково уж их свойство.)
  Вот, например, перевод двенадцати строф Байрона из "Марсианских хроник" (в этот раз на украинский язык)* самого знаменитого современного украинского поэта, вышедшего даже в чины и депутаты. "Не бродить уже нам больше под серебряной луной" -- так у Байрона. Слово rove (бродить, скитаться) кто-то, с пьяных глаз, наверное, или плохо видя в лунном свете, принял за row (одно из значений грести, плыть на лодке). Мастистый поэт, пользуясь, видимо, подстрочником, составленным, видимо, со слуха -- иначе не могу объяснить -- и заметив именно и только это слово (интересно, как оно вязалось с остальными?) сумел так шедеврально перевести сухопутную прогулку Байрона, что в эти двенадцать строчек уместились и плеск весел и блеск волны и национально "схилившиеся до воды" вербы.
  Но чувство юмора, должен признаться, подвело меня, когда я увидел, что знаменитая Нора Галь в конце "Человека-невидимки" взяла да и приписала от имени автора целый абзац на полстраницы. И уж там-то, в этом абзаце, она и нравоучение вывела, и характеристику герою дала, и про то что "среда заела" не забыла -- словом, все, что не получилось выразить Уэллсу. На такое смотришь и глазам не веришь. Буквально не веришь. Куды! -- когда перед глазами и лихие критики стеной, и призрак Софьи Андреевны проносится, объясняющей хороводу приближенных, чего не сумел граф объяснить, а в ушах слышится румяный голос скруждева племянника из "Рождественской песни" Диккенса (Дети, Скрудж -- это не утка!): Bless those women; they never do anything by halves. They are always in ernest.**
  Еще раз скажу, что в русских переводах всех этих глупостей всегда можно избежать. На помощь позову мнение Набокова, самого, вероятно, компетентного человека, в отношении английского языка, во всяком случае: во-первых, потому что он знал его как родной, а во-вторых, был писателем, то есть предъявлял к языку самые высокие требования. В одном из своих высказываний на эту тему, в послесловии к "Лолите" он говорит, что когда хвалят выразительность его английского, то это доставляет ему мало радости,
  ____________________
  *Это, кстати, совершенно все равно. Синтаксис тот же, морфология та же. Некоторые фонетические отличия и некоторое количество отличных "лексических единиц" (а язык впитывает иностранные слова, как икра из баклажанов -- подсолнечное масло), с корнями, впрочем, легко проследимыми в обоих языках, делают украинский и русский языки не более, чем диалектами друг друга. Все остальное определяется наличием литературы.
  **"Да благословит господь этих женщин. Они ничего не делают наполовину. Они всегда всерьез."
 
  так как его личная трагедия состоит в том, что он не имеет возможности писать на русском, гораздо лучше*. Кое-что он, однако, написал, и таким образом, что это дает еще больше оснований прислушаться к его сравнению языков: главное, благодаря чему он останется в русской литературе, это новое использование языка.
  В триаде ощущение -- впечатление -- чувство он описывает более первые два, чем последние, как истинно великие писатели, которых, впрочем, даже в русской литературе всего пять (да еще мог быть Лермонтов, который просто не успел). Идей, даже художественных идей у модерниста-Набокова** немного; показатель последнего -- то, что он практически нецитируем, несмотря на все, что мы имеем сказать о его языке (хотя читаешь -- и хорошо и точно и уместно и даже общо, а не специально, и даже процитировать можно иногда, когда потом читаешь). Не подумайте, что я жалуюсь на отсутствие трескучих фраз или дешевых парадоксов, которые припоминаются "к слову". Нет, просто когда ищешь какого-то образа, какой-то формы для неясного самому чувства или впечатления***, то вряд ли набоковская фраза поможет его уяснить.**** Вообще, думаю, русская литература много потеряла оттого, что семья Набоковых вышла сухой из воды, как вышел -- просто вышел -- папаша-Набоков из ЧК,-- поверхностный и безответственный человек, который чем и кем только не забавлялся и как только не актерствовал в своей роли демократа (с объявлениями в газетах, в пику царю, о продаже придворного мундира и т. п.)*****, пока, наконец -- какая революция, тут хоть кол на голове...-- не
  ____________________
  *Кажется даже, что со зла на это он, преобразовывая "Другие берега", лишил американцев многих лучших мест.
  **Насчет модернизма есть один характерный нюансик, мне кажется: такие вещи, как "Ада" или "Прозрачные вещи" интереснее писать, чем читать. И вообще, он как-то все более сливался в тургеневский желобок (поэтому не очень любил Достоевского?).
  ***И хотя бы вспоминаешь какую-то фразу по ассоциации с уже выраженной твой собственной мыслью: у Набокова только призрак, а самой фразы не найдешь. То ли дело, допустим, Достоевский, которого, как недавно удивил себя сравнением, я читаю похоже, как смотрю фильм "Бриллиантовая рука".
  ****Переход к следующей фразе при вычитке текста показался мне интересным как пример того, что "только в момент возникновения мысль обладает полнотой".
  *****Дело вкуса, меры, таланта. Вышел он из мерки и попал самым настоящим образом под составленное его сыном в "Bend sinister" перечисление "имбецилов", "who are because they do not think, thus refuting
  уверовал в свою безнаказанность и не заигрался настолько, что подставился под пулю, которой его не удостоили: в 22-м году в Берлине какой-то фантастический "русский фашист" (по определению Набокова) стрелял в Милюкова.
  Настоящей любви к литературе и желания к ней принадлежать оказалось мало, чтобы стать великим писателем. Прежде всего, ему не хватало строительного материала. Среди законченных его художественных произведений можно назвать только "Защиту Лужина" да "Лолиту". Но "Лужин" -- это фактически повесть, а не роман, да и в "Лолите" сюжета -- на рассказ (она и была переделана из рассказа, а это всегда плохой признак: форма произведения возникает сразу, хотя бы и медленно, как форма художественной мысли*). И если в "Даре" автор колеблется между "он" и "я", то это не прием такой: он и в самом деле не может выбрать. И весь этот лучший его русский роман (как считал сам Набоков) -- в сущности очередной (начиная с "Машеньки") черновик будущих мемуаров -- главного, непревзойденного его произведения, opus magnum. (Набоков, конечно, в стороне от нашей главной темы, да кто ж нам запретит?) Эссе, критика, переводы -- там он получал материал со стороны. Личных воспоминаний и впечатлений, при недостатке-то фантазии, свойственной всем художникам-модернистам (при замечательном избытке знаковости), на романы никак не хватит, тем более после "Воспоминаний"**. Смехотворный "роман" "Pnin" тоже переходит с героя на "я". Ему бы поменьше интереса к себе (как личности) -- и мог бы писать романы на историческом материале -- что можно было бы посоветовать и французской литературе, в которой, кроме, местами, Флобера, нет вневременного ощущения настоящего времени,*** (спешу оговориться, что у Набокова не было этого недостатка) -- отчего так хорош "Собор Парижской Богоматери" или, скажем, "Три мушкетера" и отчего так плох Бальзак, которого, может быть, и в самом деле пора в макулатуру. Все, что больше рассказа (а чтобы писать рассказы, надо иметь много сюжетов) получается у Набокова корявым,
  ________________________________________________________
  Cartesianism". Кстати вспомнился эпизод (не уверен только, в русском ли он или в английском варианте), когда отец, в первые дни переворота, отправляя сына на юг, еще на вокзале, в ожидании поезда, писал какое-то воззвание "очень быстро и без помарок", совершенно напрасно вызывая этой способностью зависть даже у постаревшего сына.
  *В этом смысле интересно решался Достоевский, "от я" писать "Подростка" или не "от я".
  **Кстати, я не могу представить, чтобы иссяк Достоевский (хотя я могу находить в нем повторяющиеся идея). Или Чехов -- как бы (заметно) его ни сушила болезнь и слишком очевидно приближавшаяся смерть.
  ***Некоторые (собственно, я) называют это чувством места.
 
  непропорциональным, нет главного для произведения литературы -- самостоятельности, то есть законченности и пропорциональности. Особенно это чудовищно для того, кто даже в "Вечном муже" Достоевского способен болезненно, как принцесса на горошине, чувствовать эту ничтожную колдобину, через которую переваливает рассказ в середине, со смертью Лизы,-- хотя необходимую, конечно, в сюжете; я даже согласен, что она должна быть именно такой, чтобы сами герои вспоминали о ней болезненно*, как о чем-то что разделило их жизнь на до и после, но так же она и на читателя действует, не только ассоциативно, деля уже не жизнь героев, а сам рассказ; вот в "Игроке" это (отъезд в Париж) естественно вполне, это уже начало эпилога.
  Что касается образности и, может быть, композиции, то здесь многое объясняется полным отсутствием музыкального слуха у Набокова (не фигурально, а в прямом смысле) и (может быть, это как-то связано) слабостью обоняния. О слухе он сам говорил, а насчет обоняния (в самом деле, этот недостаток труднее обнаружить в себе или от кого-то) можно догадаться из сочинений. У него бабочки обладают обонянием, а не он сам. Он описывает детские впечатления от новенького велосипеда, и ничего не пишет о запахе. У него и книги не пахнут. Запах у Набокова, если и существует вообще, то это какие-то проходящие мимо внимания, никому ничего не дающие банальности вроде "медовый запах цветущих лип".** Смог ли бы он заметить, что в запахе цветущей груши есть оттенок запаха свежих рачков (приготовленных для рыбалки и выловленных накануне, при закате солнца, в теплом мелком заливчике, около обросших водорослями и ракушками бортов старых лодок, их в самых глухой, ознобный, полупросоночный, предрассвертный час приносят из подвала, накрытых рачевней, и они подпрыгивают, щелкая сухими и холодными хвостами), что стоялый букет лилий пахнет нафталином, тюльпанов -- помидорами, сирени -- новой мебелью, а июньские девять утра разогреваемой на костре смолой? -- причем везде одинаково, даже там, где нет никакой смолы, и только до десяти и только одно утро в году (я лет двадцать не мог определить этот
  ____________________
  *Это очень сильное и потому редко оправданное средство: в пьесе "Леший", вовсе не по теории "выстрелившего ружья" весь четвертый акт доигрывается без застрелившегося в третьем главного героя (именно главного, и оказавшегося потом Дядей Ваней).
  **Подтверждая цитируемость Набокова потом, добавляю задним числом: был, был у него однажды запах, бензин пахнул чаем в 1914-м году. Оригинальность сравнения всегда приятна, однако и подозрительна, в данном, чрезмерном, по-моему, случае: не подтверждает ли это скорее наших сомнений в обонятельных способностях Набокова?
  тонкий запах, в котором смола главный, но, конечно, не единственный компонент (еще, кажется, запах свежего снега -- неуловимый, как сирена маяка в метель), и чуть не дошел до безумной мысли: может быть, это один и тот же день, то же число? Есть один музей, в котором меня охватывает подобное -- чем-то подобное -- наваждение: обойдя его залы по кругу, я никогда не могу понять, откуда я начал и как, ориентируясь по виду за окнами, мог вернуться к началу, ни разу не пересекши собственный путь; отвратительное ощущение пространственного разрыва, близкое к ощущению смерти или падения при сердечных перебоях).
  Зато он был силен в тактильных ощущениях, а еще более в зрительных: цвет, свет, движение*. Тут у него есть замечательные вещи: свет перронных фонарей, сквозь щель между занавесками медленно, как циркуль, обводит своими лучами, один за другим, купе под неторопливый, размеренный перестук колес. Или то, что муха ходит по стакану, а не ползает (хотя в "Даре" она все-таки ползет). Но здесь, в этой диспропорции ощущений есть большая опасность. Поскольку зрительные ощущения -- самые абстрактные из всех пяти (так как их почти нет особенно приятных и решительно неприятных) -- и, кстати, мы о взгляде и мысли недавно писали,-- то нельзя застраховаться от замены зрительных ощущений умозрительными. То есть не вспомнить и не представить, когда пишешь, а выдумать. Ко всему прочему, когда это ловко придумано (а при бедности других ощущений внимания на этом много), то и оказаться потом бывает жаль. А это, в общем-то, кич (часто в виде антропоморфизма), так раздражавший Чехова, не в Набокове, правда, а в Горьком и многих других. Поэтому эпитеты, сравнения и описания у Набокова делятся на две главные группы.
  Первая из них -- это непосредственные описания природы, предметов и людей и впечатления от них. Среди них много неудачных. В одном только рассказе "Весна в Фиальте", который я только что прочитал и даже еще не закончил (ясно, что при нецитируемости у Набокова вообще не было других шансов попасть в мое сочинение) их по меньшей мере три. Например, комары штопают воздух над головой у кого-то... а-а, не над головой, а над мимозой (вот, даже цитаты хочется лучше пересказывать). Ясно, что это выдумано. Или "сугроб произвел ампутацию валенка" (то есть кто-то провалился). Это уж моветон, все равно как Клим Самгин не мог попасть ногой в "испуганные брюки" или как там же пар серой пылью вырывался из-под крышки самовара. (Я про эти штаны и пыльный пар читал лет тринадцать назад, не меньше, и так они и запомнились, я даже не выписывал; но такая цитируемость вряд ли делает честь.)
  ____________________
  *Талант художника в самом деле был у Набокова. Он и сам, вспоминая детские годы, говорит, что судьба, возможно, предназначала ему быть им.
 
 
  Вторая категория, к которой относится большинство удачных описаний, -- это описание заведомо переработанных, вспомненных впечатлений* -- и это именно делает мемуары самым законным, самым блестящим жанром у Набокова. Это хорошо и когда речь идет о чем-то воображаемом (кроме воображаемых мемуаров), представляемом недопридуманными героями, или даже что-то материально-вторичное, прошедшее чью-то фантазию, чье-то искусство: слоны (на афише), "расставляющие чудовищно младенческие колени" -- талант, в сущности, критика, переводчика в самом широком смысле слова.
  Заслуги Набокова перед русским языком несомненны. Он действительно расширил его границы -- до пределов собственного таланта, конечно, весьма четко очерченных, но ведь о редком писателе и это можно сказать. Не обошлось без поражений: "улыбаясь и целуя осторожно, чтобы не разбить улыбки" (ib.) и, хотя в послесловии к "Лолите" Набоков и говорит, что наш язык docile, то есть послушный, податливый, "прилежный", со времен своей первой поэмы он прекрасно знал, как язык может высмеять, знал, что язык нужно подчинить себе, заставить работать на себя, так же как ясно мы только что заметили, что хорошего актера еще надо заставить хорошо играть. А на русском языке, из всех европейских, по крайней мере, труднее всего писать, как заметил Подросток. Но, кстати, Достоевский меньше всех имел право на такое замечание. На самом деле ему, как истинному победителю, даже в голову не приходило, что язык мог бы посметь сопротивляться. Для многих загадка, возмутительная даже, раздражительная загадка: как он достигал сильнейшего художественного впечатления , используя такой неестественный язык. Неестественный -- однако же он не отомстил ему ни единой "разбитой улыбкой".**
  ____________________
  *В том числе даже снов ("Подлинная жизнь Себастьяна Найта").
  Добавлю, раз уж я упомянул этот роман, цитату из него. Она как раз удобно подвернулась, чтобы отделаться от необходимости как-нибудь вежливо выразить, что если муж -- это мужчина под номером, то жена вряд ли на этом номере остановится; причин не будет. Мужчина, скажут, тоже. Но мужскую и женскую измену мы уже сравнивали. Вообще, как в политике нет никаких стандартов, кроме "двойных", так и тут, сколько бы слово ни "обобщало". Ну так вот: "The only real number is one, the rest are mere repetitions. For if I say "two" I have started to count and there is no end to it. There is only one real number. One. And love, apparently, is the best exponent of this singularity." Идея единицы.
  **Набоков эту улыбку, сам не заметив, перевел с английского, забыв, что русский не прощает того, что европейский, именно потому, что дает больше
  В языке нужна смелость, и плохо, если писатель боится лишнего "бы" и вычеркивает необходимое, или, как писатель Витя, которому писатель Витя сказал "Запомни, Витя... и т. д., остановился перед необходимостью образовать деепричастие от глагола "пить";-- Набоков спокойно пишет "пья", и совершенно прав. Если нужно, то можно, по-моему, и страдательный залог от непереходных глаголов образовывать, как в английском, и независимый причастный оборот, так чтобы сошло и (как там у Чехова?) "подъезжая к сией станцыи и высунувшись в окно, у меня слетела шляпа". Свобода языка (свобода, читатель, не аллё--алло) это свобода мысли. И может быть, "образностью" Набоков пытался прикрыть голый тревожный каркас (кажется, я сам втянулся в его стиль) мыслей, наблюдений чувств ("как часто бывает, пошлость, неизвестно к чему относившаяся, крепко обвилась вокруг воспоминания, питаясь его грустью" -- там же), но так же неудачно и неловко, без веры в серьезность этого занятия, как сюжетами и персонажами.
  В результате этого расширения, выхода из знакового закоулка языка, куда мы привычно прячемся от реального, чуждого нравственной оценке мира, из уютных форм, обкатанных, точно зеленый бутылочный осколок на пляже, язык становится авторским, своеобразным, иногда --что естественно -- даже похожим внешне на автора, и у Набокова он какой-то бликлый (от bleak), то есть не столько чистый, как вымытый, открытый холодному ветру и дождю, какой-то внутренне сосущий и немного растерянный -- я повторяю, именно язык, не глядя на то, что им описано, хоть свидание двух молодых влюбленных в виду безмятежного счастья теплым летним вечером под берлинскими липами, "пахнущими медом". Важно не соблазниться принять эту своеобразность за цель. В языке все можно, пока ты смотришь на него, как на инструмент, а не материал. И надо верить в это, а не в то, что все сойдет. Правильно писал Стигмюллер, что правильный переводчик "takes it for granted, as a kind of a postulate, that they (ideas, emotions, subtleties and shading) can all be reexpressed in English. His faith in his own language is such that he will never be tempted to excuse inadequacies by pointing to its inherent lim�tation; he will blame only his own human fallibility���
  ________________________________________________________
  свободы (и это должен знать переводчик: чем больше свободы, тем больше ответственность; один из них сказал, что предпочитает переводить стихи, потому что там размер задает рамки; это правильный). Так слишком свободный ребенок рискует каждый день приходить домой с синяком или царапиной или разбитой улыбкой.
  "принимает в виде постулата, что эмоции, идей, тонкости и оттенки могут быть перевыражены в английском. Его вера в свой язык такова, что он никогда не подвергнется соблазну оправдать несовершенства перевода сущностными несоответствиями и ограничениями; он будет винить только
 
 
 
 
 
 
  Писатель Набоков, несмотря на то, что обычно думают о "Лолите", был довольно безразличен к теме "мужчина--женщина", то есть в общем-то, сохранил романтические представления (тоже, может быть, рожна не хватило). К тому же он и начал, когда золотой век или период литературного злопыхательства в отношении женщины и у нас и на Западе, почти одновременно, кончился. У нас в 1905 или 1917*, у них -- скорее из-за того, что женщины стали определять конъюнктуру (то есть как при этом оторвавшаяся от женщины культура могла не кончиться?). Хотя, повторяю, при известной ловкости можно сказать все -- должным образом и с должным эффектом. Сказал же Моэм в конце 30-х, что изображать женщину без заднего прохода -- это художественно верно, потому что все, что есть в женщинах интересного и загадочного, объясняется хроническими запорами. И ничего, женщинам понравилось. Всякое "приятное свинство"** будет иметь у них успех, если только иметь желание и умение сделать свинство приятным. Да ведь и Чехов тоже прописывал женщинам от вдохновения слабительное (самому-то не надо было)***. Или Моэма же Каталина -- средневековая девушка, чудом исцелившаяся и опекаемая лично Божьей Матерью: понадобилось же ему зачем-то написать, что она ради мягкости кожи мыла руки в собственной моче. Что это -- именно это -- могло добавить образу или дать читателю, кроме проверки рвотного рефлекса? Не сочтите меня чистоплюем, но такие вещи только разрушают художественное
  ________________________________________________________
  собственную неспособность".
  *Вместе с литературой. Набоков, Катаев, Булгаков -- это волна, которая упорно, почти не двигаясь вперед, толкает перед собой полоску пены, катится по отступающей от берега особенно сильной волне. И только -- мучительно, отчаянно долго -- подобрав ее под себя всю, ей хватает сил на два вершка.
  **Выражение Горького, альтернатива "героическому материнству" -- второму из двух возможных для женщин путей.
  ***А старец Зосима делал то же самое по обратной, вероятно, причине, то есть искренне. И в этом разница между священным старцем и скептиком-атеистом. И кстати (кстати! -- подлинно нет ничего святого): то, что Чехов перед смертью причастился шампанским -- это воспринимается словно бы так и надо, никто и внимания не обратил, будто бы тут и вопроса никакого нет. Две стороны интеллигентности.
 
  впечатление, именно потому, что заведомо антииндивидуальные явления (в частности физиологические -- еда, секс, опорожнение желудка, чесотка и вонь от подмышек) плохо способны быть не только предметом искусства, но даже его фоном*. Женщинам простительно этого не понимать, но спекулировать на этом... Конечно, с этим принято спорить и утверждать, что все может быть предметом искусства, и приводить примеры, всегда одни и те же. Но это, замечая исключения и не замечая правило, говорят те, кто шалости или хулиганство художников (так к ним и относящихся) способен принять за искусство, тайные ценители искусства как возбудителя павловских рефлексов.
  Сознаюсь, впрочем, что отчасти мое возмущение моэмовской грубостью -- это возмущение носителя более богатого языка. (За некоторым исключением разве что для глаголов: у них каждый свисток свистит, потому что он свисток, а не только свисток -- потому что свистит, как у нас. То есть глаголы у нас более и чаще выражают само действие, а не предмет, поэтому получается менее компактно, хотя особых проблем тут нет.** А вот как
  ____________________
  *О. Уайльд, "The decay of lying": "As long as a thing is useful or necessary for us in any way, either for pain or for pleasure, or appears strongly to our sympathies, or as a vital part of environment in which we live, it is outside of proper sphere of art". Тут следовало бы закончить цитату, но ее продолжение дает отношение к столь же интересующей нас связи с "духовной красотой": "The only beautiful things, as somebody once said, are the things that do not concern us. It is exactly because Hecuba is nothing to us that her sorrows are such an admirable motive for a tragedy". Насчет Гекубы он несколько погорячился, особенно учитывая, что там же он написал, что "the brotherhood of man is no mere poet's dream, it is most depressing and humiliating reality", причем brotherhood именно в психологическом смысле. Сделав это "confession" (в том, что "all of us made out of the same stuff"), он утверждает, что в литературе мы требуем прежде всего distinctions, которые, однако, бывают только случайными: в одежде, тембре голоса, религиозных воззрениях и т. д., но при этом недоволен романами, в которых читатель незаинтересован судьбой героя ("Who cares what happens to them?") Видите, какая путаница? К тому же -- под вопросом, насколько сама красота является "a vital part of environment".
  **Даже, пожалуй, есть преимущества: наш глагол-действие (то есть универсальный, для разных предметов) более точен, разнообразен и не провоцирует жестикуляцию. Впрочем, я согласен, что в общем английский глагол, хотя он, даже в форме наречий и причастий, не компенсирует зияющих недостатков английского прилагательного (да и существительных почему-то тоже маловато, даже в написании: "Across the still stream still
  перевести "умойся, батюшка" из "Скверного анекдота" или "-- На бастиончик?" из "Севастопольских рассказов"?)
  Не один Моэм, конечно, засветился. Хемингуэй для маскировки романтизму напускал*. Фолкнер, Маркес... да, в общем, все. Даже индифферентный Уэллс, описывая в "Острове доктора Моро" возвращение местного населения к первобытному состоянию, не удержался заметить ("к своему удивлению", с понтом), что женщины первыми отказались от человеческих приличий, причем даже принципиально, с накопленным возмущением против такого насилия. "Some of them -- the pioneers, I noticed with some surprise, were all females -- began to disregard the injunction of decency -- deliberately for the most part. Others even attempting outrages upon the institution of monogamy". Издеваются над отсутствием чувства юмора... Но главное, филистерство** осуждают. У Фолкнера в "Каркассонне" есть фраза "Женщины ведь так благоразумны. Они научились жить, не смущаясь реальностью, оставаясь непроницаемыми для нее". А другой рыцарь, Себастьян Найт у Набокова: "She was one of those rare, very rare women who do not take the world for granted and who see everyday things not merely as familiar mirrors of their own feminity. She has imagination..."***
  Конечно, за всем этим стоит разочарование, часто прикрываемое юмором. Если взять пару томов Чехова и провести статистический анализ (а он писал рассказы, поэтому героев достаточно для статистики), то на одну положительную героиню окажется не меньше десятка отрицательных -- злых, сварливых прелюбодеек, клятвопреступниц. Причем положительные героини -- это, скорее, те, кого в мужском разряде мы отнесли бы к обыкновенным, слабым людям. Самое опасное: нельзя ведь сказать, что они
  ________________________________________________________
  another still was standing", три still, включая самогонный аппарат,-- Фицджеральд пошутил; хотя это не исключает безуспешных поисков русского аналога; вообще, богатство слова, которым так гордятся англичане -- это бедность языка; Ку!), выразительней и свободнее русского -- biting back her secret tears (подручный пример).
  *Кстати о языке скептиков и насмешников. Хемингуевские патетические, крутые фразы на английском же языке для русского глаза звучат ужасно наивно.
  **Первым это Шопенгауэр вымолвил. К "правильному отношению к женщине" надо добавить еще и сочувствие.В каком плоском мире им приходится жить. Гаданье, колдовство -- какие жалкие проявления материализма. Господи! Все ужасы загробной жизни -- сладкие сказки в сравнении с дьявольщиной ее отсутствия.
  ***Кстати, отсутствие или rarity у женщин imagination, то есть воображения, не только не мешает, но даже способствует "сохранению романтических представлений".
 
  -- каждая из них -- недостоверны, -- иначе это не была бы хорошая, объективная литература. А если учесть, как мы говорили, что каждое произведение искусства -- само по себе, то статистический подход может показаться неубедительным*. Но мы ведь говорим не о литературе, а об авторах, конкретных живых людях, живших в определенное время, и о каких-то общих явлениях мужской психологии.
  Преждевременное старчество или мозговое утомление подчеркивается возникшим в литературе идеалом тихого ребенка**, "смиренной женщины" взамен идеала Иванушки "коня на скаку остановит". Беспомощна "Жена", зато активна "Супруга". "В Овраге" -- активная Аксинья и ерундовая Липа. По пяти "Попрыгуний" приходится на каждую "О любви" или "Даму с собачкой" -- да и то в последних никто ведь добра не делает. Жена и дочь профессора из "Скучной истории" -- разве это не реплика*** жены и дочери
  ____________________
  *По той же причине неубедительны оказались рассуждения Чехова в ответ на письмо Киселевой с упреками за то, что в "Тине" он изобразил сплошных негодяев и негодяек. Чехов выставлял то, что для реалистичности нужно изображать не только святых, и это было бы все равно, что от Левитана требовать не писать грязной коры и жухлых листьев. Всякая картина имеет раму. История может оканчиваться тремя точками, но рассказ должен быть закончен. (И кстати, припомнил я потом, он сам в письме кому-то объясняя что-то о "Скучной истории" говорил, что художественное чутье подсказывает необходимость в финале подобных расшатанных рассказов концентрировать (напоминанием) внимание читателя на всем рассказе в целом. То есть некоторым искусственным приемом добирать необходимого качества целостности (которое в других жанрах создается своими средствами: в эссе, допустим, или в -- не знаю как точно назвать -- описательных рассказах, рассказах-настроениях, из которых парочка отличных есть у Бунина, или в стихотворениях (там это почти всегда) или в музыке (тут напротив, к сожалению, есть манера делать составные произведения, без общей и, простите за вульгаризм, закругляющей темы: кто, например, помнит вторую часть "Лунной сонаты"? -- кстати говоря, я и в первой части ничего лунного не вижу; мне кажется это пошлой придумкой, не имеющей отношения к Бетховену).)
  **Вот какой был идеал, а вовсе не "идеал друга-жены и матери-ментора", -- если речь идет в самом деле об идеале женщины, а не об идеальном средстве от нее избавиться. И это сам Розанов заметил, так что опять: "читаешь, все хорошо, а потом аннигиляция".
  Для дружбы, по-моему, нужен друг, а не жена и не дети.
  ***Три года спустя.
 
 
  из "Смерти Ивана Ильича", и даже в похожих обстоятельствах*? Почти не встретишь (разве что в Катерине Измайловой -- и то в начале еще периода утомления) восхищения женскими злодействами (зло но действами), хотя мужскими -- сколько угодно.
  Истинно положительные героини -- те, чей характер и поступки, а лучше их отсутствие соответствуют именно детскому развитию. Таким персонажам сочувствуешь, жалеешь, даже прощаешь, если надо. Во всяком случае, они достоверны, ибо писатели, хотя бы подсознательно привели в гармонию детскую психику и детское поведение**. С другой стороны, Ольга из "Обломова" вышла таким трупом, что даже Чехов стал плеваться и вычеркнул Гончарова из списка своих авторитетов (жаль, что слишком долго искать это место в его переписке). Но я не думаю, что Гончаров унизил Веру из "Обрыва", чтобы придать ей жизни или только ради драматического эффекта (в любом случае это не получилось)***. Скорее это месть. То же в "Идиоте". Ладно, зарезал Федор Михайлович взбалмошную Настасью Филипповну, но зачем в эпилоге (в эпилоге! для сюжета это явно ноль, зато не ноль, чтобы оставить за собой последнее слово) ему понадобилось унизить Аглаю браком с авантюристом-полячком, католической исповедальней, исступлением и членством в каком-то заграничном комитете по восстановлению Польши -- то есть тем, что сам автор так искренне презирал? Чтобы напоследок скорчить рожу, как один из призраков комедии "Ревизор", то есть подпустить абсурду? Но разве не большим абсурдом было бы счастливое замужество Аглаи и куча здоровых ребятишек? Достоевский ведь даже не Диккенс, и не далее, как в том же "Идиоте"....................................**** (разве что он сделал еще шаг и абсурд превратил в абсурд). Да и с Карениной можно было бы помягше...
 
 
 
 
  Почему произошел отрыв? Трудно сказать. Механизм неясен. Но если отойти от дурного взгляда на мозг как объект, и рассуждать не эмпирически, а логически, то ясно, что раз отрыв произошел между полами, то и
  ____________________
  *Жених дочери там еще был из стандартного набора.
  **Одна из причин, по которым мужчины вообще предпочитают молодых.
  ***Так же не получилось возвысить благородство и придать жизни тому медвежонку, который женился на Вере -- такой же безвкусно-противный и подрывной персонаж, как и Марк.
  ****Вот и забыл. На следующий же день забыл, при чем там был Идиот и Диккенс, какую цитату хотел вставить.
 
 
  объяснение нужно начинать искать в поле. Это начало может быть совсем несложным (точнее, несложным можно удовлетвориться). Женщина куда более непосредственно связана с малолетним ребенком, и физиологически и социально, по роду занятий -- то есть опять же через физиологию, меньшую физическую силу и т. д. Следовательно, интеллект ее должен быть таким, чтобы обеспечивать достаточное взаимопонимание с ребенком и возможность обдумывать за него некоторые вопросы -- безопасности, здоровья, питания. То есть в голове у нее должен быть такой же знаковый коктейль, хоть и застывший уже, что и у ребенка. Те, кто увидит в этом намек на пещерные времена и почувствует себя задетым, могут возразить, что тогда и интеллект мужчины-охотника развит лишь настолько, чтобы изучать повадки зверя и проникать в его психологию, и разве только немного больше, чтобы изготовить силки. Но, кажется, после того, как мужчины начали делать космические корабли и атомные бомбы, трудно стало вообще говорить о разумном применении интеллекта -- только потому и возник вопрос о целях эволюции. К тому же, применить охотничий инстинкт (если этот инстинкт преимущественно мужской) удается теперь не чаще, чем инстинкт собирательства (пришвинская "женская жадность"; елань! палестина!!), в то время как носить современной женщине нужно носить все те же девять месяцев и грудью кормить и рожать по старинке. И велика ли разница, одевает ли мать ребенка, чтобы не простудился, в шкуру мамонта или в синтетическую куртку (и во все тот же натуральный мех). И таблетками мы еще не питаемся, хотя нам обещали. Не знаю, сколько в бытовых предрассудках здорового женского консерватизма, и почему для женщин самый очевидный путь к эмансипации заключается в отказе рожать (может быть, они и правы), но ясно, что пойдя таким путем, мы скоро все окажемся свободны (по крайней мере, женскоэмансипированные народы). Но если мы согласны, что "лучше, конечно, помучиться", то рожать надо хотя бы по одному, а к этому надо быть готовой, и тут что один -- что десять.
  Мы не разделяем вульгарных (примитивных) представлений и не ограничиваем возраст, требующий материнской заботы младенчеством. Но все равно это детство. Интеллект женщины не может значительно выйти за пределы уровня тех лет, когда дети научаются правильно одеваться по погоде, знать где и как получить еду и чего следует беречься. В наше время это как раз тот возраст, когда внимательные родители перестают бояться, что их ребенок вдруг бросится через дорогу на красный свет*. Более умная
 
  Вы спрашиваете, что такое критический возраст брака? -- вот это он и есть. То есть когда женщина может подыскать другого отца для другого ребенка. Может и, вполне вероятно, начнет, если она отрожала достаточно
  женщина (и даже, увы, в тех крошечных примерах, которые мы имеем) так же, как и мужчина, перестает искренне и, значит, эффективно интересоваться потребностями ребенка. Обычно таких женщин называют как раз дурами (видимо, за сопутствующую бесхитростность), но несмотря на возвратно-вращательные движения указательных пальцев, правды некуда деть: синий чулок действительно более интеллектуален. Как игра природы это допустимо, но не более. Благо, это не наследуется, поэтому если не мамка, так бабка. (Бывает, что ни мамки ни бабки и это как раз наследуется, но это не интеллект.) В самом деле: чуть проявись у женщины самый небольшой талантик -- и дети побоку. Это значит, что мозг женщины действительно на пределе.
  ________________________________________________________
  рано (Толстовский термин; вспомним, как он описывал этот женский период в "Крейцеровой сонате") и может встретить этому хотя бы некоторое приемлемое для нее поощрение. Вместе с этим наступает и охлаждение к детям -- увы, менее атавистическое (из-за, опять же, неизменности интеллектуальной функции), чем материальная зависимость от мужа. Воспитательная роль женщины ограничивается, да и должна ограничиваться (возможно как должно -- только в полной семье) младенчеством и ранним детством, поэтому и длительный брак ей не нужен (потому, что и ребенку постарше не нужно, чтобы с ним становились на одну доску; не хотят больше дружить). Брак с единственным ребенком почти обречен. Женщинам нравится теория множественности браков, сильно пропагандируемая сексопатологами, у которых в религии Бог-мать или "sacred feminine", по выражению мистера Брауна (и вообще, "до дури думающими о штуке, не болтающейся между ног", по выражению поэта): первый муж намного старше, второй намного младше, третий ровесник и т. п.
  Интересно, что ребенка может и не быть, а критический возраст брака останется таким же и по той же причине -- вот как это серьезно. И недостаточное количество детей (согласимся, что природа не предназначала только одних или двух родов на женщину), то есть временная разорванность между последним ребенком и первым внуком, перерыв в естественном и эксклюзивном занятии или отстраненность от него (как это часто бывает), влечет за собой серьезные психологические проблемы и даже психические расстройства (вспомним бездетность ведьм). Не надо бы мужчинам это поощрять, приспосабливаться или, в лучшем случае, предлагать проверенные, но мужские средства. Конечно, женщина дурит не только от безделья, но и от нервного и физического истощения (тринадцать детей Софьи Андреевны был, конечно, явный эксцесс; да и "злая жена" заслуживает снисхождения), но три-четыре ребенка каждые три-четыре года -- это как раз то, что нужно.
 
  развития, как физические силы у догоняющего*. В то же время мужчина остановился, поджидая женщину, и только ищет, какой бы очередной глупостью занять свои вакантные мозги.
  Временное или современное не должно противоречить постоянному. Можно сколько угодно иронизировать над мнением о себе воспитательницы, которая сама недалеко ушла от ребенка, но это именно то, что нужно ребенку. И есть дополнительная уверенность, что это не изменится. Вы никогда не задумывались, что женский пол вовсе не современник мужскому? Если, как это повелось с незапамятных времен, женский брачный возраст был в среднем на четверть меньше, чем мужской, то женщина в своем роде на четверть совершеннее, мужчина. Все мужчины отсталые! Вот! Интересно, что сказал бы на это лектор общества "Знание"?**
  ____________________
  *Может показаться, что современная женщина одичала по сравнению с Татьяной Лариной, знавшей три языка и умевшей на клавикордах. Но это совсем другое дело и другие причины. Интеллектуально женщина действительно развивается. Только без микроскопа этого не разглядишь. Да и по какой шкале измерять -- неизвестно (и получается, что предшествующее утверждение имеет права предположения). Как тут удержаться от более очевидных относительных сравнений с мужским развитием (то есть с общим развитием человечества)? Персонаж "Ариадны" так и говорил, что женщина превращается в животное.
  **Чтобы узнать, до какого возраста женщина развивается умственно (а это общее развитие индивидуума, которое, повторим, мы не считаем обоснованным разделять на духовное, душевное и пр. и пр.), обратите внимание, с какого возраста девочки ее мать норовит стать ей подругой. Точно с момента полового созревания, то есть когда признает в ней женщину. (Боже, какое узкое понятие! -- у них самих; а мы-то думаем...) Это значит, что "прибавочной стоимости" практически нет, нет остатка, который, как того требует культура, мог бы накапливаться от поколения к поколению. И значит, более частая смена женских поколений оставляет место только для физических мутаций, причем как необходимую потенциально возможность, обходя и в этом собственно женскую составляющую, так как вариативность обеспечивается мужским генетическим материалом и физиологической функцией размножения в неизмеримо большей степени, а культурное развитие от этой скороспелости только страдает. Весь женский пол окажется в конце концов, при рождении новой Евы, "тупиковой ветвью эволюции", потому что обречен отставать в каждом поколении и может сокращать расстояния до мужского только в условиях, как наблюдается сейчас, деградации высших духовных проявлений, а это, хотя и допустимо в качестве временной меры (в ожидании Евы), но общему направлению эволюции конечно не соответствует.
  Но даже догоняя отсталого мужчины, женщина не может бросить ребенка (без различия пола, естественно -- ведь пока человек не начал размножаться почкованием, мальчик должен выжить и потом принять участие в передаче наследственности). Отсюда акселерация. Надо признать, что нам неизвестно, почему (точнее, как получается), что девочка--акселератка выходит умнее своей мамы, в то время, как акселерат-мальчик гением не становится. Далее. Те, кто приписывал акселерацию улучшению физических условий (а иной точки зрения я не встречал), отсутствию тяжелого труда и более калорийному и витаминному питанию, вряд ли смогут объяснить, почему она продолжается (может быть, только несколько стабилизировалась, как всякий процесс, который после первого толчка идет в нужном направлении), при том, что дальнейшего улучшения условий жизни не происходит, а питание, пожалуй, даже ухудшилось, не говоря про СО, ультрафиолет и пр*. Можно бы поискать специфический физический фактор, подходящий по времени. Например, для маленьких зеленых астрономов наша Земля -- это радиовзрыв в десятки тысяч раз. Но и о таких открытиях что-то не слышно: слишком ясно, что это должно подтверждаться экспериментом. Могу предложить еще одно: объяснить изменение психических функций (кое-кто говорит, что оно было) тем, что человечество (в массе) полтора века провело под тиканье часов, от колыбели до смертного одра. Сходят же люди с ума и даже умирают от капанья воды -- если бы не факт, на слово бы не поверили. А когда часы стали электронными**, люди скоренько выдумали барабанную замену той же частоты -- рок и поп. (Вот и сейчас сосед по даче, зараза, уже четвертый час -- убить мало -- синхронизирует свои мозги через транзисторный бум-бум*** -- рвет, обрывает мысль, оставляет самые
  ________________________________________________________
  Принимая во внимание, что все это показатель развития и каждой отдельной женщины, можно почувствовать, что поздние роды синих чулков -- умышленная жертва природы, явный физический ущерб -- более важному, оказывается. (Иначе пропадет все? или не полшага назад, а несколько тысячелетий?)
  *Наблюдаемое "помолодение" болезней может и не быть следствием экологии, а лишь признаком того, что акселерация -- это обычная жертва виду.
  **Это точно тот момент, когда барабанами сменился поросячий визг на радио ("the process of thought satisfactory replaced by swine-toned radio music"; "Bend sinister", Nabokov) -- начало восьмидесятых, пожалуй, не так уж давно. Тогда было еще replaced, теперь beaten out.
  ***И музыкальный такт здесь ни при чем (как и морской прибой, например). Надо законодательно запретить относительные звуковые пики определенной величины и частоты (с которых и начинают "новые композиторы", не знающие нот). И вы заметили, чем бездарнее, чем меньше
  коротенькие буржуазные отрывки -- и возникнуть и выразиться между двумя бумами -- выколачивает мысли, как пыль из ковра. Страшно подумать что у него там в голове, если ему это нужно, чтобы напомнить себе о собственном существовании. Не удивлюсь, ничему не удивлюсь.) Или тем, что изменились предметы и характер предметов (а может быть, и характер знаков), на которые направлялось внимание людей: воздействуя через свет и органы зрения на наше сознание, предметы сами претерпевали изменения. Без мистики так и должно быть,-- действие равно противодействию (новая теория сглаза). Авиценна ошибался, что глаз не излучает. Право, когда смотришь на старые или старинные предметы, особенно если на них смотрело много людей в особенном состоянии, то это прекрасно чувствуется (хотя это вовсе не прекрасное чувство). Как-то это на поверхности сосредотачивается, -- может быть, это и есть идея поверхности.
  А вот еще предположение, касающееся акселерации и хорошо поддающееся проверке (буду рад опровержению). Если наша теория об источнике акселерации верна, и если отказаться от плоского взгляда и рассматривать срез общества в третьем измерении... -- не могу придумать закругление фразы; так всегда, когда оставляешь на следующий день (соседа, заразу, не выдержал-таки).
  Когда Гюйгенс представил на рассмотрение волновую теорию света, один остроумный оппонент (действительно остроумный: до такого и так сам Гюйгенс, может, не додумался бы) спросил: значит, если светить на лист бумаги с двумя проколотыми дырочками, то с другой стороны, там, где два световых конуса пересекутся, должно быть черное пятно? Все рассмеялись, но опыт быстренько устроили, и оказалось, ко всеобщему удивлению, что черное пятно есть. Вот так бы и все теории доказывать. Такие бы теории предлагать, и дай бог глаза, чтобы видеть то, что мы видим.
  Акселерация -- явление недавнее (как и явления, связанные с ней), и если мы правильно понимаем ее цель, наиболее заметно она должна проявляться в тех семьях, где 3 - 4 поколения не было разводов. Это, конечно, упрощение, но наука требует проверяемых параметров*. Я предпочел бы говорить не о разводах, то есть не о формальном сожительстве, но такую поправку можно
  ________________________________________________________
  мелодии, тем больше бум-бума. Хорошую музыку даже самый современный автор бум-бумом давить не станет. И даже когда эти песни переделывают (ну кто кроме бездарей будет этим заниматься?), то все сводится к добавлению бум-бума и, обычно, увеличению темпа -- до частоты сердечных ударов. Чтоб вы...
  Следует обратить внимание, что акселерация -- это не прямое следствие "семейных ценностей", а вызванного ими чрезмерного развития мозга, поэтому акселератов больше у интеллигентных родителей. Это эпикриз, а семейные ценности -- анамнез.
 
  сделать только в отношении частных случаев, поскольку каждый считает себя достаточно осведомленным -- а статистике это не поддается (голосования, опросы и социология -- это не наука, а разновидность психиатрии). Дело в другом: отсутствие развода (если ребенок с самого начала не лишен семьи матерью-одиночкой) почти всегда означает совместное проживание отца с детьми, а это будет иметь значение основной важности, даже если муж -- подкаблучник.
  Тем не менее, если у читателя нет статистики, связывающей сантиметры (просто как самый очевидный признак) с брачными свидетельствами (как нет ее у меня), то пусть каждый, чтобы помочь себе, вообразит этих 14-15 летних мальчиков и девочек ростом по 180-190 см. и вспомнит их родителей -- своих знакомых и родственников. Разумеется, не имеет значения, живут ли вместе родители самих акселератов последнего поколения (акселерация, как мы ее понимаем, должна быть наследственной, а не воспитываться, как хорошие манеры). Иначе говоря, акселератами становятся дети из хороших семей, а наследственная безотцовщина остается малорослой.
  Меня могут обвинить в недобросовестности. Например, скажут, что дело не в разводах, а в пьянстве, которая является общей причиной и для разводов и для плохой наследственности. (Любимое занятие философов, начиная с Платона -- выдумать для себя удобные возражения). Но почему причиной? Может быть, следствием? -- это столь же вероятно. А порочный круг, понятное дело, не годится для объяснения чего-то вне себя. И, кроме того, сомнительно, чтобы пьянство могло быть действительной причиной разводов ("пьяница любит жену, но не может удержаться...") или в самом деле дурно влияет на наследственность (за исключением отношений с водочкой же) -- по крайней мере, в столь малом числе поколений (напомню, 400). Это у греков был не более чем предрассудок (живучесть которого, как и любого другого, страх и перестраховка) -- запрещать молодым пить на свадьбе. На самом деле генетический материал защищен лучше всего в организме, гораздо лучше самого организма. (Самое уязвимое -- мозг.) Это понятно: природа предпочитает расстаться с индивидом, чем позволить ему передать мутацию. Этот материал способен без повреждения выдерживать космический холод (что дало Вернадскому идею панспермии), а уж от такой естественной вещи, как алкоголь защищен вполне надежно. Это не догадки, а вполне доказанный научный факт, замалчиваемый единственно ввиду антиалкогольной пропаганды: пугать чем-то надо же, а пугать потерей высшего цвета, самых тонких проявлений мысли и чувств -- это, сами понимаете, не для массовой работы. Также является научным (да и бытовым) факт, что алкоголизм передается генетически. Это тоже не очень афишируется, так как снижает личную ответственность и дает убедительный контраргумент. Хотя это могло бы кое-кого заставить поостеречься... с той
  же эффективностью, как капля никотина, убивающая лошадь*. Ведь если хочется...
  Тем не менее, в потомстве алкоголиков действительно нет акселератов. (Чем это объяснить? Да, это уже не удобрый вопрос... А, вот, понял.) Но это объясняется тем, что наследственно передаваемый алкоголизм, разрушая мозг (чрезмерное развитие которого и есть, напомним, причина), делает акселерацию ненужной. А природа не делает ненужного -- во всяком случае, в больших масштабах. Мужчина-алкоголик и так близок по уровню к жене, почему это увлечение очень часто становится семейным при самой трезвой наследственности у жены. Вообще, мужчина-алкоголик, или, лучше сказать, пьющий мужик, если только он сохраняет возможность общественно функционировать (то есть остается на уровне так называемого бытового, хотя бы и безобразно обильного пьянства)** -- самый подходящий, самый складной супруг, добытчик и подкаблучник***. Если ругнется матом -- жена ему снизойдет****. Если жена изменит -- он ее простит.
  Я еще и потому настаиваю на "разводах", что несчастные случаи и даже смерть на войне могут не иметь большого значения, если вдова ведет себя прилично. Разведенная же -- это другое даже понятие. Может показаться, что я противоречу тому, что говорил о роли мировых войн. Но мировую войну отличает такое количество, которое сопровождается потерей регенеративных способностей социума*****, и кроме того, я ведь не говорил, что войны были причиной акселерации. Конечно, мы дошли до такого состояния, что даже война (после которой надо, конечно, вводить многоженство) в отношении к "противоположному полу" и мужчинам и женщинам может показаться лично-привлекательной ситуацией, именно в смысле уменьшения "противоположности" и увеличения сотрудничества, взаимной помощи, и зависимости друг от друга, очищению отношений благодаря определенности и незаменимости ролей. Хотя все это больше похоже на модную операцию по "восстановлению девственности", эта идея очиститься возвращением к началу. Что ж, тьмы низких истин... Нам уже еще очень далеко до мечтательных картин чеховского артиллериста, который тоже, в конце концов, оценил их так же, как и мы, то есть "восстановление девственности". У женщин это большей частью от потерянности, у мужчин с
  ____________________
  *Это еще какой пример должен быть, чтобы преодолеть правильность домашнего, родного.
  **Совсем недавно читал где-то, что при одних и тех же занятиях и должностях заработки пьющих выше, чем трезвенников.
  ***Комические вспышки "мужской гордости" только способствуют.
  ****Опять о страшной воспитательной силе грязных простыней.
  *****Хочу здесь напомнить наше "сожительство по образцу брака и наоборот".
 
  отчаяния освободить свой задавленный пол, предъявить гордые требования к женщине и семье. Но ведь еще с большим успехом их можно было предъявить лет сто назад, во вполне мирные чеховские времена. Война, однако, дает иллюзорную возможность сочетать эти требования с упрощением требований к себе -- в патриотизме женщин, идущих служить в армию или в таком же, но послевоенном искусственном повышении спроса на себя у мужчин. Все это довольно нечистоплотно, потому что в первом случае ничего не гарантируется мужчине, во втором женщине и в обеих случаях потомству. Ни войны, ни даже мирные поездки в Иваново вовсе не нужны, чтобы довести уровень фактических сирот до военного уровня, хотя война может этому содействовать, провоцируя в войне полов одну из сторон неожиданным преимуществом (начиная с численного)*. Таково еще одно специфическое проявление борьбы частного с общественным.
 
 
  Итак, как видно из подсчета поколений, женщин нельзя назвать отсталыми. Лучше этот спортивный термин заменить "развитием". В нем как-то меньше времени, а точных терминов в нашем деле нет. Однако и слова NN из "Скучной истории" о средневековой отсталости женщин имеют свой резон**. Повторив в онтогенезе филогенез (который нет никакой причины ограничивать эмбриональным развитием), природа -- или всевышний -- подарила нам не только намек на происхождение вида, но также биологический, а следовательно социальный, исторический прогноз. Вполне возможно, что именно средние века (века гармонии в отношении мужчин и женщин)*** соответствует подростковому возрасту****; "продолженность
  ____________________
  *Была ведь еще задача, просто полезная для природы, а не только спасение тупостью человеческого вида: сократить прирост населения -- через межполовой перекос превратить человеческое общество в стадо, и таким образом снизить рождаемость (это все-таки снижение даже при осеменительской страховке), а еще больше выживаемость детей.
  **"Женщина так же слезлива и груба сердцем, как в средние века" -- какой контраст с гусарским "женское сердце нежнее мужского"!
  ***В отличие от золотого века -- жутких чеховских времен, когда мужчина вздумал перестать играть перед женщиной, играть с нею вместе в одном представлении, перестал быть для нее важным и потерял ее уважение.
  ****И тогда выходит, что период от средних веков до возникновения "мужского класса интеллигенции" это, может быть, те год или два, отделяющие мальчика и девочку от юноши и девушки, когда даже для психологов становятся заметны "резкие половые различия в вербальных субтестах".
 
  филогенеза" позволяет использовать самоанализ -- главный инструмент в нашем главном деле, самосовершенствовании. Подростковый интерес к средневековью неслучаен, так же, как и первобытная хватка младенца (игрушка как орудие), первое искусство в трясении погремушки и первая наука в любопытстве прикладном (пальца) и теоретическом (рассматривании)*. Иначе говоря, исторический период имеет аналогию в развитии личности (с памятью биологической), начиная от рождения, появления на свет, первого взгляда и сознания своей особливости.
  Когда данных слишком много, почти невозможно найти метод -- и в самом деле, до сих пор его не было. Но метод необходим (и присущ человеку), поэтому каждая наука, искусство и религия насильственно ограничивали базу данных. Чтобы найти исходную точку опоры, не приходится брезговать ничем -- пусть даже непринципиальным. Те скудные, найденные ощупью, но уж несомненно-научные, установленные нейропсихологические различия мужчин и женщин -- это указание естественного пути развития человечества. Понятие вида, человеческого вида очистится от всякого небиологического значения. Редукция, которую мы наблюдаем последнее столетие и которая возникла после исчезновения противодействия силе, возникшей, конечно, на развилке, в те же средние века (соответствующие началу заметных различий функций знака у девочек и мальчиков) и пропорционально нараставшей,-- назовем ее, в нашем аспекте, допустим, демократией -- будет преодолена исконным методом всякой эволюции, разделением и специализацией**. Истинная демократия будет заключаться в том, что человечество разделится не по биологическим признакам, не по расам и даже не по национальным государствам, не на плебс и родовую аристократию, а -- и, будем откровенны, это совсем противоречит нынешним понятиям мстительной от собственного ничтожества демократии -- по интеллектуальному признаку. Это не "проектирование масонской ложи" или аристократии нового типа, как у Версилова в "Подростке", потому что, наконец, будет преодолена связь в роде между наследственностью генной и наследственностью воспитанной
  ____________________
  *Несложно согласиться, что наука, развитие которой зависело бы от женщин, вполне могла бы теперь достигнуть средневекового уровня
  **Напомню, Чехов считал прогрессивным не допускать женщин до общественной деятельности. Причем тогда он мог еще только догадываться, что лишить женщин права избирать -- это почти единственный способ обеспечить им право быть избранными. (Запретить избирательное право для женщин -- это и есть умом дойти до того, чтобы не подпускать женщин к общественной деятельности -- вещь вполне прогрессивная, по мнению Чехова.)
 
 
  (хотя называть их одинаково так или информацией дает право лишь представление о передаче). Может показаться, что я веду к одной из выдумок катающих сизифов камень своих мещанских, то есть вполне реальных представлений фантастов и футуристов*. Но тут есть одна совершенно новая и шокирующая деталь: разделение произойдет по линии полов.
  Как так? Ведь мы разделены, кажется, для того только, чтобы стремиться друг к другу, чтобы прилепляться, мы соединяемся... Соединяемся ли? Кажется, мы немалого добились. Ходим в один класс, обедаем за одним столом, садимся на один унитаз. Мы уже вернулись к младенчеству, когда вся разница в цвете пеленок. И при этом, словно онкомаркер, нарастающая враждебность, уже не отчужденность, именно межполовая, а не такая, как между надоевшими друг другу соседями или родственниками.
  Нет, не верится в эту особенность, как не верится в остатки галантного воспитания: пропусти вперед, уступи место, подай руку**... Упадет она, что ли, если ей руки не подать? Уступить место? Я, со своим радикулитом -- ей, .......... здоровой?! Если мне от нее ничего не нужно? Да и какое удержится галантное воспитание мужчин, если уже забыли, что означает галантное воспитание женщины. На реплику должен быть ответ, даже если это просто какая-то игра, какие-то роли, понимание которых, как обычно, дальше знака, дальше костюма не идет. Генерал и солдат, король и сапожник, бантики, косички...
  Это несерьезно. Мы единая плоть от рождения, мы греем друг друга. И разве мы не вместе продолжаем род человеческий? Муж для жены и жена для мужа, отец для дочери и дочь для отца, сын для матери и мать для сына. Представить, что рядом с тобой вызревает новый биологический вид? Ужасная мысль!
  Но напрасно дарвинисты ищут промежуточное звено. (Ищут и все ищут, вместо того, чтобы подумать, почему его нет,-- иначе давно бы нашли: всех динозавров раскопали, а тут всего каких-то двести тысяч лет.) И совсем
  ____________________
  *И что за интересное занятие: раскладывать и гадать, сойдется или нет тот или другой пасьянс социальной утопии, оставляя без внимания совершенно безвариантный, растущий на глазах прямо бельмом факт.
  **Мужчины хотя бы знают список (с детства научены), а что знают женщины, кроме вообще (то есть милостиво принимать) -- и это там, где нужен знак! (потому-то его и нет, что для женщин он слишком опасен). Предлагаю для начала: молчать, пока мужчина к ней не обратился (отец, муж, посторонний -- не брат или сын, конечно). Как говорил Софокл, убором женщине молчание служит.
 
  непонятым осталось недавнее открытие генетиков: все расы* произошли от одной-единственной женщины, то есть первой женщины человеческого вида. Это значит, что он, Homo sapience, готов был возникнуть и ждал для этого только появления ее -- поэтому она и была только одной: больше не понадобилось. Никакой случайности -- как это преподнесли -- быть не могло: слишком очевидно, с убедительностью откровения, здесь противодействие беспорядку, вероятностям. Ведь не отец же народов был общий, хотя у самца куда как больше возможностей оставить разнообразное и многочисленное (для выживаемости вида) потомство. И, увы, никак не выходит (такая нота была; не к восьмому ли марта?), что женщина была первым человеком, подтянувшим до своего уровня нечистоплотных самцов-обезьян и сделала из них мужчин, до сих пор, впрочем, не избавившихся от своих дикарских замашек. Не выходит потому, что вид (или род? горе, горе! нет мне просвещения, но есть мне леность) характеризуется именно способностью давать производительное потомство. Лошадь есть лошадь и осел есть осел, а мул и лошак бесплодны. Зато собаки всех пород -- это вид: все они могут давать щенков в любых сочетаниях и в любом поколении.
  Поэтому предков человека антропологам следует искать в одной из тупиковых** ветвей полуобезьян, отчасти вымерших по принципу мулов, отчасти быстро, в два-три поколения вернувшихся к обезьяньему прототипу и одновременно в тот же срок сменившему образ жизни (как на острове доктора Моро). Эта быстрота делает, конечно, невозможным проследить теперь связь и отличить прогресс от регресса. Единственное, что позволит найти это вполне реальное племя наших предков (или, что более вероятно, расу), в котором и жила наша мамаша*** -- это понимание смысла отличий
  ____________________
  *Может быть, только все европейские: благодаря непонятости факта сообщения о нем промелькнули в разряде курьезов, так что подробности я смог забыть.
  **Это важно. Тупиковых вроде неандертальцев (или кроманьонцев? горе, горе! и т. д.).
  ***Хорошенькое поведение она завещала своим дочкам и внучкам, нечего сказать! Это, впрочем, в какой-то заметке было замечено. Как там ее назвали? Легкомысленной, что ли? Нет, нет: не отличавшейся строгостью правил.
  Вот, потом я эту заметку нашел, и теперь дополняю сноску. Это оказалась целая статья -- она только из-за бессодержательности запомнилась как заметка. Главная ее идея в том, что, как и мы, сделав из факта существования одной общей праматери, жившей около 350 тысяч лет назад, вывод о необходимости какой-то женской мутации, он ни с того ни с сего делает предположение, что эта мутация состояла в ежемесячном цикле овуляции, а отсюда постоянная, а не, как раньше, два-три раза в год (откуда он это взял?!) борьба за благосклонность самки, оспоривание ее в ежемесячных брачных
  ________________________________________________________
  турнирах которые, видимо, должны были продолжаться и в период беременности -- или как? Или это должны были быть массовые побоища всего племени за единственную небеременную (но могущую забеременеть) самку, каковых число удивительно как не успело бы истощиться (благодаря тому, кто окажется ближе), прежде чем соберется чемпионат, который раньше происходил организованно, в определенный сезон (это ж еще и традиции надо было поменять). И вот эти побоища (в противоположность нашей оценке более недавних побоищ) должны были способствовать возникновению семейной морали (и семьи, видимо) -- именно, чтобы все не перебили друг друга. Это все при том, что различие физиологических ролей полов в размножении, в частности, продолжительность беременности, на которую автор заметки не посягает, указывает на возможность и, следовательно, необходимость нехватки самцов как средства снижения брачной конкуренции без всяких турниров. Скорее уж соперничество за лучшую самку, а не просто небеременную, могло бы сыграть более важную роль в развитии, чем просто необходимость не передраться. К тому же мне жаль, что автор понимает женщину как пассивный инструмент, который мужчины просто используют для оттачивания правил этикета или пусть даже для такой благородной цели, как создание культуры. Ведь у женщины у самой могли произойти интеллектуальные изменения (при универсальности мыслящей материи), которые позволили ей, допустим, выбирать лучшего без драки и отказывать победителю (право, которым имеют возможность пользоваться самки любого животного). Любовь, наконец, как "инструмент эволюции". Пусть эти изменения и были следствием гормональный мутаций -- но не таким грубым. А кстати, существуют ли они вообще-то? То есть не только произошли ли 350000 лет назад? Если топить котят, то кошка тоже будет беременеть и рожать три или четыре раза в год. (Сосед-.....ед, тот самый, что бум-бум, провел такой эксперимент. Ему показалось, что слишком дорого кормить одного котенка. Он этой кошке еще и когти вырвал за то, что она царапала обои. Бедное животное в конце концов отмучилось -- было растерзано собакой, не сумев спастись на дереве.) Так же и роза в саду будет цвести круглый год, но все-таки сильнее всего в июне, потому тут сезон. И для того, чтобы месячные овуляции (пусть даже они возникли) могли сыграть свою роль, надо, чтобы новорожденные младенцы могли выживать зимой (или в тот неблагоприятный по тем или иным, не обязательно непосредственно климатическим, причинам период, который раз в год бывает почти на всей планете и определяет сезонный стиль размножения везде и для всех живых существ), а для этого уже должны быть созданы довольно культурные условия жизни, сами по себе, на мой взгляд, предполагающие семейное существование. Но если даже последняя мысль неверна, то не привели ли сами эти культурные условия (научные методы
  ________________________________________________________
  охоты, строительство оборонных сооружений, использование огня), через уменьшение смертности мужского населения к семейной и общественной морали? Откуда, наконец, данные, что к племени, к обществу то есть, люди пришли от стада, а не соединились в племя семьями? Иначе, что общество распалось на свои "ячейки", а не составилось из них? В конце концов, люди не мышки и даже не кошки -- и вынашивают довольно долго, и, главное, новорожденная самочка не будет готова рожать сама к следующему сезону, значит парное сожительство необходимо изначально, о чем мы уже говорили. То есть не семейные ценности являются социальной необходимостью, как думает автор заметки, а именно промискуитет. Или так: интеллектуальное развитие потребовало коллектива для осуществления своих идей (так же, как, в свою очередь, средства общения потребовались мужчинам как инструмент практических коллективных действий, в то время, как женщинам -- это и сейчас заметно -- по делу употреблять язык почти не приходилось (за исключением обучения детей тому же языку -- что как дело женщинами не воспринимается). А уже многоженство и, стало быть, поочередное многомужество (что также является атавизмом для нашего и любого мирного времени, а вовсе не прогрессом, как полагают женщины) возникли как необходимость сохранения популяции. Вообще, на мой взгляд, такого среднее состояние, состояние племени, которое не сбилось бы в стадо и не разбежалось бы на семьи, никоим образом и никаким путем не может возникнуть исходя из половых отношений и поддерживаться половыми интересами, "сладостным вниманием женщин -- почти единственной целью наших усилий". Вот сколько накатал! А ведь сначала хотел только номер журнала.
  P. S. Впрочем, эта теория мне даже нравится, особенно тем как она подводит новое основание под не такую уж редкую и, казалось бы, не нуждающуюся в дополнительном укреплении мысль, что мораль не для умных людей. ("Ничего, так себе теорийка", сказал про аналогичную Свидригайлов. Жаль, что нам, с нашим солипсизмом, с "единичным всё" и непосредственной связью акции и реакции (и с вытекающей отсюда несовместностью гения и злодейства, равно как и того, вследствие непереходности количества в качество, что человечество не придумает того, что не придумает человек) никак не подойдет идея несовместимости ума и морали и того, что компенсация одного другим может произойти как-нибудь в "обществе", а не в том же мозге или сознании. Но кажется, я уже начал поправлять теорию. Там овуляция -- тянитолкай, то есть создает общую причину, повальное (или свальное) соперничество, для двух противоположных следствий.) Ибо с одной стороны утверждается, что мораль возникла как средство снижения половой конкуренции, а с другой, что не труд и борьба с природой послужили стремительному развитию
  в бренных останках мужчин и женщин (или самцов и самок),-- если, конечно в них этот смысл можно найти и если современное черепословие не является шарлатански грубым методом поиска все еще непонятно чего. Потому что и у полуобезьян все началось с большого непонимания между самками и самцами, с той же оторванности от самок полуобезьяньей культуры, какова бы она ни была.
  Трудно сказать, где мы стоим, то есть где точка, с которой онтогенез перестает быть историей вида и становится его прогнозом. Когда человечество достигнет половой зрелости и первая сверхженщина родит первого сверхчеловека, когда разум сменит свою биологическую оболочку, тогда человечеству настанет конец. Мы вернемся к примитивному дикарству и будем для новых людей тем же, что обезьяньи расы. Кажется, возможность такого возврата всегда сохранялась довольно очевидно.
  Двадцатый век -- это выкидыш, с последующим отдыхом и накоплением сил. Да и чего еще можно было ожидать от девчонки средневекового возраста? Высокорослые элои (вопреки Уэллсу) или пока высокорослые элои и малорослые морлоки -- это всего лишь провозвестники и прообраз будущего разделения видов. Акселерация в конце концов непринципиальна. Это всего лишь ремиссия в волнообразных родовых потугах. Долго она не продлится, слишком прочно якорь физиологии держит женщину у младенчества. Если раньше не произойдет несчастного случая, то лет через сто будет новая схватка. Может быть, удачная, кто знает?
 
 
 
 
 
 
  "Наш спор был тонок, деликатен и подлежал суду только двух наших совестей, а не NN, не ПП. Ужели вы, явясь на этот спор с блестящей свитой, могли бы быть покойны и довольны собой потому только, что NN или ПП сказали бы: "Вы не правы": как это можно! Тургенев не прав! Кто смеет подумать -- это ложь", и т. д. и т. д. А между тем Вы в самом деле были бы не правы? Я не понимаю этого. Если бы весь мир назвал меня убийцей и лгуном, а я бы не был убийцей и лгуном, я бы не смутился; точно так же, если бы весь мир сделал меня своим идолом "иисусиком-христом", да если бы во мне завелся маленький червячок -- кончено дело, я бы пропал".
  ________________________________________________________
  интеллекта, а именно постоянная конкуренция за обладание самкой, в которой побеждают самые умные. Хотелось бы мне взглянуть на автора.
 
 
 
  Когда где-то в начале нашей темы я написал почти рядом о том, что Тургенев был психологически женским типом и, рядом, о том, что женщинам свойственно апеллировать к третейскому суду в вопросах совести (именно это, а вовсе не женская беззащитность в семейных конфликтах обеспечивает работой участковых), часто даже -- для психустойчивости -- воображаемому суду, то я еще не знал о существовании этого письма Гончарова к Тургеневу (28 марта 1859г.). И всего-то на пару дней оно опоздало, но с тех пор я все ждал -- и увидел, что так и не дождусь -- случая, чтобы поделиться восторгами по поводу еще одного "совпадения" (как хотите, а это совпадение хоть куда). Во всяком случае, не дождусь более удобного момента, чем начало нового (и уже последнего на эту тему) раздела.
  Вставить эту цитату задним числом, то есть нарушить историческую справедливость (понимаете ли вы, читатель, что это такое? я -- нет; кажется, это как раз называется восстановить),-- у меня рука не поднялась. В этом смысле я честный "коммунист", для которого первичность означает то, что было раньше, хотя бы и субъективно раньше. С другой стороны, честные сноски "из будущего" (которых здесь и без того половина) эстетически непривлекательны*, да и аффектировать не хотелось бы, ведь и я "в восторженность не верю", по выражению нашего славного поэта. Равно как -- вместе со всеми -- плохо верится и в такие подозрительно случайные случайности, прямиком ведущие к не менее подозрительной идее судьбы -- нити случайностей, давно сплетенной Парками внахлест.
  Впрочем, я согласен, что не быть фаталистом -- это мещанство и моветон. Упомянутый выше атавистический (по степени и характеру его реальности) страх изгнания, каким-то непонятным пока что мне самому образом выступая коллаборационистом знакового мышления, то и дело заставляет меня усомниться в непридуманности этих совпадений, в том, что они действительно были, а не домыслились потом. И память (важно заметить) здесь ни при чем, напротив, она оставила очень яркие картины "открытий" и сопутствовавшего им удивления,-- начиная, конечно, с открытия той поздней ночи в конце 1987 г., когда "день дрожал в
  ____________________
  *"Для того, чтобы сказать понятно то, что имеешь сказать, говори искренно, а чтобы говорить искренно, говори так, как мысль приходила к тебе". О способности к искреннему повторению по десять раз мы уже читали, но тут приходится как раз делать сноску из будущей сноски, ибо искренность для нас в данном эмоциональном смысле (и в смысле "понятности" для Толстого: дневник 3 февраля 1870г.) -- это, конечно, не то, что "истина" Кондильяка, о "правильном порядке изложения" которой чуть позже.
 
  декабрьской стыни, умирал огонь в камине и т. д." (из "Ворона"; конечно, и там была ночь, а не день), когда прямо под ошарашенным взглядом обтесанные чужими трудами кусочки мудрости пришли в движение и, оказавшись частями мозаики, стали занимать свои места, и я с минуты на минуту ждал в гости Мефистофеля, никак не меньше.
  Очень часто тот же эффект сбывается с несправедливо обвиненным человеком, особенно если это обвинение, хоть сколько-нибудь похожее на интерпретацию, становится общим мнением или "подтверждается" каким-либо ошибочным или ложным свидетельством или мошенническим документом. А именно: человек начинает сомневаться в себе, чему, опять-таки, способствует принципиальная невозможность доказать, что чего-то не было. Почти о том же говорил Андрей Ефимыч из "Палаты N 6" -- о заколдованном круге человека, на которого "обратили внимание", да и мы -- о легкости поддержания роли. Но в заколдованный круг все-таки не попадешь, пока не поверишь собственной роли или не "начнешь лечиться"* (и Чехов сам долго сопротивлялся со своей чахоткой), то есть не захочешь доказать себе, что этого не было или нет. Тут-то и тебе не поверят и сам себе не поверишь.
  Это и с мужчинами сплошь бывает (только для этого, конечно, надо иметь не шоуменскую натуру; не раскрытую, а открытую, творческую, астеничную, склонную к навязчивым состояниям, к совести -- иначе говоря, слабую, как это всеми молчаливо признается, даже старцем Зосимой, бывшим Печориным из "Братьев Карамазовых" (см. главу "Таинственный посетитель"**), то есть, при известных воззрениях и обстоятельствах, с готовыми постояльцами палаты N 6 -- в любопытный контраст со вменяемыми серийными убийцами)... Это и с мужчинами, повторяю, бывает, даже с "фантастическими Миколками"***, ибо тут натура и ничто, как натура... то есть именно с мужчинами и бывает, потому что для женщин и для тех, кто сам хочет попасть в тот или иной круг и быть, чтобы не мыслить, "тем самым опровергая картезианцев" -- для них это настолько само собой, что проблемой не является. Женщинам, конечно, для спасения души бог дал ложь.
  Какая там проблема, если к этому "самособой" женщина апеллирует во вранье на кого-то, инстинктивно чувствуя, что первый шаг и залог победы
  ____________________
  *Это из того же рассказа.
  **"Будучи характера сильного, почти забыл происшедшее" (то есть что убил). Вообще такое случается, но от силы ли характера, даже если тут есть какое-то "решение"? (Раскольников тоже "решал", что "живым жить".) Вообще, психиатрии хорошо известно о такой забывчивости.
  ***"Преступление и наказание", часть 6, глава 2.
 
  -- это заставить доказывать, начать доказывать. Все это настолько, что (из личного опыта) одна дама была дико удивлена, когда я четко представил ей, что она мне обо мне же самом говорит хуже (морально хуже), чем думает. Почему и зачем? Для чего хорошего?*
  И до того уж мужчины, не видя ничего лучшего (хотя и постоянно мечтая о нем), притерпелись к этому абсурду, к этой педагогике по-женски (хотя у женщин -- что особенно возмутительно -- нет тут никаких педагогических намерений), привыкли, как сказано в каком-то американском фильме, что одного только не дождется мужчина от женщины -- одобрения, то есть высказанного одобрения, что и в самом деле перестали, по словам Фицджеральда, осуждать бесчестность в женщине. Но женщины снова скажут о мужчинах хуже, чем подумают (хотя бы они и попытались верить в свои слова,-- и тут снова замкнутый АШТовский круг, и даже не круг, а мелкое дерганье туда-сюда), если скажут, что по этой причине мужчина перестал ценить честных женщин (во всех смыслах, но только -- ради бога! -- не в словесном прежде всего и вместо всего) и потерял вкус к честным отношениям с женщиной.
  Напротив, в этом всегда будет (тетки, попробуйте!) нечто безотказно действующее на мужчин именно своей редкостью, по природе своей несравнимое, номиналистическое, то, чего мужчина инстинктивно ищет в женщине и отношениях с женщиной -- единственность. Если прав афоризм, что любая девушка может выйти замуж за любого мужчину, если будет ему два раза в день говорить "Какой ты замечательный человек", то это не потому, что мужчины легко поддаются на лесть, которую всегда хочется считать правдой, а потому, что тут и в самом деле будет правда. Не истина, конечно, но правда (ибо "не ради истины, но ради правды"). Правдивость, не самоуспокаивающаяся, не воровская, а настоящая встречается среди женщин все-таки чаще, чем лицемерие. Из женских, самый обаятельный русский фольклорный персонаж это, по-моему, не Царевна-лебедь и даже не Василиса Прекрасная (или Премудрая? -- та, что из лягушачьей кожи), а баба или старушка, которая на все коммерческие безумства своего старика отвечала только "Что муж ни делает -- все к лучшему",-- именно потому что
  ____________________
  *Рискну кстати сделать одно странное, компрометирующее, почти Свидригайловское признание: я никогда не мог понять, как это у мужчин получается ссориться и спорить с женщинами. У меня плохо получалось спорить даже на темы, которые лично никого не задевали. Тем не менее, женщины, которым я давал понять свое недовольство, всегда предпочитали говорить об этом в терминах "мы поссорились", "мы помирились" (ну как после этого можно было не помириться?!).
 
  говорила это хоть и не без лукавства, но искренне, главное же, говорила сама себе, в сущности, приговаривала.
  Беда в том, что когда женщина делает для одного мужчины то, что она не сделала бы для другого, она считает себя униженной и чувствует беззащитной, и просто не в состоянии поверить и представить, что мужчина (во всяком случае, избавившийся уже от подростковых прыщей) находит в себе достаточно объективности и самостоятельности (которую, опять-таки, легко, но не следует путать с самовлюбленностью и готовностью верить лести), чтобы уважать любимую или хотя бы не противную женщину за те "унижения", на которые она пошла ради него одного*, и что взамен она получит такую защиту, которой не дадут ей все участковые страны. Да, не поверит и не представит, потому что здесь мужчина и женщина это половое в самом простом механическом смысле, это два совсем разных метода, как лепка и резьба, как собирательство и земледелие.
  Паркинсон писал: "Главная ошибка женщин состоит в том, что они с жадностью набрасываются на то, что им досталось бы в любом случае" -- и в самом деле, как часто приходится это видеть! Но разве это не унизительно -- ждать, пока дадут, пока само достанется? Все равно как ждать, пока свинья сама умрет, чтобы наделать из нее котлет. (О, эти трупные ряды! о, маникюренные пальцы!) Конечно, унизительно... если именно так относиться к мужчине, так, как мы показали это немного раньше.
  Ждать, пока дадут... Да еще даст -- кто же?!-- кто-то вылепленный, от которого можно получить почти то же, что от другого, от всех. Слишком уж они общественные существа, женщины, и слишком уж личное дело брак. Следует прямо сказать, что брак (не сожительство, конечно) -- это психологическое насилие над женщиной (и физиологическое -- в широком смысле -- над мужчиной). Но физиология, в общем-то, сама о себе позаботится, а о психологии -- связанные с браком религиозные и гражданские законы, которые прежде (по выражению того же Паркинсона) держали равновесие, то есть внатяжку держали женщин у брака, законы, которые "делали всякого мужа собственником, а жену -- его собственностью" (П. нашел удачное слово, ибо что же индивидуальнее права собственности?). Все эти законы были направлены на удержание индивидуальности отношений мужа и жены в семье и при этом, что характерно, ограничивали именно жену, в частности, прямо, под страхом полиции, свободу ее передвижения (от мужа). Причем заметьте: именно жену, а не женщину. И такая дикость -- в период высшего расцвета культуры! А потом то ли культура возомнила, что она первее, то ли наступили войны и смуты и силенок стало маловато, но мужчина решил
  ____________________
  *Думаю, излишне указывать главный пункт, в котором женщина может проявить эту избирательность и удостоить ею мужчину.
 
 
  почему-то, что если он бросит веревку, то и женщина перестанет тянуть. И "равновесие было потеряно". Когда она теперь вернется и к кому, где его теперь искать?
  Увы, женщина в браке это пятая колонна. Или волк, который в лес смотрит. Когда женщина (даже незамужняя) сокращает длину юбки (а это основная тенденция или, лучше сказать, стремление в нашем эмансипированном мире), то она сокращает не юбку, а главное качество брака: единственность мужа для жены и жены для мужа. И она это знает, как раньше знала, куда и зачем подкладывать вату* ("Зимние записки..."). А кое-где за короткие юбки до сих пор (жест по выбору) бьют палкой. Намедни афганская женщина обнажилась в конкурсе "Мисс мира" (или, может быть, "Девушка мира"?). На родине ее осудили и пригрозили тюрьмой , если надумает вернуться. Западные подруги (из тех самых) тут же ей за это премию и медаль "За права женщин". За какие, хотелось бы знать? Шли бы в бордель и раздавали там награды.
  Ох уж эти "права женщин", греющие душу всякого "мужского шовиниста" (особенно после того, как все права уже даны). "Права негров", "права инвалидов" и "права женщин". Хо-ро-шо!**
  "Права женщин"... имея в виду права мужчин. Дали. Теперь женщины не знают, что с ними делать. "В парламенте мало женщин***, нарушаются права!" -- при том, что большинство избирателей женщины. Квоты какие-то, говорят, вводить надо -- это, значит, чтобы лишить женское большинство избирательных прав****. Ну так можно это и прямо сделать. В конце концов, где и когда ненужная вещь употреблялась правильно? Это даже единственный способ всем нам хотя бы понюхать, что такое демократия -- иначе не дадут, как в 17-м, когда именно чуть не удалось (по тому выборному закону), благодаря тому, что никто, до большевиков, не стал "с жадностью набрасываться".
  Мужской пол отдал свои права, они оказались не нужны, теперь с него требуют женских, а откуда они у него? То, что речь идет не о каких-нибудь
  ____________________
  *Совершившую интересную эволюцию к нетленному силикону. Хорошенький вид будут иметь наши кладбища.
  **В одной сербской статье о ненасильственных методах гражданского сопротивления я встретил даже такой порядок: права сексуальных меньшинств, права женщин, права животных. Это, конечно, тоже "из будущего".
  ***Какой закон мужское большинство мешает принять?-- дайте его прочесть! ("Какую науку хотела изучать какая-нибудь из них?")
  ****То есть ограничить право женщин не выбирать женщин в парламент.
 
  общегражданских или общегуманных, а о специфически женских правах (шило в мешке на всех языках: women's rights), видно из статьи про Иран, "National geographic", июль 1999 г. Написано, что в этой стране половина университетских студентов -- женщины, женщины имеют право работать в любой профессии, в том числе врачами; при средней рождаемости шесть детей на женщину и при тогдашней цене на нефть 11 долларов за бочку (Иран -- экспортер) уровень доходов на душу (!) в два раза больше, чем, скажем, в то же время в России, причем доход этот распределяется, как всеми признается, намного справедливее. Однако женщин все-таки ужасно угнетают. Во-первых, не позволяют личное унижать публичным, то есть в общественных местах мужчинам и женщинам запрещено даже держаться за руки,-- и за этим действительно следят. Во-вторых, в разнополовом институте брака разнополым его участникам не дают одинаковых прав -- что, конечно, совершенно нелогично. Допустим, развестись с женой иранцу формально-юридически легче, чем ей с ним; что же ей, бедняжке, остается делать, как не рожать шестерых детей. Да и дети при разводе всегда остаются отцу. В третьих, когда корреспондент журнала (женщина) опрашивала местных юных активисток (и вообще возмущенных (далее по-одесски)) за женские права, то к некоторому удивлению ее самой (похожая сцена, как помнится, есть в "Господах Головлевых", когда Иудушка задал своей любовнице неожиданный для нее вопрос, чего же она хочет) выяснилось, что главное, чего они требуют (или чего им остается требовать) -- это возможность "получать простые удовольствия в смешанной компании -- загорать вместе с мужчинами на пляже, плавать в бассейне, кататься на велосипеде. Заметьте, на ущемление своего права загорать вместе с обнаженными (нынешние купальники!) женщинами мужчины не жалуются (да и стыдно им было бы) -- а ведь для смешанной компании нужны и те и другие. (Тянут женщин в культуру, тянут, а они все как в "Острове доктора Моро".)
  Итак, судя по тому, что мужчины построили в Иране (а это так), "вечно женственное" право выставлять себя... ну хотя бы на оценку не может не идти в ущерб "вечно мужественному". Тут не должно быть никакого предосуждения, просто это часть женского полового инстинкта, ее психологическая потребность, которая, конечно, плохо соответствует мужскому идеалу и в таких странах, как Иран подавляется мужской психологической потребностью -- половой, но совпадающей в данном случае с направлением общекультурного развития -- получить что-то в обмен на его индивидуализирование женщины. Конечно, полигамная похоть всегда подскажет мужчине, оказавшемуся "в цветнике" женскую модель поведения -- ту, что мы немного позже назовем анти-реактивной, ту что женщине кажется культурной (они ведь считают культурными свои
  требования такого "равноправия", как невинные удовольствия в смешанной компании) благо она совпадает по направлению, но очевидно -- для мужчин, во всяком случае -- является вторичной по отношению к похоти и подчинена ей. Там же, где речь идет не о кобеляже, а о серьезном, о подлинно культурной или брачной составляющей, мужчина если и любит выставляться, то все-таки перед определенной (невыбранной и, хотелось бы, невыбирающей) женщиной. Или самкой -- потому что так даже и в животном, решающем серьезные задачи мире: брачные турниры происходят за конкретную самку среди довольно неконкретных для нее самцов. (Способность к развитию или различению!)
  Добавление. В Иране выбрали нового президента, который еще будучи мэром Тегерана, заставлял делать отдельные лифты для мужчин и женщин. Женсовет возмущен. Хотя никто не сказал, что женские лифты чем-то хуже мужских или хотя бы какие-то другие. Пока мужики не поймут, что в том за удовольствие -- тереться о мужика, нюхать его и выставлять ему для обозрения декольте, ему негде будет взять (можно просто не требовать своего), чтобы отдать женщине ее право -- ездить в совместных лифтах. А тереться об женщину -- такое счастье, видимо, не представляется ему достаточным стимулом. И это те самые мужчины, которых женщины "обвиняют" в том, что они думают о сексе каждые десять минут. (Наука доказала! Интересно, как? По методу "белого быка"?) Так вот, тем не менее, за консерватора и против западника проголосовали даже женщины,-- право голоса у них, конечно, тоже есть. Женсовет (то есть запженсовет -- война так война) говорит: их мужчины заставили. Снова интересно: как? Вы когда-нибудь пробовали, читатель? Нет, штука проще. Вышло так, что прогрессист старый и седой, а консерватор молодой и симпатичный. Кроме того, при истинной демократии паранджа (хотя в Иране ее, кажется, не носят -- то есть не носят этой занавесочки на лице, забыл, как называется) всегда победит -- потому что некрасивых большинство. (Что бы там ни говорили про демократию как защиту прав меньшинства. Это, конечно, аристократия. Другое дело, что аристократическому или дворянскому сознанию, вследствие каких-нибудь экономических, этнических и прочих условий, вовсе не заказано стать доминирующим. Расширило же слово "благородство" свое значение.) ну и, к тому же, подлинное уважение к миссии женщины, всегда поставит выше право жены, которой вовсе не понравится, чтобы об ее мужа терлись. Так что фокус опять все тот же: чтобы дать право одной женщине, надо отдать ее у другой. А при нейтральной позиции мужчине достанется отовсюду, от самого себя в том числе.
  Хотя я и знаю по массе собственных наблюдений, литературных свидетельств, документальных фактов и логических соображений о психологической необходимости для женщины бытового перемешивания полов, понимания этого у меня действительно нет. То есть я понимаю, но
  вторично, с маленькой буквы, как могу понять физическую или философскую формулу. А настоящего Понимания, хотя бы в виде разумности (то есть с допущением равного знания), на которую так богаты женщины, у меня нет. Довольно долго -- как ни наивно прозвучит это признание -- я недоумевал: что же все-таки так возмущает женщин в этих несчастных лифтах? В чем они тут видят преимущество мужчин? Если даже здесь есть какое-то ограничение контакта, то в конце концов это ведь такая малость: в отдельных туалетах мы бываем гораздо чаще и дольше (неужели и здесь разделение М-Ж придумали М? -- а конечно так). Не то, чтобы я так уж напряженно размышлял, скорее это был какой-то процесс на заднем плане, но однако же, только через час меня осенило: дело в том, что инициативу проявил мужчина. Именно осенило -- это было довольно приятное мимолетное впечатление, точно я мельком заглянул в другую мыслительную область, где все получалось очень просто. На другой день я это проверил на женщине совершенно нейтральных и даже скорее отрицательных взглядов в смысле эмансипации, и к своему восторгу получил мгновенную реакцию, что это, конечно, "наглость", а почему -- "вот если бы это женщина предложила, тогда другое дело". То есть мимо всех соображений, казавшихся мне существенными и которые я даже попытался ей подсунуть, она "прямо на настоящую точку стала", как сказал Свидригайлов в незабвенном разговоре с Раскольниковым. То есть на личную. А я-то пока допер! Даже зная в этом вопросе больше всех. Вот что значит пытаться через логику понять женскую психологию. По-другому, конечно, все равно не получится, потому что тут надо понять то, чего не понимает сама женщина (у нее есть Понимание, но она не все понимает). А для прикладных целей, среди немногих простых правил, которые каждый человек должен носить с собой, как носовой платок и знать их наперечет и назубок, как художник "каждого охотника", а любитель пофилософствовать (а не просто потрепаться, вращая калейдоскоп из слов, какое за какое зацепится и какой выйдет узор) -- что всякий спор надо начинать с определения понятий*, так и для любого, кому приходится иметь дело с женскими мнениями, есть готовая формула Толстого, прекрасно подошедшая и в данном случае: "Женский вопрос есть задор". Важно, видите ли, кто это первым предложил. Словно бы всего содержания у вопроса не больше, чем в обычной перебранке: кто кого первым обругал и как ему поубийственнее ответить. Вопрос-то есть, хотя женский вопрос никогда не был вопросом
  ____________________
  *И, кстати, не только спор и не только чтобы пофилософствовать, но и просто не наделать глупостей в своей жизни. Один молодой человек передумал жениться, когда я попросил его сформулировать, что значит жениться. Правда, потом он все равно женился, потому что невеста "хотела". Не то, что просила, а выражала желание
 
  женщин, но для женщин (и для большинства обиженных мужчин, по стокгольмскому синдрому ставших сторонниками эмансипации) это задор.
  Все подобные правила должны быть доведены до уровня автоматизма, как отченаш, обращение к ним -- до рефлекса. Как только озадачит тебя женщина (а иногда, как видим, и мужчина, но у женщин для этого личной трагедии не требуется, достаточно естественной, "фоновой" субъективности) каким-нибудь недоумением в этом роде -- высказыванием, упорством в семейно-бытовых вопросах или хотя бы служебной строптивостью,-- сразу вспоминай, что "женский вопрос есть задор" и никогда не ошибешься в ее мотивах (а если скажешь себе, что "задор есть женский вопрос" -- то и в своих поступках). Один капитан Конецкий где-то своих литературных эссе сделал наблюдение: стоило ему запретить буфетчице, убиравшей его каюту, наводить порядок на письменном столе, как он заметил, что она хоть "ненароком", хоть проходя мимо, да махнет тряпкой по столу. Он тоже сильно удивлялся. Дети, дети...
  А вот недавно слышал в новостях: впервые в истории, в Нью-Йоркской мечети пятничную молитву провела женщина. Зачем, спрашивается? Разве она сделала это лучше, чем мужчина? Боже упаси, женщины ничего не делают лучше. Женщина, лучше сказать, Женщина с большой буквы. Потому что конкретная женщина может, конечно, делать что-то лучше конкретного мужчины. Но ведь они не об этом говорят. И не о том, что конкретная Гюльчатай (если только она в самом деле была Гюльчатай, а не Джейн какая-нибудь) -- что она с самого детства мечтала стать муфтием и вот, наконец, ее мечта осуществилась. Об этом так же не идет речь, как , как не шла и об "уединенно забывшейся над книгой курсисткой". Они даже ненавидят такие личные случаи, личные карьеры, и не только по внутривидовой ревности, но и по идейным соображениям, и относятся к геройству таких героинь как к предательству. (Это даже похоже на esprit de corps, который Шопенгауэр приписывал женщинам, но только он говорил о всех женщинах, а я о пролетариате.) Право каждой женщины враждебно в их представлении праву всех женщин. Вот и весь секрет.
  Вот это отношение к женщине лично, гораздо отчетливее, чем между самими женщинами, проводит раскол между обиженными мужчинами-эмансипаторами (толстовское про "задор" относилось больше именно к ним) и теми, кого часто используют, как большевики Махно, в качестве "попутчиков". Мы помним, что в число таких попутчиков попадал и Чехов. Хочу повторить (кажется, это уже было), что все сказанное мной о женщинах любая женщина вправе свободно относить к себе или не относить (все
  отнесут, все до единой*). Да господи! Кабы это было движение к индивидуальности, если бы вся эта эмансипация не была движением прямо противоположным развитию, да я бы первый записался в эмансипаторы. Я был бы самым "яростным попутчиком" (и в этом, по характеру, я типичный противник эмансипации, один из которых описан в цитируемом чуть ниже романе: "...being ever as willing to let women off easily in the particular case as he was fixed en the belief that the sex in general requires watching"). Но спроси у нее, что она лично хочет, и окажется -- ничего. Это, опять же, как Иудушка бросил ложку на стол и спросил, чего же она хочет, то есть что он должен сделать. (Она растерялась, потому что вовсе не хотела брать обратно ребенка из воспитательного, а хотела только пилить его этим ребенком и жалеть себя за так жестоко отнятое у нее счастье материнства. Но сказать это она, конечно, не могла, а потому и пошла на него в атаку слезами, а может быть, и ругательствами. Я "Господ Головлевых" в детстве читал, мог кое-что и забыть из этой сцены.)
  О, освободить всех женщин (а заодно, кстати, и всех мужчин), чтобы каждая могла... А тут нет "каждая могла", потому что каждая не хочет. А то, что она, в смысле задора и пиления хочет и может теперь, то же она в общем-то могла и тогда. Кроме, возможно, некоторых срамных и открытых вещей: оказалось, что "home-culture вовсе не compatible with widest emancipation", как думала одна из героинь "Бостонцев" Джеймса. Мы, кстати, писали про честных феминисток, но может быть таких нет, а есть искренние и настоящие, как эта героиня, о которой Джеймс написал, что "It was a curious incident of her zeal for the regeneration of her sex that manly things were, perhaps on the whole what she understood best". Не знаю, кстати, не следует ли всех их отнести (вспомнив еще о стремлении к "наукам вообще" на женских курсах) к разряду беспокойных посредственностей, которым лично всю жизнь мешают (в данном случае мужчины) порох изобрести или открыть Америку, но главное, что они все-таки так и не знают, порох или Америку. -- О, какое, разочарование! Я думал, что я так оригинально связал свою мысль с цитатой, которую я вспомнил из "Идиота", но потом все-таки решил посмотреть это место, и вдруг за две страницы до этого натыкаюсь на: "Стоило некоторым из наших барышень остричь себе волосы, надеть синие очки и наименоваться нигилистками, чтобы тотчас же убедиться, что, надев очки, они немедленно стали иметь свои собственные "убеждения"". Но правда, Достоевский отнес их к разряду не беспокойных, а даже не сомневающихся, "ограниченных". Ну, ладно.
  Мне это кажется совсем уж архаичным, но к удивлению моему, по-прежнему остаются в моде попытки женщин доказать, что они "могут это
  ____________________
  *Именно поэтому они наверняка скажут, что все, что я написал -- чепуха. Это легче для них, чем выделить себя из всех женщин.
 
  делать не хуже мужчин" (и в этом они проговариваются, так как "официальная точка зрения" -- та, что они лучше). Не понимают, что это совсем не та позиция, с которой что-то можно доказать. И вот, ради "среднего уровня", о котором мы говорили, и неизбежность которого должна была бы, по-моему, на корню иссушить всякий энтузиазм, ради того, чтобы быть "не хуже", делать то же самое, что мужчины -- "не хуже"*, они отказываются от того, что могут делать только они. Родить здоровых детей и
  ____________________
  *Кстати о синих чулках и синих очках. Мы недавно писали, что первые более интеллектуальны, чем розовые. О вторых же говорим, что они ограниченны. В чем разница? (Или почему нелепо путать образованных и эмансипированных женщин.) В том, что чулки, хотя и уклоняются от главной физиологической функции женщины, и уже этим похожи на мужчин, для которых эта функция изначально равна женскому уклонению, преследуют те занятия, которые традиционно -- помимо всего прочего, благодаря освобожденности от многотрудных материнских обязанностей -- считаются мужскими. При этом они занимаются из интереса к самим этим занятиям, и обнаруживают, что им в этом совершенно никто не мешает (это-то уж по крайней мере). Сами же эти занятия, если это только не какая-нибудь дурость, не имеют никаких половых признаков. Поэтому чулкам вовсе незачем думать, "хуже" они или не хуже мужчин. Они не противопоставляют себя мужскому полу и, стало быть, не отождествляют со своим. И вызывают на себя стадную реакцию своих подруг, которая в смысле организованности и единодушия еще похлеще, чем среди мужчин (хотя у последних, думаю, более жестока). Эмансипация это одна из разновидностей стадного чувства, особо зловредная по той причине, что не несет в себе полезных моральных функций заменителя совести. (Что такое групповая психотерапия, например?-- освобождение от совести. Какая совесть в стаде. (Связь общительности с бессовестностью.) Стадо дает безопасность, а пребывание в безопасности постепенно развивает стадное чувство -- страх перед начальником или перед тем, кто членам стада кажется начальником (приседать сколько раз -- это на глаз, как в сказано в бессмертном фильме "Кин-дза-дза" режиссера, так разочаровавшего потом; какой горький факт, что они -- не только режиссеры -- так быстро опускаются, если дать им свободу. Вообще русский интеллигент до тех пор интеллигентен, пока власть не позволяет ему вычистить ей сапоги. Почти так Достоевский сказал. Это совсем к теме.) В этом разница между военным и гражданским мужеством. Происходит разделение: тот, кто не хочет бегать в стаде, тем стадо не дает почувствовать себя в безопасности. Это воспитание.) Еще очень важная деталь: "Стоило им (очкам) наименоваться нигилистками". Тут эффект принадлежности и роль знака.
 
  вынянчить их в доброте, в мягкости, дать верный начальный толчок в воспитании и главные воспоминания на всю жизнь, и оставить это влияние за собой. Разве это мелкая задача -- ни больше ни меньше как создание следующее поколение, изменить фундамент для всех последующих -- задача для всех женщин, если это надо (хотя я знаю, что не это им надо), и в то же время это получится свой ребенок, именно свой, и никаким другим он быть не может. Но женщина этого не хочет, а хочет так же хорошо, как и мужчина делать то, что мужчина все равно делает лучше. И вместо того, чтобы бороться вместе с мужчинами против болезней, смерти, темноты, дикости, воевать против них
  По-моему, это просто бездарность*. Бездарность, которой отдает вся эта эмансипация. Такая же бездарность, как для мужчин отказ, именно отказ, а не просто неспособность, бесталанность, которую мы имели в виду, когда говорили о женском "отсутствии истинной склонности",-- такая же бездарность, как отказ мужчины от исключительного для него духовного предназначения -- то, что и обычно называется бездарностью,-- ведь все слова, все прилагательные, как в словаре: "мужской род, единственное число".
  Ну а если в самом деле не хуже... Скоро, наверное, можно будет сказать, что женщины стали писать (беллетристику) не хуже мужчин. Но это потому, что из нового читать совсем уж стало нечего. Мужские права они получили, женские привилегии сохранили (согласимся с Паркинсоном) и даже расширили (раньше, когда общественное мнение, которого так боятся женщины, еще не было в полном распоряжении их и их "союзников", кое-что все таки считалось грехом). Достигнута полная победа женского движения, результаты которой напоминают один анекдот времен НЭПа: Некто встречает на улице приятеля, "активного участника" с лотком. "-- И что, царь мешал тебе пирожками торговать?" Но для удовлетворения самолюбия, для задора пирожков мало -- пирожки к задору вообще отношения не имеют. Никто и не хотел никакого равенства, и уж тем более равенства прав. В идеале, конечно, Салтычиха. Но пока что с помощью квот или еще каких-то репрессий нужно понизить до себя уровень бесполезных наук и искусств. И женщинам в этом скидок будет не больше, чем мужчинам. Можно сказать и по-другому, помягче (если упрекнут меня, что провозгласив ранее женщин, в смысле развития сознания, детьми, я здесь выхожу из мерки, то должен признаться, что я ведь далеко не всех детей люблю; многих я с удовольствием бы искоренил),-- помягче будет, что эмансипе ненавидят своих успешных "сестер", потому что те показывают, что всего можно
  ____________________
  *Особенно в искусстве, где все отдельно и несравнимо -- уж во всяком случае, с точки зрения творца (Творца).
 
 
  вполне добиться личными усилиями и талантом, а они, кроме того, что любят быть обиженными ("у женщин это в особенности, можно сказать, что тем только и пробавляются"), кроме того, просто халявщицы, как сказала когда-то российская политическая деятельница про половую партию "Женщины России" (немедленно проваленную на выборах женщинами России -- большинством электората, напомню). Я никогда не слышал, чтобы кто-то из мужчин боролся за мужские права -- просто каждый делает (или не делает) что-то свое, хорошо или плохо, а в результате получается то (культура и цивилизация), авторство чего в целом можно приписать (если это нужно) всему мужскому полу. Женщины же хотят без честной конкуренции, с черного входа. При этом, конечно, нельзя не заметить, какая конкуренция, какая драка за лидерство возникает у черного входа. Еще бы: на труд завистников мало (на работу, учебу, творчество -- честное, а не "черные квадраты"). Ну, а там, где шара -- там всегда толкаются. И если главный актив (то есть пол) -- это то, что есть у всех, то как решить, кто должен быть первым в очереди за подарками (и женщины, в большинстве (демократическом) случаев, правильно оценивают это как главный актив -- потому что судят по себе, хотя в частных случаях иногда ошибаются, когда им этого хочется;-- женщинам бы эмансипироваться от эмансипации, в основе которой, увы, природно свойственная им коллективность). Думаю, что в парламенте соотношение полов как раз такое, какое будет между теми, кто чинно вошел с парадного крыльца, по заранее купленным (или хотя бы украденным) билетам и теми, кто прорвался без билета в давке через заднюю дверь. Мне почему-то даже представляется, что последних будет столько же, как мошенников с билетами.
  По поводу идей эмансипации я думаю, что все, что в идее своей начинается как коллективное, там же, в начале, и гасится, и тем быстрее, чем коллективнее (а лучшая половина человечества -- это довольно много). Воображать, что что-то куда-то таким образом можно двигать -- это так же фантастично, как идея Беляева в "Ариэле" использовать броуновское движение, чтобы научиться летать. Миллион "я" может быть вместе, вовсе не сливаясь ни в какое "мы". "Мы" -- это нечто самое абстрактное и непрактическое, хотя представления о нем у каждого лично вполне можно использовать. Но с хорошими ли целями? Все, что не индивидуально, все это только тормоз, все это противно развитию. Та же Шигалевщина.
  Остроумец, может быть, скажет, что тормоз тоже иногда нужен. Возможно. Только управляться с ним еще никто не научился -- ни как "я", ни как "мы".
  Как бы ни было, не надо позволять словам путать себя разным "умным" словам (женщины, кстати, меньше путаются, потому что меньше стараются
  понять, а больше использовать; знак им ближе, они его ассимилируют). Женщина должна быть скромна и смиренна (если это сказал Толстой, то почему бы не повторить? Да и считаем же мы послушность детей абсолютно положительной чертой характера.). Если же она навязывает мужчине свою волю, то мне совершенно все равно, "ретроградка она или жорж-сандка" -- она одинаково отвратительна. Так же и упрямство заставляет "все ниже опускать мнение о них". Мне только жаль обычных хороших женщин, которых сбивают с обеих сторон, тем ли, что она гений, только потому, что женщина (иногда кажется, что все это просто выбивание комплиментов), тем ли, что леди --по той же причине. Кстати, мужчинам, уставшим от претензий ледей не стоит кидаться к синим чулкам. Там те же претензии и та же глупость (ведь "все досталось бы в любом случае").
  Женщинам так долго и часто говорили, что в интеллекте, в талантах они равны мужчинам, что они, кажется и в самом деле поверили, бедняжки. Кстати, вы заметили, что голливудское амплуа "сумасшедшего ученого" (которое раньше все было под копирку с высунувшего язык Эйншетейна) (а также крутого бойца, суперагента, компьютерного гения, великого адвоката, психиатра и т. д.) в последнее время почти всегда достается фигуристой дамочке. Это чтобы уж всем потрафить, а главное мужиков убедить. Между тем, среди ученых высшего класса женского пола не видать (как и девочек в компьютерных клубах; ну не интересно им это; на дискотеках интересно, а тут нет). В реальных Академиях Наук как сидели мужики, так и сидят. Да и в Академиях Художеств, даже в Союзах писателей, какими бы уж они ни были... Но если и вовсе без скидок, без поправок на "организацию" (известно, что это может быть), то спросим себя: много ли потеряла бы культура, если бы не было женщин-ученых, композиторов, художниц. Но, скажут, женщины вдохновляли....* Мало ли что вдохновляет. Набокова бабочки вдохновляли -- что ж их теперь, в авторский коллектив включать?
  Знаете, по какой-то ассоциации вспомнилась мне одна телепередача, ток-шоу про парапсихологию. И было-то это уже лет через пятнадцать после кашпиромании, но "вечно зеленеет древо..." -- чего? Так вот, сидят колдуны, контактеры с космосом, сидят скептики и ученые оппоненты, публика сидит. Дискусируют, как говорят последний Генсек и один из новых Президентов. У главного колдуна целая школа экстрасенсов, ученики в зале, один из них по команде учителя демонстрирует умение видеть с закрытыми глазами: завязывает глаза повязкой, только что нахально вынутой из собственного кармана и говорит, сколько пальцев подняла ведущая. Не знаю, кого это было способно убедить, учитывая, что пальцы поднимались при всем честном народе,-- но ведь для чего-то это показывают. Потом оппонент говорит, что в Америке уже лет тридцать существует общество, готовое выложить
  ____________________
  *Да, особенно судя по вдовам.Со времен Ксантиппы, в виде контраста.
 
  миллион любому, кто продемонстрирует любую сверхъестественную способность, при условии, конечно, что проверку они проведут сами и по-своему, и за тридцать лет никто еще за миллионом не явился. Затем оборачивается к колдуну и предлагает прочитать ему документ, лежащий у него в закрытой папке. Того, конечно, это оскорбляет: он пришел сюда для серьезной дискуссии, а не фокусы показывать (хотя только что показывал). Кое-кто улыбается на этот полный достоинства ответ. А одна молодая женщина из числа "экспертов" (тоже какая-то известная, певица, что ли, только забыл, кто) говорит: "Юрий... как там его по отчеству -- впрочем, как написано в "Селе Степанчикове", такие люди не имеют почтенных лет, -- Юрий Такойтович, не отказывайтесь. Вы же их убедите, а так они будут говорить..." и т. д., что-то, в сущности, ужасное. Но мне другого тогда не хватало (и может быть, именно поэтому) -- чтобы кто-нибудь встряхнулся, посмотрел свежим, неосовелым взглядом, засмеялся и спросил эту "девушку": "Неужели вы в самом деле верите, что кто-то может читать сквозь непрозрачные предметы?!" Вот так на каждом шагу. Говоришь с человеком, как со взрослым, а ему еще в детский сад ходить.
 
  И все равно ведь никакого даже формального равенства нет. В сущности, после того, как в конституции написали, что все граждане равны, далее ни в одном законе никаких туалетных вывесок быть вообще не должно (и вполне может не быть). Но правами мужчины поделились, а обязанностями нет. Почему в армии красить забор или чистить картошку должен обязательно солдат в штанах, а не в юбке, за те же десять рублей в месяц*. Пусть верно ждет солдата в соседней казарме и учится бескорыстной любви к родине. И почему ради пенсии она (куда смотрят конституционные суды?) может работать на пять лет меньше, ведь никто не заставляет ее мучиться на этом свете на пятнадцать лет дольше? В обмен на что все это, если с нее даже сняли обязанность родить ребенка, забеременев?**
  ____________________
  *Типичная дискриминация по половому признаку.
  **Как говорил еще Аристотель в "Политике", "слишком вольготное положение женщин оказывается вредоносным с точки зрения той главной цели, которую преследует государственный строй и не служит благополучию государства вообще". Тут (после "иранского" примера) полезно заметить, что если предоставить женщине полную свободу и равноправие (одинаковоправие) во всем, кроме семьи и брака, то она этого не поймет -- и не потому, что брак для женщины -- всё, а потому, что для нее он никогда не был значителен сам по себе. Поэтому и держался брак на неравноправии женщин вне брака (в браке-то равенство было всегда); кончилось неравноправие -- кончился брак. (Удивительно, что в Иране это держится.
  Что-то тут, в самом деле, с равновесием... Мужчинам давно следовало бы потребовать женских прав, но они будут молчать, пока у них есть сладостное право не жениться*. И с этими взаимными правами два пола доведут (если еще не довели) до генетической и культурной катастрофы. Бог прогневается...
  Мужчина -- существо общественно агрессивное. Женщина этого не может. Свою долю насилия она оставляет для дома для семьи. А в качестве средства влияния, ничуть не рефлектируя по этому поводу, пугает тем, естественно, чего больше всего боится сама, каким-то племенным страхом, базовым, наследственным страхом реснитчатых червей и ископаемых трилобитов**. Почему-то женщин не волнует при этом, что если она и в самом деле апеллирует к такому же страху у мужчин, то страх ведь -- не лучшие ассоциации с человеком. "Лучший вид обороны -- нападение" -- это должна была бы придумать женщина. Но когда ее действия приобретают определенно оборонительный характер (а это случается так часто, как это позволяет себе мужчина), она так же точно отрешается себя и переходит на сторону коллектива, чей механизм осуждения ей слишком хорошо известен, и с запасом, с явным, по впечатлению мужчин, перехлестом, теряя чувство меры, юмора и правдоподобия, упрямо отрицает то, что доказано и для нее самой не подвержено ни малейшему сомнению. Последнее подтверждается тем, что как бы далеко женщина не вошла в роль, стоит ей увидеть, что она, как лиса в норе, поймана на слове (а только на этом ее, кажется и можно поймать; тут для нее преткновение, как для Лебядкина бурцевская бутылка), как она почти всегда столь же горячо и даже без паузы начинает доказывать, что была права, совершив именно то, что только что отрицала. Защитная реакция, а вы что думали? Зубы и когти. "Ему и больно и смешно, как сказал другой наш славный поэт.
  Да, пиление, подбашмачничество и прочие вечные ценности -- это показатель того, что женщина в самом деле более мужчины склонна к насилию в семейной жизни. И всегда за плечами у жены со скалкой стоит невидимое воинство общественного мнения, как бы санкционирующее ее
  ________________________________________________________
  Может быть, единственный удачный пример разделения брака и гражданских отношений, половых и гражданских прав. Неужели только потому, что у женщин там лица открыты, а на теле балахон? Завести хорошую полицию, и пусть она за этим следит. Главное, насколько это упрощает, и предохраняет мужчин от европейского утомления женщинами и от незнания, почему это разделение должно быть.)
  *Под него, кстати, тоже копают: хотят всякое сожительство приравнять к законному браку. Ну, тогда останется право вести документально зафиксированную монашескую жизнь.
  **Есть какой-то рассказ Уэллса, в детстве читал.
 
  воинственную позу. Взгляните на рекламные сюжеты, половина из которых рекламирует модели поведения, а не товары, половина которых (лишние), опять же, навязывает стиль жизни. Каковы в них отношения полов? Помимо довольно пресных и толстовски похожих друг на друга картин семейного счастья -- кем предстает мужчина? Нечистоплотным, бестолковым, трусливым и блудливым животным. И, несмотря на железный закон, по которому реклама угождает вкусам и желаниям потребителя, все-таки страшно себе признаться, что таковым, значит, женщина хочет представлять близкого себе мужчину*. Обратите внимание: тут речь не о половой морали, которая не должна быть одинаковой, а о простом человеческом достоинстве. Ну-ка поменяем роли. Не жена у мужа, а муж у жены отнимает яблоко и говорит: "На конкурсе на самое надоедливое чавканье моя жена заняла бы первое место" (реклама соковыжималки). Женщины не чавкают? -- ладно, не чавкают. Не жена мужа с его собутыльником вечно колотит сковородкой, как в одной юмористической передаче, а муж жену с подругой (вот бы крик поднялся! достоинство женщины!). Не муж, а подвыпившая жена скребется у двери, умоляя мужа пустить и получая в ответ свои вещи в рекламируемых чемоданах**. Женщины не пьют? -- конечно, не пьют. Стройный муж, готовя рекламную курицу для своей толстухи (какая редкость, не правда ли?), воображает, что те же садистские манипуляции он производит над ее телом. И это не жена, а муж благополучно прячет любовницу в шкаф фирмы имярек, и оказывается не муж дурак, а жена "все-таки ангел", а совсем наоборот. Что было бы? Можете себе представить перемену ролей -- или как в "Золотой рыбке"? A какие выражения позволяются женщинам, какие выражения они позволяют себе! Это они так равноправия добиваются? Хе-хе...
  Давайте, наконец, вспомним, что именно -- "у женщин ведь все это вместе уживается". То, что "очень любила", но "заметьте, документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала, так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться,-- тотчас же в капкан! И сделала бы!" ("Преступление и наказание", часть 4, гл. 1). Это к вопросу о характере семейного насилия среди женщин и, может быть, о легкомысленно просроченных мужских векселях.
  ____________________
  *Конечно, и тут можно сказать, что "женщина радостно ринулась навстречу идеалу мужчины", но опять-таки, зачем радостно и какого мужчины? Наконец, не следует ни на минуту забывать, каков этот идеал сам по себе. Пока ж. позволяет себе то, что позволяет ей м., ни на какое уважение и равноправие пусть не рассчитывает.
  **Это я уж признаюсь, сам придумал.
 
 
  Да и старуха, боярыня липовая... Как она его, старика своего, стражникам приказала вытолкать! Не задумываясь "третьих лиц" употребила. Сильная женщина.
  Или -- что то же самое -- сильное выражение того, что объясняет весь женский поведенческий комплекс -- не качественного, не инстинктивного, а знакового, количественного. "Жадно набрасывающаяся боярыня", особенно бессемейная, немедленно находя среди сослуживцев (даже и не подчиненных) жертву на роль мужа, может и не отличаться особым инстинктом черной вдовы. Но это и не компенсация за отсутствие "личного счастья",-- на этом фрейдовском уровне ничего не объяснить (серьезного читателя наш дискурс на тему женского психпаразитирования должен был бы оставить неудовлетворенным). Если мы останемся на нем, то так и будем исправлять собачье бешенство с помощью палки. При всех "не навреди" надо лечить не больного, а болезнь! ("Они со мной только разговаривали", жаловался на русских врачей врач Чехов, начавший лечиться у немцев за два месяца до смерти.) Есть дополнительное количество более общего качества, отчего сильные женщины так плохи в браке.* Это неспособность к индивидуализации, вследствие преобладания знакового мышления, свойственная всем женщинам, а потому и носящая половой, инстинктивный характер (да и функции): возможен инстинкт индивидуализации (у мужчин, половой, естественно, противоположный женскому), но индивидуального инстинкта быть не может.
  То же и с понятием сильной личности. Таковая женского типа, оставленная в одиночестве, съест сама себя или зачахнет (Мария Египетская была, конечно, сумасшедшей, причем редкостного типа; но что такое святость, как не редкое сумасшествие?). Сильная мужская личность -- всегда затворник. И сколько байронизму потом на себя ни напускай, ни бизнеса ни политики так не сделаешь (так что женщины могут не беспокоиться насчет своего представительства). Согласитесь, в этих Сталиных и Наполеонах, сколько бы людей они (через "третьих лиц") не погубили, всегда есть что-то комическое, бабье. (Так что в отношении Наполеона я Раскольникова не понимаю -- хотя, конечно, не только в этом.) Причем "третьи лица" -- это, на самом деле, противоположность "равенству, на котором основаны даже
  ____________________
  *Эту связь, если хочется, можно и у Чехова найти, в его целом выводке начинающих женщин, сильных девиц, особенно в пьесах, вроде Сони, которой мачеха говорит, что с такими подозрительными глазами она никогда не выйдет замуж, а этот... Астров, что ли (вот же пошлая фамилия, хуже Розанова, который по этому поводу сильно переживал; впрочем, не фамилия делает человека: что может быть глупее фамилии Пушкин?), что без ярлыка, индивидуально, она не может воспринимать человека.
 
  монархии", поэтому такие правления для страны. И опять же, черная вдова здесь ни при чем. Не знаю, как это было с Николаем Вторым, но бывший президент СССР (сколько трупов за ним?!) до сих пор считает (и требует подтверждения от других), что был прау (прав), потому что, перед тем как разрушить свою страну, сказал, что это неправильно*.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  Любопытно, как самый повод для письма Гончарова, плагиат,-- не более, чем формальный для нас, через случайные, формальные обстоятельства стал поводом для сомнений того же рода. Кстати, можно ли считать плагиатом, если заговорив о нем, а также о "совести", "обвинениях", я совершенно не вспомнил и, кажется, не помнил ни повода, по которому была написана эта часть письма, ни даже текста цитаты, которую я сделал, то есть вставил прямо перед тем, как начать данный абзац, а помнил только мысленную засечку типа "Тургенев и женщины. Письмо Гончарова". Слова иногда так тесно, так липко все сплетают.
  ____________________
  Вот, кстати, кто любил ушами! Казалось бы: ты руководишь такой страной, какой лести тебе еще нужно, каких похвал в газетах, от кого? ("Савик, вы меня так редко приглашаете..." -- потом, потом, конечно.) Это показывает, что он просто не понимал, чем он руководит, даже в материальном смысле (и он и его последователь были поражены некоторыми сооружениями, о масштабах которых -- то есть о возможных масштабах вообще -- не имели до того представления). Кроме заискивания перед журналистами, об этом говорит и удивление, с которым они теперь рассказывают им, как многое зависело (точнее, может быть, могло бы зависеть) от их решения -- удивление самое простодушное, с которым мальчик мог бы рассказывать, как ему дали поуправлять самолетом. "Наглость наивности" чрезвычайная.
 
 
  Прекрасно зная свою слабохарактерность (то есть избыток рефлекторности) и не желая подвергаться подозрению самого себя в воровстве идей, я усиленно воздерживался от чтения философов в первые годы развития Игры. Со временем стараться становилось легче -- хотелось бы думать, потому что мышцы окрепли. Но... эти сознательные опасения были, пожалуй, единственным примером самообмана в биографии автора (речь не об иллюзиях и ошибках).* На самом деле это сама рефлекторность так позаботилась о том, чтобы сохранить свою свободу, чистоту своего материала и ... главной идеи моей, во всяком случае, жизни -- целостности (штука жутковатая, не дающая, вслед за большинством, представлять смерть как очередную неприятность). Памяти для этого нужно много, причем упорядоченной, информации можно накопить много (даже в зрелом возрасте мне порой не верится, насколько я отличаюсь в этом от других), если не засорять входы-выходы. Так с 12 лет я не перечитывал рассказ Чехова "Художество" (о водосвятии) -- только для того, чтобы не исказить и не отнять это впечатление от (под эти рубрики и собирающихся) впечатлений и обстоятельств, состояний, положений, мыслей, ощущений того дня -- одного из сотен обычных, но неповторимых, сознательно памятных дней.
  Но... мемуары в другой раз. Вместо них я лучше помещу столь же мало касающийся женщин отрывок из рассказа "Последнее утро" Ивана Окулича -- писателя, кажется, того же поколения, что и писатель Витя. Во всяком случае, писал он в 70-х и, несмотря на сильно чувствующийся, искренне презираемый мною душок "советской интеллигенции" (Дина Рубина почему-то вспомнилась -- как женщина, что ли? и весь журнал "Юность"), писал неплохо. А если взглянуть на сборник Алтайского книжного издательства, г. Барнаул (того, где и Шукшин печатался -- тоже писатель повыше 70-х), то будет ясно, что хорошенькая цитата в моем сочинении -- это единственный шанс на бессмертие его имени, увы, только имени. Но так бы он и канул в забвение, если бы не подтверждение, что
  ____________________
  *Можно судить о том, что на самом деле важно. Предназначение человека и, может быть, каждой личности вовсе не в том, чтобы участвовать в жизни. Любая муха участвует в жизни, да еще наилучшим образом. (Надо же, написал, и совсем не имел в виду Идиотскую "мушку", которая "летает в солнечном луче и во всем этом жизненном пире участница" (как-то так) -- вспомнил, когда перечитывал. Ну, пусть будет пчела; это не хуже, хотя и более очевидно. Кстати уж тогда, вспомним о шопенгауэровском "молодом человеке", который очень ловко участвует в жизни в отличие от другого, "слепленного из лучшей глины", МЧ (терминологическое соответствие "девушки", рекомендуется к принятию). Нет ничего удивительного, что инстинктивность равна приспособляемости.)
 
 
  действительно существует какой-то реальный психологический тип, тип мышления, тип памяти -- какими-то "элементами нечетких множеств", для которых надо, но лень придумать отдельной название*, а не менее забытая Криста Вольф (ура, еще писательница!) называла их "медальонами" -- не очень-то удачно.
  "К тридцати пяти годам с Андреем Петровичем Камышевым произошло нечто странное. Время его жизни стало уходить с такой скоростью, что слишком большая масса прежнего Андрея Петровича оторвалась от Андрея Петровича настоящего.
  Когда он придумал это объяснение, то даже засмеялся от удовольствия, но, в сущности, никакое объяснение не могло бы тут ничему помочь. Добро бы это был окончательные, решительный отрыв,-- тогда, пожалуй, Камышев и обрадовался бы: нечто подобное виделось ему заманчивым и даже серьезно заманчивым, что, как известно, почти невероятно для человека, переступившего хотя бы самую нижнюю ступень развития, и само по себе является одной из высших ступеней. И уж во всяком случае, жалеть было бы не о чем. Но вышло, как будто срезанный кусок кожи быстро приложили к ране и приживили: остался лишь след, обозначение разрыва, полного и незабываемого в своей реальности.
  Новое состояние или, лучше сказать, новосостояние Андрея Петровича было противоречивым и в общем скорее неприятным. Даже в те моменты, когда оставшаяся жизнь казалась ему широким ровным полем, которое он, освободившись наконец от давно тяготившего и требовавшего внимания груза, быстро и легко сможет теперь перейти,-- даже в этой картине оставался какой-то сомнительный уголок. Он был мал и едва различим лишь боковым зрением, но на него не всегда удавалось не обращать внимания. Уже в самой простоте аналогии, которой Камышев уяснил свое положение, было что-то унизительное: в конце концов такая простая штука застала его врасплох. И разве раньше будущее не казалось ему столь же беспрепятственным?
  ____________________
  *Интродукция к заглавию "Правила Игры в бисер. Введение в Игру" звучит так: "Может показаться странным, что столь давно открытое и изучаемое автором явление до сих пор оставалось им неназванным. Но явления такого рода могут быть обозначены лишь весьма условно, любым достаточно бессмыслен-ным пока словом или выражением. Автор же не испытывает тяги к словотворчеству и не знает за собой художественных талантов, а потому и был обрадован, увидев, что, уважая приоритет идеи, и с благодарностью за вдохновляющую поддержку, ему следует озаглавить свое сочи-нение не иначе, как..."
 
 
  Главное же, теперь приходилось искать новый смысл жизни, а к этому он оказался неготовым. Как плохой студент (которым он и был когда-то) он до последнего откладывал давно осознаваемую и томящую необходимость выучиться жить в настоящем, а не вечно его упускать. И вот настал экзамен по нелюбимому предмету, а из всего богатства плюсов и минусов прожитой им жизни кто-то -- как ему казалось -- подвел близкий к нулю, необременительный итог.
  Камышев, впрочем, никогда не был столь ординарен, чтобы верить разговорам о "смысле жизни", воображать себя ищущим его или считать глубокомысленной фразу "смысл жизни - в ней самой". "Смысл какого-либо предмета,-- рассуждал он,-- всегда находится вне его и для живого смысл жизни недоступен, да и, по правде говоря, не нужен. Никто не ищет смысла жизни, но всем нужно чувство осмысленности. И чем проще существо, тем для него доступнее это чувство". Сам он не принадлежал к тем счастливцам, которым судьба в нужные моменты жизни выдает звонкой монетой кредиты осмысленности в работе, любви, семье. Не относился он и к тем, кто довольствуется осмысленностью текущих событий и дел, сменяющих и теснящих друг друга в их узком поле зрения. Не то, чтобы он совсем был лишен способности желать и добиваться, но промежутки между этими побуждениями были слишком велики и становились все больше, и это подрывало доверие к ним и лишало вкуса.
  Неудивительно поэтому, что осмысленность своей жизни Камышев стал видеть и находить в цельности, единстве ее. Это позволяло не напрягаться по мелочам, в расчете получить все сразу и с тайной готовностью не получить ничего. Но сколько Камышев не называл себя лентяем, одобрительно-насмешливо похлопывая по плечу, в этом было не больше правды, чем в любом подобном ярлычке. Отвращение к тому, что обычно называют "деятельностью" было лишь частью психического феномена Андрея Петровича, так же, как и внимательное, бережное отношение к себе, могущее быть оправданным только самой нежной любовью, но объяснять которое ею было бы так же грубо ошибочным, как, понаблюдав работу ученого, приписать ему любовь к микроскопу.
  Это началось в совсем еще неподходящем к тому возрасте. Лет двенадцати он, читая, например, "Лавку древностей" или "Оливера Твиста", вдруг останавливался и, глядя сквозь какую-то точку над книгой, пытался вспомнить, каким он был в возрасте героя, два-три года назад. Воспоминаний было много, и хотя все они относились к одному времени, некоторые из них казались ближе, чем другие; некоторые собственные поступки были понятнее других, а впечатления явственнее и ярче. Ничего не видя и не слыша вокруг, повторяя иногда бессмысленно вслух обрывок последней сознательной
  мысли, какое-нибудь "нет, нельзя" или "вот что" или "зачем?", он пытался найти равновесие между всем, что он знал о тогдашнем себе, постичь сам дух того возраста. И были мгновения, когда ему казалось, что он этого достиг.
  Герои старше него давали больше простора фантазии, а постепенно начали брать себе и роль утешителей,-- в том возрасте, когда Андрей стал чувствовать ничтожность своих успехов даже в сравнении со сверстниками; они как бы давали ему время и ненадежную надежду. Таких героев, роняющих капли успокоительного бальзама на угнетаемую потерянным временем душу (как, впрочем, и романов), становилось все меньше, пока не стало совсем. Но Андрей Петрович, надо сказать, научился в них и не нуждаться.
  Для того, чтобы, прожив пятнадцать или двадцать лет, можно было получать новые впечатления, нужно иметь плохую память, и Андрею Петровичу рассчитывать на это не приходилось. Но он не огорчался: нельзя же, в самом деле, хотеть того, о чем не имеешь никакого понятия. Зато какой-нибудь самый обыкновенный блик света на спинке жука, ползущего по стеблю иди солнечный луч в разбитом стакане, шелест деревьев от вдруг налетевшего ветра, шероховатость раскаленного солнцем камня или тот вечерний, нежный, не синий, а темно-голубой полумрак, стоящий в комнате ранней весной, или еще многое, многое другое поднимало в нем какое-нибудь прежнее настроение с тою силой воспоминания, которою над многими людьми обладает лишь запах.
  С могуществом повседневной обыденности возникали в Камышеве эти чувства-воспоминания, придавая характеру и взгляду его удивительное равновесие. По большей части они брали себе для воплощения немало созерцательной фантазии, но даже определенных, почти неизменных, тех, что можно было бы описать словами,-- и тех отыскалось бы, пожалуй, не меньше тысячи. Самые ранние из них не оставляли сомнений в возрасте, он в ползунках, сделавший лужу у стены и заплакавший от обиды, когда его хотели наказывать; он, сложив ноги по-турецки, катается на широкой педали швейной машины (перед ним вращается большой, элегантный шкив с круглым ремнем, по голове ерзает полукруглая, легко отклоняемая фанерка, и руки еще помнят ощущение доски, за которую он держался). А сколько несуществующих теперь деревьев, камней, оврагов, сколько видов, сколько вещей, бывших как будто ближе к глазу, имевших реальную, а не абстрактную форму, цвет, выражение*.
  Лет семи он показал родителям трюк: упираясь только ступнями в стенки коридора, он забрался в антресоль над кухонной дверью, и когда он
  ____________________
  *Кажется, я это тоже позаимствовал. Ах, я же обещал не признаваться...
 
  лежал там, задравши ноги на стену, мать сказала ему: "Вот запомни этот момент"... И он запомнил ощущения своего тела, запомнил все, что видел, и этот душный, но приятный запах круп, хранившихся в холщовых мешочках. (Во всем этом состоянии была какая-то близость материальной загадки, загадки вещей, смысл материального мира.) Он запомнил это с ясностью, ужасавшей теперь числом прожитых лет, но тогда -- тогда это было открытием: оказывается, воспоминания можно делать! Если бы мать знала, какой это был лишний, ненужный подарок ее сыну. Нельзя сказать, чтобы он часто пользовался им, но уже невозможно было избавиться от мысли, что запоминаешь только тогда, когда хочешь запомнить.
  Бережно перебирал он старые (все ли держится, все ли на месте?) и старательно нашивал новые петельки-воспоминания на темный покров, под которым - он чувствовал это - и лежит смысл его жизни. А теперь... Что теперь?"
  Главный источник "мусорного вируса" (кажется, это уже слишком) -- не телевизор, как принято считать, а человеческие лица. Интересно, что это же заметил и Шопенгауэр (не про телевизор, конечно). Только он, занятый лелеянием своей мизантропии, не понял смысла своего наблюдения, что видеть новые человеческие лица -- одно из самых неприятных испытаний и что можно понять поэтому богачей, которые пользуются своей возможностью этого не делать. Главное-то не в том, что морды противные, а в том, что они новые. Мизантропия здесь, при некоторой натуральной склонности, это информационный фильтр (или, если угодно, наоборот). Это даже ощущается. Ведь человеконенавистничество, или отторжение как активный агент его -- это эффект, внешне выраженный, заметный и оцениваемый самим мизантропом (из которых никогда не выйдет террористов), а явление, столь же очевидное, если копнуть чуть-чуть глубже -- это пассивное неприятие, отвращение, loath. Все вместе -- вроде сыпания гороха на решето.
  Мне в этом смысле повезло. Плохая от природы память на лица или, лучше сказать, способность на помнить их намного облегчила действие рефлексии и свела потребность в мизантропии (или мизантропические проявления) до того безобидного и порядочного уровня, на котором стоял герой "Моей жизни". Вспомните его слова о том, что он любит свой родной город, но не любит людей, которые внем живут. Признаюсь, это ложится бальзамом на душу, особенно мне, жителю города, который как постоянно внушают (у вежливых "гостей города" это уже просто штамп) невозможно любить без того, чтобы любить его жителей. Можно, ребята!
  Многие картины родного города (и вообще, и вообще!) похожи для меня на "Нептуна с русалкой" или "Умыкание невесты" с дырками вместо голов -- только намного лучше нарисованные. Для меня не редкость
  длинные разговоры с друзьями, у которых чем дальше, тем труднее спросить, как их зовут и откуда они меня знают. И, возможно, бывают исключения для людей со специальным талантом шпиона, но люди из разряда узнающих меня (по-приятельски узнающих!) через десять лет после случайного разговора, не кажутся мне интересными. Существует (кажущаяся мне враждебной) целая масса людей, знающих меня и обо мне, но никаким боком не входящая в мое поле зрения. Бедные знаменитости! (Беда в том, что слава -- это те же деньги, только без главной покупательной способности, без свободы. Кому как, но я бы долго решался.) И знаете, если философ изнывает по славе -- что-то не то в самой его философии*. Как бы оно ни было затрепано, "философское расположение духа" и таковой же склад характера -- это не фикция, а то, что обеспечивает направление и должную степень интеллекта**. Это есть в каждом занятии. В том числе искренно уважаемое мной (при естественной его ограниченности) материнство -- это не учебник Спока. "Как писать стихи" По, Маяковского и еще кого-то, или Чайковского фраза "я сажусь за рояль, как сапожник садится тачать сапоги" или, допустим, "распорядок дня писателя" -- все это ерунда, не более, чем щегольство профессионализмом (сродни профессионализму карманника), пугливое прятанье своего постыдного занятия за щитом мнимой респектабельности, борьба усидчивости с ленью и вообще попытка присвоить себе божественное вдохновение. Ничего ты так не высидишь! Разве что сапоги. Неделание в творчестве важнее делания -- Толстой сказал, а уж какой усидчивый был писатель*** К тому же все это довольно отчетливо связано с главным методологическим заблуждением -- ошибкой в принадлежности знаковой составляющей понятий , то есть в приписыванию
  ____________________
  *Если философия в самом деле "заботливая смерть", то причем тут слава?
  **"Поразительно! обо всем житейском он говорит и думает, как антифилософ, а о теории мысли, чувства он философ. Строит карточные, мысленные домики. И даже некрасивые и неоригинальные, а так, только похоже на философию. Да еще девочки уехали..." 18 декабря 1888 года. Просматривая перед окончательной (во всяком случае, по р-решительному намерению заняться ею) редакцией сочинения, стал просматривать дневники Толстого,-- надо было найти одну запись, которую я боялся переврать (но не переврал, потому что так и не нашел),-- и вместо того нашел несколько таких, которые так славно подходили к моим мыслям, что не удержался, чтобы щедрой рукой не подсыпать их вниз страницы. (Это о признаке невежества -- сказать я этого не знаю, о выдумщике Павле и еще какие-то.)
  ***"Неделание важнее, чем -- чем я сам думал -- думают. В минуты упадка сил не заставляй себя думать. Только хуже: и испортишь прежде сделанное и помешаешь тому, что сделал бы позже."
 
  ее к первичной составляющей понятия, даже при верной соотнесенности понятия с той или иной областью, или, проще говоря, снитетико-аналитическим нарушением непрерывной дискретности последовательностей понятий. Или, еще проще, с ошибкой в определении направления следов -- из ошибочных ходов в Игре самый, возможно, распространенный.
  Соответственно плохой памяти на лица у меня плохая память на имена (интересно, как могло бы быть инач-е!). Представлять мне нескольких человек совершенно бесполезно -- формула вежливости и не более. Зато неплохая память на слова, на выражения, что, где, когда и как (хуже -- кем) было сказано. Хорошая память на цифры (явно дырка в фильтре), но слабые математические способности (может быть, лучше сказать склонности, то есть умение видеть смысл и разумность) -- как, допустим у Эйнштейна, который получал двойки в школе по математике. Это, кстати, вовсе не вина школы или учителей, как принято думать. Будь у него математические способности -- что стоило бы решить эти задачи?
  Очень сильное архитектурное чувство, чувство объема, болезненно беспокойное иногда (я хорошо понимаю Мышкина, входившего в дом Рогожина). Вампирское обоняние, заставляющее задерживать дыхание, проходя мимо человека на улице (там, конечно, где это еще имеет смысл -- то есть без риска задохнуться). Дохлый жук под кроватью может три дня мучить, пока не высохнет, бедняга (особенно во сне -- запахи чувствуются по-другому; я это заметил еще в детстве, когда тошнотворный, но почти незаметный днем запах какой-то антисептики, идущий от больничной подушки, превращался в лейтмотив моих температурных кошмаров)*. (Никто еще почему-то не заметил потрясающую -- люблю такие слова в этом роде -- деталь из "Палаты N6": запах копченой рыбы.) Может быть, все это не имеет отношения к памяти, а может, и имеет (что, в самом деле, не имеет!). Так же, как и то, что уже много лет засыпаю я почти всегда по одному и тому же сценарию: около двух ночи плюс-минус час быстрое отключение, сразу же пять-десять минут яркого сна, потом полное пробуждение, но через несколько минут, если постараться, можно уснуть до утра, если только среди ночи не приснится такая дрянь, что уже не заснешь. Кроме того, сплю я всегда на боку и всегда закрываю чем-нибудь ухо, не прижатое к подушке**. Сейчас такие подробности кажутся, мягко выражаясь, лишними и нескромными, но когда-нибудь наука с нашей помощью может (сейчас она только притворяется, что может) дойти до такого уровня, когда эти сведения окажутся бесценными, не получимыми ни
  ____________________
  *"Слишком уж собой интересуетесь-с", прошипел бы Лебедев.
  **"Очень нужна тут ваша подушка", сказала бы Зина Москалева.
 
  из какого другого источника. (Конечно же, я понимаю, какой интерес должна вызвать личность Создателя (Игры, конечно) и такой интерес я допускаю, а вот что именно мне снилось (дуля Фрейду) -- это мое личное дело. Поэтому продолжу.) Через несколько дней я автоматически возвращаюсь к точному месту на странице, где прервал чтение (обычно я читаю несколько книг параллельно, переходя от одной к другой), но туристическая схема в незнакомом городе не дает мне ровно ничего, взаимное расположение улиц -- проблема, выручает только общее направление (в лесу не заблужусь). Это значит, как я узнал из одной психологической статьи (американской, кажется), что я почти не пользуюсь женским типом ориентации, по приметам (о чем можно было бы предположить и без тестов), а пользуюсь пространственно-математическим (интересно, что математические способности определяют не по числам, а опознавая объемную геометрическую конструкцию под разными углами зрения). Плохо понимаю нечленораздельную речь (допустим, по радио с помехами). Музыкальный слух. Нечастые и незначительные слуховые галлюники. Чеховский, вероятно, тип (причина, которой он приписывал свою) мигрени по три дня и, связанное с ним то, что издалека легче узнать человека не по виду, а по голосу, по звуку шагов, по кашлю. Хотя тут и, повторяю, просто плохая память на лица, при хорошей на числа (лучше -- на голые числа, телефонные номера, а не юбилеи).
  Хочу кстати заметить, что звуковые ощущения и вкус -- средние как по произвольности доступа в памяти, так и по способности вызвать воспоминания. Тактильные же ощущения и запахи в последнем очень сильны. Только запахи: чем они тоньше, чем труднее поддаются определению -- тем ярче воспоминания (это не духи любимые понюхать и не елка новогодняя), а такие запахи не найдутся нарочно. Тактильные же не требуют внешнего источника, они почти совершенно берутся из памяти, по прихоти желающего вспомнить вместе с ними и другое: гладкость коры молодой березы под большим пальцем и охват ее ствола, рукоять сабли, увесистая ребристость гранаты (запах стреляной гильзы). Или ручка детской коляски, которую нажимаешь, чтобы передние колеса поднялись на бордюр тротуара. Или пережившая свой оригинал, незабвенная память женской груди в ладони -- именно этой женщины и ощущение соска между средним и указательным пальцами. Или скольжение шелковой подкладки фрака по телу в хлопковой сорочке (нежное ознобное содрогание кожи, с которым у вернувшегося с мороза возле горячей печи уходит из тела последний холод). Или шершавость мокрых плавок и тугая их резинка, цепкость высохших песчинок на соленой коже и влажная, хрусткая их податливость под лопатками и затем, приподнявшись, под локтями, и дуновение ветра на левой щеке. Вместе с этим -- сквозь ресницы оранжевая вселенная солнечного
  света, и пляжный плеск и женский визг и детский крик, а немного раньше, когда заплыв подальше в море, отдыхал на спине, делая лишь легкие гребки, чтобы восстановить горизонтальное положение тела, две чайки пролетели наискосок через однотонное голубое небо. Закрыл глаза. Преодобморочно-звонкое шипение воды в ушах. Ноги снова начали погружаться в глубокую, более холодную воду. И вдруг как-то затылком ощутил глубину, десять метров мертвого, могильного пространства, готового принять. Когда уже брассом плыл к берегу, это чувство завладело еще больше. Сам воздух над головой сгустился, принял вид громадной стальной плиты с полированным низом, придавившей к поверхности моря, оставив только узкую щель, в которую с трудом протискивалась голова. Ни вверх ни вниз было нельзя, только в этом почти сливающемся вдалеке промежутке можно было жить и дышать, и уже задыхаться. Сумел сдержать паническое желание изо всех сил рвануться к берегу, но почувствовать дно под ногами было невероятным облегчением, даже до "неотразимого желания пофорсить", как у Раскольникова, выходящего из кабинета Порфирия Петровича. "Более чем оригинально"-- позаимствовал выражение у Николая Второго.-- "Приступ клаустрофобии в открытом море".
  Образная память, если это подходящее название. Я помню не только множество каких-то эпизодов жизни, большинство из которых ничем не примечательны сами по себе и могли повториться днем раньше или позже, не только помню всю обстановку, звук, свет, тепло или прохладу -- в общем, все, но главное, я совершенно помню себя. Нет, помню сюда не подходит. Это не память, а чувство полнейшей идентичности "я" теперешнего и "я" тогдашнего. "Чтобы чувствовать течение времени, нужно что-то, что стоит. Стоит сознание Я" -- написал Толстой. Но мы давно когда-то говорили, что он ошибался, считая настоящее вне времени. Только настоящее и есть во времени. "Время не вещь, а идея, -- старая философская банальность". Не время -- вещь, обтекающая вокруг неподвижной идеи сознания. А сознание -- это вещь, обтекаемая идеей времени. Сознание -- вещь, поэтому оно и подвержено уничтожению, как часы, как часы, которые достал из кармана Эйнштейн, когда его попросили объяснить, что такое время. А идея изменчива. Поэтому я знаю, что я -- всегда именно я, я помню и понимаю это, но нет ничего, что я переставал бы понимать быстрее чем собственные поступки. Тут развитие, развитие идей, у которого нет заднего хода, и "нельзя перенестись в глупого человека", даже если этим глупым человеком был ты сам. "Время не вещь, а идея, погаснет в мозгу" -- именно поэтому она не может погаснуть в момент смерти. И как раз поэтому самоубийца Кириллов не верил в будущую жизнь, то есть в жизнь после смерти, а верил в "здешнюю вечную жизнь". Этой мысли никто у Достоевского не понял, и может быть, он сам не сформировал ее вполне.
 
 
 
 
  Совпадений хватает и без философии (что и понятно, поскольку философия -- только часть Игры). Читатель может не иметь подобного опыта или недостаточно вникнуть в суть того или иного встречающегося у нас совпадения. Во всяком случае, я вполне пойму, если он заподозрит известный трюк "что после чего", как в рекламе стирального порошка, когда чистую рубашку показывают после картинки, где ее заливают соусом, или в рекламе бритв, где актер кавалерийским взмахом срезает пену со своей загорелой, волевой и чисто выбритой скулы.
  Всякое систематическое изложение -- это, в сущности, какой же фокус. Это может быть и хорошо и полезно, только надо это правильно понимать и постоянно помнить*. Пленку в проекторе можно пустить задом
  ____________________
  *Автор обращается к методологии, конечно, не впервые. Воздержавшись от неуместных здесь, достаточно сложных для понимания объяснений метода с помощью правил самой Игры, есть смысл, однако представить читателю несколько более ранних фрагментов. "Еще мы должны решить вопрос о "порядке изложения истины", как его называл философ Кондильяк, уделявший ему должное внимание и даже считавший, что правильный порядок изложения делает ненужными доказательства. Правда, он думал еще, что "лучший способ обучения других -- это вести их по пути, по которому мы должны были следовать при обучении самих себя". Должны были или следовали? Оба варианта сомнительны. Первый -- потому что не все ведь ученики похожи на учителя и находятся в одинаковом с ним положении (то есть находятся в той же исходной точке) -- да вряд ли и есть такие. А во втором (который, думаю, и подразумевался) скрывается отчасти тот особый род тщеславия который за неимением многих уже других для него поводов (и надежд на них), часто свойственен старикам.
  С другой стороны, так утверждающему говорить об истине слиш-ком рано; для него истина -- даже не то, что он ищет, а лишь то, что он (именно он) хочет найти. Пусть мы тоже не найдем ее, но моем приблизиться ней настолько, чтобы понять: истина для нашедшего ее открывает и прямую к себе дорогу, заключает ее в себе, а может быть и есть эта дорога.
  Истина для нашедшего ее открывает и прямую к себе дорогу, заключает ее в себе, а может быть, как получилось у Кондильяка, и есть эта дорога. Но все-таки и он и мы представляем себе истину, как цель и результат, чем-то вроде башни в дремучем лесу. Мы блуждаем по лесу, ищем ее, но только когда отыщем и взойдем на нее, ясно увидим путь, по которому нужно было идти с самого начала. Истину не нужно доказывать, она и так есть, она очевидна и проста. Лучший способ указать ее другим блуждающим
  ________________________________________________________
  по лесу, всем сразу, -- это просто кричать: "Истина здесь!" Вот только пове-ривших, пришедших на голос и увидевших ее будет меньше, чем просто поверивших. ("Что тебе до нас?..") Вот для них, а не для истины, нужно искать порядок изложения, заботиться о стиле, жанре, форме, и, чтобы они простили, тащить их по своим ошибкам.
  Но и будь Кондильяк прав, разве возможно достоверно просле-дить путь собственной мысли? Если нам важен именно путь, а не ре-зультат, то можно ли считать таковым ряд хотя бы и последователь-ных результатов (Брунер называл это "процессом образования понятий")? Если мы не знаем факторов, определяющих эту по-следовательность, то о какой интерполяции может идти речь?
  Дело в том, что каждая мысль в момент своего возникновения означает намного больше, чем будет означать потом. Это значение теряется гораздо быстрее, чем можно написать хоть одно слово, не то чтобы это слово придумать.
  (Да тут еще "закон мертвой... простите, мокрой руки", по которому лучшие мысли приходят в голову, когда сидишь в ванне, моешь посуду и т. п., а также занимаешься прополкой, штукатуркой и прочими делами, после которых нужно мыть руки: даже если не откладывать эту мысль до более подходящего момента (всегда кажется, что она такая круглая, ясная, все равно что в кармане), то времени, пока дойдешь до письменного стола как раз хватает, чтобы отвлечься и забыть (вот только что ж помнил!). Если прибавить к этому мысли, которые приходят на прогулке -- не носить же с собой карандаш с блокнотом!-- и те, что приходят, да еще по нескольку штук сразу, когда почти уснул и откладываешь до утра, чтобы не зажигать снова лампу, не тянуться за ручкой и бумагой (до того, чтобы менять сон на что бы то ни было, я тоже еще не дошел), да еще те, что не записал, чтобы потом получше сформулировать и, конечно, забыл совсем, да еще те, что, наоборот, были сформулированы слишком хорошо и записаны поэтому слишком небрежно -- то разбазаривается не меньше половины идей.)
  По-настоящему, в полноте понимать даже свою собственно мысль можно только в момент ее возникновения, ибо только тогда она -- следствие, необходимое следствие вызвавших ее причин (совокупности понятий). Уловить, почувствовать ее и, не давая ей выразиться и оформиться, принять следующую мысль, еще одну... Цепочки могут быть длиннее или короче, но видишь всегда только последнее звено, всю ее восстановить невозможно. В этом ее отличие от простой словесно-ассоциативной цепочки, несколько звень-ев которой бывает любопытно размотать, когда после рассеянных раз-мышлений вдруг удивленно спрашиваешь себя: "с чего я стал об этом думать?" В самом деле, удивительно, куда приводит типичное мышление словами, именно когда за словом признается смысл обозначаемого им.
 
  ________________________________________________________
  Мышление же понятиями похоже на сон, который забываешь быстро и навсегда, а может быть, и однородно с ним. При таких занятиях время и пролетает очень быстро, как во сне или, скажем, как во вре-мя рыбалки, когда клюет не слишком часто (вообще, с возрастом клюет все реже и реже, поэтому, как неоднократно замечено, время жизни уходит с ускорением). Это понятно: если мысль мгновенно теряет свою полноту и способность к развитию, а быстро-действие мозга ограничено, то для качественного понятийного мышле-ния нужно привести его в состояние, когда "времени больше не бу-дет", растянуть брунеровский "миг озарения" (вслед за Германом Гессе мы вполне можем назвать это медитацией). Увы, это состояние трудно достигается и слишком легко нарушается.
  Вот это только и остается на бумаге -- обоснования и аргумен-тации. Но откуда, как и благодаря чему взялась сама обосновываемая мысль -- все-таки неясно даже для автора ее; тут, как ни странно, опять-таки только догадки, предположения и поиски, -- не во внешних причинах, конечно, а в самом же себе. Это важно не только для того, чтобы понять, но и для того, чтобы быть понятным. Здесь нет проти-воречия с тем, что у каждого свой путь к истине. Недаром же Кондильяк к тому, что правильный порядок лучше доказательств, добав-лял, что у каждого предмета имеется "естественный порядок", кото-рый никогда нельзя нарушать. А что такое правила Игры, как не за-коны психологии, в которой объект это и есть субъект, и ничто иное? (Здесь можно прервать цитату, но сделаем это там, где закончил свою мысль автор.)
  Другая иллюзия, создаваемая словесным мышлением, иллюзия, в которую нам хочется верить и даже страшно не верить -- это иллюзия общности людей. В самом деле, чем точнее слова выражают смысл того, что нужно сказать, чем больше в них кажется смысла, тем лучше мы понимаем друг друга. Но "каждый из нас одинок в этом мире. Каждый заключен в медной башне и может общаться со своими собратьями лишь через посредство знаков. Но знаки не одни для всех, а потому их смысл темен и неверен. Мы отчаянно стремимся поделиться с дру-гими сокровищами своего сердца, но они не знают, как принять их, и потому мы одиноко бредем по жизни, бок о бок со своими спутниками, но не заодно с ними, не понимая их и не понятые ими. Мы по-хожи на людей, что живут в чужой стране, почти не зная ее языка: им хочется высказать много прекрасных, глубоких мыслей, но они обречены произносить штампованные фразы из разговорника". Стало быть, можно совсем не знать языка, но иногда и знать его мало. Кстати, это сказал Сомерсет Моэм, и вряд ли мы не найдем этой же мысли хоть у кого-то из настоящих писателей. Именно от них, стро-жайше скрывая это, защищают
 
  наперед, но время назад не ходит. Время -- это как раз такой порядок. (Помните, как Эйнштейн показал на часы, когда его спросили, что такое время?) Всякая наука (точнее говоря, всяки порядок 3-го вида)* в своем
  ________________________________________________________
  "Слово" некоторые его "профессионалы". Причина ясна: чего не хватало тем!"-- с излишком достаточно для этих. Конечно, они не могут понять и того, что тем самым бросаются в другую сторону, предавая духовные основы литературы в пользу той и без того разросшейся части культуры, где слово именно полноцен-но как знак.
  Вместе с однобоким прогрессом человечества прогрессируют и эти иллюзии, становясь все более дорогими для нас, да и обходясь все дороже. И уж тут-то все в точности соответствует скорости НТР".
  И в другом месте:
  "Нет, совсем не на этом должна быть основана система. Ругая метод синтеза и его приверженцев, К. пишет: "Достаточно принять во внимание, что общее предложение -- это лишь результат наших частных знаний, чтобы понять, что оно может толь-ко опустить нас до знаний, которые нас подняли до него, или до тех знаний, которые так же смогли бы проложить нам к нему дорогу. Стало быть, отнюдь не будучи их принципом, общее предложение пред-полагает, что все они познаны другими путями или что по крайней мере они могли бы быть так познаны. Действительно, чтобы доказать истину, выставляя напоказ принципы, чего требует синтез, нужно было, очевидно, уже до этого знать ее".
  Но как же иначе? Если ты не обладаешь (или не уве-рен, что обладаешь) истиной, то о чем же ты собираешься поведать миру? Ты в самом деле приходишь к истине "другими путями", совсем другими, не теми, на которых можно что-то объяснить. Но "истина для нашедшего ее отрывает прямую к себе дорогу", а прямая дорога означает, что стоя в конце пути ты видишь его начало. Если ты один нашел истину, то кого ты поведешь назад прямым путем, путем ана-лиза? Только самого себя. Это и есть создание системы, расстановка вех и обозначений. Вот когда слова действительно вторичны
  *Еще точнее, 3-го и 2-го (право, мораль и государство), то есть симметричные (по Схеме Игры) относительно разумной области или находящиеся, при одинаковом уровне развития, по одну сторону от "экватора" -- центральной горизонтальной линии. Всего различаются три вида симметрии и соответственно им три координаты понятий (несмотря на плоскую Схему): симметрия относительно "экватора", относительно центра и относительно разумной области (вертикальная линия здесь не проводится, поскольку последовательности понятий разумной области на данном этапе в Игре не участвуют и вся она может быть представлена в виде отрезка между двумя "полюсами", ни один из которых к ней не относится. Таким образом
  ________________________________________________________
  все последовательности дополнительно делятся на начинающиеся от своего (чужого) полюса и идущие к своему (чужому) полюсу. Приведем здесь цитату из "Введения в Игру": "Меридианы могут быть проведены как от Северного полюса к Южному, так и от Южного к Северному. В соответствии с этим разли-чаются два вида активных сил, действующих в каждой из областей "З" и "П". Действие же реактивных сил в этом варианте схемы специально не указывается и прослеживается, как уже было сказано, в формировании последовательностей понятий. Последние бывают, соответственно, четырех видов, по две в областях "З" и "П". Последовательности понятий об-ласти "Р", то есть разумных, определяются совокупным действием всех активных сил. Рассмотрение этих последовательностей оставим за рамками данного сочинения, ограничившись констатацией вполне очевидного влияния означенных сил на формирование разумных поня-тий.
  Полюса представляют особый интерес как начальный и конечный пункт развитий всех видов. К полюсам сходятся все три области сознания, однако из предыдущего уже должно быть ясно, что эти точки не могут принадлежать всем трем областям, равно как и не при-надлежать ни одной из них. Поэтому Южный полюс на нашей схеме относится к области "П", а Северный -- к "З". Что они означают? -- названий у них больше, чем имен у бога. Давайте, как сделал бы Гессе, назовем их Инь и Ян, и таким маневром обманем несовершен-ство языка. Подробности зависят от направления взгляда. Каждая последовательность называет полюса по-своему. Для этики, например, это -- рождение и смерть,-- согласитесь, что всякая этика начина-ется с отношения к "своему" понятию "рождение" (и букету связан-ных с ним понятий), и заканчивается, останавливаясь перед "чужим" понятием "смерть". А для естественных наук это начало и конец, так как наука имеет обыкновение начинать со своего "конца" и стремится к чужому "началу". С точки же зрения этики, наука на-чинает со смерти (и даже само-собою выводит ее за скобки -- что многих смущает), так как изучает исключительно мертвые предметы, хотя бы для этого пришлось их убить. Ну и так далее.
  Разнообразные критерии сходства и различия мы найдем не только среди последовательностей одного вида, или понятий одного рода, но и самых далеких. Неожиданные связи между явлениями мы можем обнаружить уже только потому, что на схеме они обозначены линиями, стремящимися к одному полюсу, или к разным, или начинаются от своего полюса, или от чужого. Тогда и полюса получают новый смысл, от такого сопоставления".
 
 
 
 
  изложении добавляет кадры в начало фильма и прокручивает его назад, то есть меняет порядок предъявления фактов, но каждый кадр, сколь бы часть они ни мелькали (в "мгновенном процессе") нужно смотреть от начала до конца. Нельзя начать с того, о чем у нас нет представления уже. Нельзя заинтересовать читателя, если ему не интересно уже. Нельзя научиться на чужих ошибках или научить кого-то на своих -- и это оправдывает насилие воспитания, отрезая его от образования (граница, которую искал Толстой), ибо воспитание имеет целью не научить, а уберечь.
  Не надо поэтому сомневаться в себе. Нестоющее дело. Если был факт, то он был именно в том порядке. Замечающие за собой люди знают это. Сам я этот вывод положил на хранение (могу указать точное место в старой квартире) и время (конец мая -- начало каникул) -- в девять лет, когда дети впервые раз читают Тома Сойера: именно он, раньше незаметный, стал попадаться мне то в телевизоре то в других книжках.
  Недавно у Маркеса в "Любви во времена холеры" в связи с конфликтом супругов ("было ли мыло в ванной") я прочел несколько таких фраз о свойстве женского характера, после которых пара моих фраз показалась бесцветным, бездарным плагиатом, которые хорошо было бы вычеркнуть или заменить маркесовскими. Формально он был первым (раньше меня, точнее) -- ну и что? Я-то хорошо знаю, что тогда этого еще не читал, а еще лучше -- что раньше, не напиши или не обдумай я почти такого же, я не остановился бы, не перечитал.
  Потом, в обратном порядке, можно стырить кусок текста без кавычек, слямзить чью-то мысль, свистнуть сюжет, стибрить выражение без указания автора (если источник не слишком очевиден) -- но все это (и даже "мысль") -- это, в сущности, слова*. И всегда кошка знает, чье мясо съела. Потому что
  ____________________
  *"Не заимствуй у других ответы на вопросы, пока эти вопросы не возникли в тебе самом" -- писал Толстой в дневнике (кажется, в том эпизоде, где к нему пришла тургеневская барышня, желающая жить по совести и выбирающая, по чьей именно: бедняжка "не знала, есть ли у нее какая-нибудь своя совесть"). Но ведь так никогда и не бывает. Можно сказать: "Не подражай другим, не подумав, подходит ли это для тебя". Или, еще лучше: "Обдумывай свои поступки". Откровенно говоря, все, что мне самому противно и страшно вспомнить о своей жизни, происходит от того, что эти две заповеди имеют свойство все время выскакивать из головы. И я это чувствовал и предчувствовал еще тогда, когда мальчишки собирались кучками над тем, что мне было совсем неинтересно -- и к стыду своему и отвращению, к ним присоединялся. Да уж, если в детстве не научился делать то, что хочешь, то потом не научишься делать то, что нужно. (А это как раз такая штука, которой нужно учиться.)
 
  даже переписать своими словами ничего стоящего переписывания нельзя, не то, что позаимствовать идею. Не о чем беспокоиться.
  Но Гончаров беспокоился. И беспокойство его отличалось от довольно равнодушного пушкинского "с этим хохлом надо быть поосторожнее" -- хотя яркий драматический (как в "Ревизоре") ход* -- это, пожалуй, единственное, в смысле идеи или, если угодно, изобретения, можно украсть. То есть талантливо использованный, он уже не может быть использован без ненужных ассоциаций. Но "Дворянское гнездо" -- и "Обрыв"?!
  Можно, конечно, представить, какие чувства испытывал Гончаров (седина в голове и при этом холостяк, не потерявший, то есть, способности очаровываться тургеневскими двушками), когда на каждой станции (куда он ехал и кому писал об этом?-- вот они, особенности памяти) ему попадались барышни с новой книжкой Тургенева в руках, пристававшие с вопросами (узнав в Гончарове писателя): "Какой он, Тургенев?". Но это все-таки не ответ на вопрос. А ответ в том, что Тургенев был феномен.
  В одном толсто- и жесткостраничном, крупнобуквенном прижизненном издании Тургенева (может быть, том самом; какая девушка держала в руках эту, вот эту самую книгу 140 лет назад, что было и как было вокруг нее?) -- не помню названия, кажется, это были "Темные аллеи"... нет, это бунинская ассоциация... "Тишина"? "Глушь"? -- мне попалась собственноручная записка автора на осьмушке листа, написанная скверно, карандашом (да еще по старой, незнакомой теперь рукописной орфографии) к какому-то Ув. или Почт. И. О., тоже сокращенно (вот нет ее перед глазами -- честно вернул, хотя мог бы запросто оставить). "Когда же поэма?" и дальше "приходите туда-то и туда-то" и подпись. Все очень небрежно, так что лень было даже расшифровывать, кому она могла быть адресована (впрочем, мне кажется, что и здесь сыграла роль "заторможенность отзывчивости"**), о какой поэме могла идти речь и от какого поэта, в конце концов, до меня дошла эта книга (ведь скорее всего, адресат и засунул ее между страницами, по принадлежности к автору). Вряд ли многие читали ее до меня или она попала когда-нибудь в "Самое полное собрание сочинений". Для меня ценность ее была ничуть не выше, чем печатные страницы, обложка и корешок. Но от фразы "Когда же поэма" так и пахнуло чем-то
 
  ____________________
  *Можно было бы сказать "детективный", если бы сам жанр и все его ходы не были такими заезженными.
  **В смысле хапнуть она у меня тоже есть, к сожалению.
 
  прюнелевым, до боли знакомым, старобесполым, эстетски-литературным*. Да какое твое дело, когда поэма!!!
  Эту книгу я взял с собой в Полесье (вот, вспомнил название: "Затишье" -- конечно, самое субдительное суперфлю! в один ряд с "Дым", "Накануне", "Призраки": безвкусица другого рода, чем "Война и мир", "Преступление и наказание", "Живые и мертвые", "Sense and sensibility" -- вот кстати, тоже романчик! -- пишет, точно чулок вяжет,** я полромана не мог понять, когда же кончится вступление), взял, чтобы коротать время в дороге и облегчать чередование поиска грибов и сугрева по холодной октябрьской погоде. И вот там-то, среди чешуйчатых стволов и сухих сосновых иголок, ко мне пришла давно навеваемая творчеством Тургенева, но неожиданная в своей простоте и буквальности мысль: "На кой черт он все это писал?"
  Не знаю, насколько мое сочинение может вызвать такой вопрос, но ни с одним заслуживающим разговора русским писателем 19-го века он не возникает, как не возникает вопрос "почему гроза гремит" или "почему трава растет"***. Между тем, характер самого явления литературы делает возможным сравнение феномена Тургенева именно со стихийными явлениями, и, следовательно, научный к нему интерес. То есть, когда в искусстве возникает вопрос "зачем", то это означает, что искать ответ надо на вопрос "почему". Двояковыпуклая линза разумной области понятий очень похожа здесь на двояковогнутую систему зеркал телескопа Максутова, через объектив которого -- как и полагается, с со стороны области "знания" -- заглядывает любопытный глаз ученого.
  До Горького вся русская литература была исключительно мужской (а "передовая общественная мысль", как и заметил -- один из многих -- Розанов, исключительно женской). Единственным исключением из этой исключительности оказался Тургенев. И это -- общая причина не только бешеной популярности его у женского пола, непопулярности его личности среди писателей и того, что "изобретенный господином Тургеневым нигилизм"**** немедленно оказался "передовой общественной мыслью", но и... как бы сказать?.. От самой редкой болезни человек умрет не из-за
  _____________________
  *Страшно неприятно, но кажется, надо объяснить: Тургенев, в лице Кармазинова из "Бесов" ходил в "прюнелевых башмачках с перламутровыми пуговками".
  **Хотя ее же "Нортэнгрское аббатство" совсем неплохо.
  ***В части, посвященной искусству автор приводит цитату из незаконченного рассказа Чехова "Письмо": "А ведь поэзия и все так называемые изящные искусства -- это те же грозные, чудесные явления природы, которые мы должны на-учиться объяснять..."
  ****"Из записок неизвестного человека".
 
  неправильного диагноза, а из-за того, что его и больным-то не будут считать (не вышло)*. Самое большее -- пожмут плечами, если вообще заметят. Один только раз у какого-то комментатора где-то, кажется, по поводу предполагаемой дуэли Тургенева с Толстым в 1861 году, проскочила мысль, что у Тургенева были, видимо, какие-то особенности характера, которые приводили его к конфликтам с другими писателями.
  Человеку свойственно не видеть того, что не поддается классификации**. Даже в прямом смысле не видеть -- именно это заставляет современную науку определять зрительную систему как вынесенную вперед часть головного мозга. И размер объекта тут ни при чем. Думаете, трудно "слона не приметить"?-- да проще всего. Самые частные (редкие) случаи так же незаметны, как и самые общие (абстрактные) их причины. И аналитический и синтетический концы одинаково выходят за границы поля зрения.
  Есть немало такого, на что мы никогда не смотрим, но присутствие чего как бы угадывается. Чемпионом среди подобного рода понятий является, конечно, смерть, то есть представление о личной смерти. (Так, похоже мы к ней и движемся, как крабы, боком, и до того оглянуться на нее -- на два дня -- это удел избранных.) Или, если угодно, жизнь -- ведь почти все, но все-таки не всякий считает ее само-собой разумеющейся. Не стану еще и здесь говорить о пагубной, хотя и необходимой, как смерть для жизни, роли знака, но для меня мерило таланта человека -- то, насколько ему мешает, "муляет", как говорят украинцы, это боковое зрение. А поскольку никто не дает определения таланта, не имея в виду себя, никого, надеюсь, не удивит здесь личное воспоминание. В возрасте пяти лет главным для меня -- и довольно долго -- был вопрос, мог ли я быть другим, мог ли другой я быть я? Считал бы ли именно я себя я в другой семье, у других родителей и в другом доме (а для детей это тоже очень, очень важно). Иначе говоря, стало ли бы меньше на одно я, если бы не случайность моего рождения?*** Случаен ли, то есть смертен ли я сам или существо моего я бессмертно (слова "душа" я тогда не знал и ни о какой религии не слышал)? Было какое-то чувство, что я могу исчезнуть, но "я есть" -- это не может. Вот вам и индусы! Я даже в точности помню тот протертый до ниток китайский, привезенный из Забайкалья коврик с бахромой (горы, коршун, олени),
  ____________________
  *Очевидно, стилистическая пародия на "Дневник" Толстого.
  **Надеюсь, это делает простительной нашу робкую мимикрию под философию.
  ***Смешно сказать, я даже не уверен, как воспримут эти откровения. "Врет как сивый мерин"? А может быть, половина моих читателей скажет "Ну и что, мы сами об этом думали в детстве".
 
  который висел над кроватью, где я, приобретая законные привычки философа, с бутылкой довольно крепкого чая под боком, чаще всего об этом думал. (Бутылка была с соской, настоящая поллитровая бутылка, нелепо огромная на детских, еще голых, кудрявых фото; наполнялась из фиолетовой кастрюли с отбитой кое-где эмалью... Если бы понимать, как помнишь...) Но теперь мне уже не понять, что в этой мысли так неотступно занимало меня. Поглупел, должно быть.
  И тогда родители не поняли, когда я попытался их об этом спросить. О, как надо ловить такие вопросы, как надо слушать детей!
  Нет, наверное кое-что похуже глупости мешает мне понять себя-ребенка. Если нет личного бессмертия, то пропади все пропадом -- вот что! Чистый, беспримесный детских страх смерти (никогда уже потом не будет такой одинокой, ясной тоски, как тогда -- непременно до школы), когда близко еще небытие, и жаль потерять новый мир -- этот страх замутился другим,-- за то, о чем думать уже не стоит труда, о радостях коновала -- страхом за шкуру, кости, потроха. Где ты, быстрое, легкое, гибкое, послушное, только в радостях своих заметное тело! Теперь проснешься утром, увидев старый сон и вдруг -- ничего не болит. Захочешь потянуться своим шестнадцатилетним, еще теплым, томным в полудреме телом и... горько, в злобе на себя, стиснешь зубы: как последний дурак, сам, за какую-то ерунду, хотя мог бы еще остановиться, погубил, невозвратно и неисправимо погубил то, что еще долго, еще до сих пор могло быть твоим. Эх!
  От страха смерти заговаривают себя двумя традиционными фразами. Первая: "Смерть неизбежна -- забудем же о ней". Но забывать о чем-то про причине его неизбежности, по-моему, довольно странно. Психически нормальному человеку свойственно думать о предстоящих событиях и об их последствиях тем меньше, чем меньше их вероятность. Тем же, чьи мысли заняты невероятным -- место известно где. Заметьте, что нормальному человеку фантазировать разрешается сколько угодно, но строить баррикады против нашествия марсиан хорошо в компании с Наполеоном. Никакой материальной субстанции сумасшествия в организме, в признаваемое самой психиатрией отличие психических болезней от нервных, наука еще не нашла, поэтому дело тут субъективное, вопрос оценки -- так как чокнутый считает космическое вторжение вполне реальным, а нас -- беспечными идиотами.
  И, может быть, прав. Большинство никогда здесь ничего не решает, ведь "изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень часто и в конце) считались в обществе не более как дураками",-- пишет Ф. М. Достоевский в "Идиоте" и добавляет, что "это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное". Сойти с ума -- это, если
  хотите, уже отличие. Было значит, с чего. Психически ненормальными я считаю только людей с неразвитым сознанием, которых много по обе стороны забора. (Да и что может быть разумного в мире, где надо умирать? -- нормальный вывод всех нормальных серийных убийц.) Единственная законная разница между теми и другими, причина и признак -- это нарушенный социальный рефлекс. К понятию психического здоровья и даже, более конкретно, понятию нормальности, это не имеет отношения ("Кого посадили, тот и сидит" -- говорил незабвенный доктор из "Палаты N6"). Видите ли, некоторые люди, "ненормальные" -- всегда, с самого раннего детства не похожи на других и им это, между прочим, совсем не нравится. Потому что желание выделиться из толпы -- это самый верный признак принадлежности к толпе, то есть нормальности. А вот необходимость выделиться приходит к пониманию долго и больно (так можно было бы коротко передать вывод из тех же "идиотских" рассуждений, да и из всей судьбы героя).
  В этом смысле диссиденты были там на своем месте. Выпущенные на волю, они оказались в самом дурацком положении, потому что заметили (некоторые еще там заметили), что они случайные люди. Нормальных и ненормальных среди них оказалось столько же, как и везде, хоть снова забор строй, теперь уже между собой. (И не говорите, что у каждого из "узников совести" своя совесть и вот, дескать, поэтому... Раньше-то они считали, что вместе именно потому, что у каждого она есть, эта совесть.) Звукоподражательный, как у Совы в Винни-Пухе, issue-выпуск-диссидентов, как и следовало ожидать, оказался пшик, незаметно растворившийся в общей атмосфере того же газового состава.
  Кто теперь считается диссидентом, кому теперь водить -- это зависит от разных причин, но голосованием, во всяком случае, не решается. Те же, кто решает, использует большинство как судей. Они, в вопросе социального рефлекса, и есть судьи, уже по определению и факту своего большинства, но судьи, которые судят по законам не ими написанным. Если выразиться менее вежливо, но ближе к делу, они -- те бубны, в которые бьют другие (Чехов, "Платонов"). Созвать же эту всегда, впрочем, готовую к употреблению судебную сессию по каждому конкретному политическому, в очень широком смысле слова, случаю (и те, кому надо, об этом прекрасно знают) легче всего не восхвалениями, не проклятиями, не обещаниями, а осмеянием. (Думаю, слово само достаточно показывает, на что оно должно быть направлено: Ельцинское пьянство, в 90-м, был самый неудачный объект. Вот если бы он стихи сочинял...) Под это дело коренные жители Антрактиды как-то сами сразу объединяются, кучкуются, находят друг друга. У них и так-то это быстро получается, да и не мудрено, при таком количестве, но удивительна вот эта притягательная сила, равная по величине только, может быть, таковой же у плохих поэтов (Чехов, "Весной" -- на том
  свете он мне будет должен), но странным образом не ослабевающая от числа себе подобных. Славьтесь, величественные сыны и дочери Атлан..., sorry, Антрактиды!, совершающие столь же безосновательный, как всегда, но самый, возможно, приятный переход от количества к качеству, то есть на основании своей многочисленности делающие вывод о личном уме и положительности, со "стокгольмской" верой в разумность и правильность всего происходящего.
  Один только раз в истории силой инстинкта осмеяния толпы не удалось перебить другую ее силу, как бы ее ни называть и как бы к ней не относиться. Все знают, о чем я говорю. Но был еще случай -- тоже, может быть, единственный, когда эту силу нельзя было применить*. И тут уж никто не догадается, что я имею в виду....
  Впрочем, против Тургенева я ничего не имею, разве то, что он помешал Толстому и Достоевскому познакомиться. Достоевский совсем уж было собрался в Ясную Поляну, но оттуда приехал Тургенев и сказал, что "Лев Николаевич сходит с ума". И Достоевский, испугавшись, как его Князь из "Дядюшкина сна", "скотского падежа", не поехал.
  Узнав о смерти Достоевского, Толстой упрекал себя в самолюбии за то, что так и не познакомился с ним (живя в одних и тех же городах, вращаясь в одних и тех же кругах, во всяком случае профессиональных -- это и правда случайностью не назовешь). Но я думаю, наши рассуждения о благородном равнодушии к особе художника могли бы утешить Льва Николаича. Какое, в самом деле, имеют значение рост, вес, цвет глаз, походка, тембр голоса, не косит ли он, носит ли бороду? Такие вещи могут интересовать лишь тургеневских барышень, допытывавших(ся) у Гончарова "Какой он, Тургенев?" или их современного аналога, "фанаток" ("поклонниц"). Согласитесь, что это почти исключительно женская специфика -- этот интерес, весьма далекий от понятия авторитета и авторитета в каком-либо деле. (Да еще в большинстве случаев отягощенный обычной женской склонностью собираться в коллектив (чтобы не сказать чего-нибудь большего) -- довольно мерзкая, на мой вкус, человеческая черта вообще.) Я полагаю, это весьма серьезно свидетельствует о недавно упомянутой (в связи с "новыми лицами") неупорядоченности внутренних мыслительных процессов и засоренности информационных каналов --
  ____________________
  *Впрочем, бывают и еще такие случаи, но о них мы знаем, как об ошибках (так же, как идеальное преступление -- это то, о котором никто никогда не узнает) -- то есть не нельзя было применить, а нельзя было применять. Это, конечно, другое дело. (Один из подобных примеров приводит Шопенгауэр -- когда на музыку Россини попытались спеть ресторанное меню.)
 
  почти в смысле диагноза, поставленного женщинам медиками Моэмом и Чеховым.
  Если прав Уайльд, сказавший, что только поверхностные люди не судят о человеке по внешности (и я понимаю естественное отвращение к такой задаче, рано как знаю об отвращении других людей к самому процессу), то чем же и занимается человек, что же он и зарабатывает своим трудом, как не право не быть оцениваемым таким образом? И особенно артист (не актер, конечно: у нас смешивают эти понятия, видимо, из-за простой неловкости присуждать звание "Народного актера") -- артист, счастливец, которому через его занятие дано в самой прямой и близкой ему форме не просто проявить особенности характера, а выразить саму личность во всей доступной его таланту полноте. Если плоды этого труда оцениваются нами достаточно высоко, обычное равнодушие превращается даже в некоторую боязнь, родственную боязни влюбленного слишком внимательно рассматривать свой предмет. Я говорю "родственную" потому что здесь очень ясно и поучительно мы видим проявление общего качества индивидуализации в любви, красоте, единственности, целостности и искусстве. Это качество -- одно из двух главных качеств, которые мы ценим выше всего и потери которых мы боимся во всем, в чем оно есть -- начиная со страха смерти, то есть потери единственности самого себя*.
  Все, что прибавится, скорее всего, может только отнять, и мы боимся этого, я боялся этого, когда не хотел перечитывать "Художество". Что может дать даже разговор с писателем, например? Каждый, кто хотя бы раз попытался в любой художественной или логической форме выразить крупную, значительную идею, прекрасно знает, сколько трудов для этого надо приложить к тому материалу, из которого сделан самый блестящий разговор. После этого в самом деле нужно много добродушия или презрения к женщинам, чтобы смотреть, как они все свое внимание устремляют мимо плода, мимо результата к тому навозу, из которого он вырос и к сырью, из которого создано произведение, а еще чаще просто к тем обстоятельствам, к хламу, к мусору, который остался на рабочем месте -- к "личной жизни" писателя, к его любовницам, привычкам, порокам внешности. Об этом говорил Шопенгауэр, советуя присмотреться к направлению внимания женщин, чтобы понять что-то об их филистерской природе. Но только
  ____________________
  *Обратите внимание, в "Мужиках" у Чехова крестьяне смерти не боялись, но очень боялись болезней. Не потому ли это, что они, как и животные, не боялись потери индивидуальности, а боялись потери своей личности. У Генри Джеймса один герой, застреливший по глупости ребенка, говорит: "В конце концов, убить человека -- это меньшее зло, которое вы можете причинить ему".
 
  терпение самих творцов по-настоящему испытывают эти невинные плевки в их работу, это "распознавание знаменитостей, хотя никакого впечатления (от произведения) не получила". И, кстати, для того, чтобы получить это +
  впечатление, вовсе не обязательно быть артистом. После того, как знакомство с женщиной зашло достаточно далеко, всякому порядочному человеку хочется сообщить ей ту правду о себе, которую он понял о себе путем трудных и горьких размышлений, которую он купил за ужасную, разорительную цену,-- чтобы и дальше была правда. Но женщина смотрит подозрительно (и это уже значительно после того; как говорил поручик Ржевский, "это еще не повод для знакомства"), женщина не верит ни единому слову, объясняет ваши поступки по-своему, и в конце концов вместо того, чтобы взять правду, на то, чтобы выстрадать которую вы потратили половину жизни, она предпочтет свою, составленную за от силы полгода довольно поверхностных отношений. Очевидным образом (если предположить, что в ее глазах вы не подлец), она считает, что знает вас лучше и способна узнать вас лучше, чем вы знаете самого себя. Конечно, это возмущает. Ведь ей и в голову не приходит искать проблему в том, что одними и теми же словами она и вы обозначаете разные понятия.
 
 
 
 
 
  Так на чем я остановился? А, да, "забудем же о ней". Что это? Практический совет выбросить из головы лишние мысли? Но для практического человека, к которому только и может быть обращен практический совет,-- или для той весьма значительной части практического человека, которая есть в каждом из нас,-- аргумент выбран неудачно. Для него смерть -- одно из неизбежных событий (в ряду с потерей молочных зубов), которыми полна человеческая жизнь, событий, связанных с телесной оболочкой и ее потребностями, а потому и влекущих за собой таковые же обстоятельства. Никого ведь не назовут непрактичным за то, что он выбирает себе место на кладбище, составляет меню чьих-то поминок или пишет завещание*. А о чем еще заботиться? Для практического человека
  ____________________
  *Женщины проявляют простоту этого практицизма в степени прямо не по себе (я знал, например, одну старушку, берегшую костюм своего сына на случай его похорон; прошло лет десять, оба еще живы) -- то же и что касается рождения. В общем, они ближе к этим телесным делам, как-то по-крестьянски.
 
  даже "материальных доказательств того света" не надо. Ай люли! Какая еще сторона, кроме материальной, есть у смерти? Что она собой представляет? Переселение в другой место? Поживем -- увидим (и это не просто каламбур: кто думает о загробной жизни, тот не думает о смерти вообще). Или она -- исчезновение сознания? Но и тут -- что может быть практичнее и обыденнее? Каждую ночь, когда мы спим и даже ничего во сне не видим -- это и есть состояние небытия. Ничего неприятного в нем нет, да и не может быть, без сознания-то. Да и переход в него тоже (хотя и существует такая фобия, сомнофобия), равно как в большинстве случаев умирание ничего особенно болезненного собой не представляет, даже по сравнению со стоматологическим кабинетом. Забудем же о ней! -- но именно поэтому, а не потому, что она неизбежна.
  Зато человеку непрактичному, ленящемуся писать завещание (даже если почему-то получилось, что ему есть что завещать) должна понравиться вторая утешительная фраза: "Я есть -- смерти нет, смерть придет -- меня не будет". Но это как раз то, о чем мы только что говорили практическому человеку (в самом деле, если смерть придет, когда меня не будет, значит надо о ней заранее позаботиться -- как же тогда советуют о ней забыть?). Стало быть, в первом случае была верна посылка, но неверен вывод, во втором случае -- наоборот. Значит и первая и вторая фраза неубедительны, о чем мы и так знаем, поскольку не утешились и бояться не перестали.
  Сам я отношусь скорее ко второй категории людей, не согласных с использованием головы исключительно для пользы других органов тела,-- и это дает почву для повседневных и раздражительных сожалений, но не мешает простительной, при данных обстоятельствах, слабости считать дураком в конечном итоге именно человека практического. Законченный недавно физический дискурс довольно ясно показывает, что на всякого мыслящего частностями, то есть практического человека, хотя бы из них состоял целый мир, всегда найдутся непрошеные руководители. Не так уж "трудно хворостиной управлять скотиной". Они, руководители, тоже по-своему практичные люди, то есть умны до определенной черты, которую, впрочем, никогда нельзя определить заранее (когда и на чем) -- мне, во всяком случае, не удавалось: знаешь только, что с этим человеком черта наступит. Есть, конечно, несколько щекотливых тем (половая -- одна из них) но иногда даже с незнакомым человеком даже о теории относительность разговариваешь или слушаешь его рассуждения в качестве аудитории и постепенно начинаешь понимать, что он пользуется своей внутренней сновидческой логикой, по замечанию Достоевского, и что лучше его не будить, или -- по нашему выражению -- что он начал подбирать мелодию в неверной тональности. До поры до времени все и логично и гармонично и выражено хорошо (даже, бывает, позавидуешь), пока не
  наступает черед ноты, в которой весь диссонанс сразу вылезает наружу. Это всегда вдруг, эта точка, после которой человек начинает нести околесину, теряя и логику и чувство меры*. Каждый может сбиться, сказать глупость, сказать даже нечто противоположное тому, что собирался -- со мной несколько раз это случалось. Но характерная особенность этих людей в том, что сами они никогда не замечают этой точки, даже впоследствии, вспоминая: для них координата этой незаметной (поэтому незаметной) точки всегда постоянна. В этом, поверьте, я пользуюсь проверенными данными**. Знаю я также, что когда они начинают пороть чушь, им кажется, что это и есть вершина и логический вывод из того, что они говорили раньше. Но все-таки резкой перемены они не чувствуют, а что они чувствуют в этот любопытный момент -- сказать трудно, объективные сведения тут заведомо ненадежны; думаю, нечто вроде эстетического возбуждения. Можно было бы ожидать, что когда другой спокойно шагает дальше за черту, о которую наш человек незаметно для себя спотыкается в абсурд, то последнему должно показаться, что это первый начинает нести чепуху, но этого не происходит. Поэтому, когда моему читателю покажется, что чепуху начал нести я, то это моя вина.
  Все, что я сказал применимо, конечно, в любом масштабе. От масштаба зависит только масштаб. На физике, по-моему, руководители тоже прокололись. Среди русского или, лучше сказать, восточнославянского народа нетрудно заметить вкус (от варягов) к руководительству, но способностей почти нет. Он, народ, делится, скорее на послушный и непослушных, то есть на огромную массу людей, не дошедших до черты, до самого понятия ее, и неоднократно продемонстрировавших свою покорность в подчинении любому, самому губительному для себя руководству. Другие, ничтожное меньшинство и в то же время цвет нации (давно уже, правда, не цветущий) -- это люди, для которых какую черту не проведи, все оказываются у них за спиной. Именно о таких русских романтиках было сказано, что он не чета немецкому, надзвездному: он и романтик, он и шельма. Конечно, тогда, за полвека до Есенина, романтика было больше, а шельмы меньше, и романтик все-таки всегда побеждает, от дела Петрашевцев до "самоубийства" Сергея Есенина, повесившегося с дыркой во лбу, но, кажется, в другом состоянии русский талант вообще не
  ____________________
  *Тут, кстати, тоже не без "картинок". Любимый способ!
  **Самое странное это в том случае, когда они начинают с вранья и настолько завираются, что начинают себе верить, именно себе, а не тому, что им удалось всех обмануть, ибо даже в последнем случае не происходил бы время от времени какой-нибудь бац, который они сами себе устраивают, какой-нибудь нецензурированный телефонный опрос в прямом эфире или еще какая-нибудь звонкая общественная пощечина.
  1
 
 
  418
 
 
 
  Где эта цитата про дувушку играющаую с ребенком?
 
 
  существует (отчасти, без сомнения, из-за русского языка). Поэтому мне всегда было обидно, что Толстой, после всего пережитого и написанного, мог проявить столько умственной слабости, чтобы утешаться фразой "Смерть придет -- меня не будет". Меня не будет! Чего же ему еще?
  Напомню, что именно идеей смерти у Толстого, фразой из "Смерти Ивана Ильича" "он знал, что умирает, но не мог понять этого" мы воспользовались, когда нам понадобилось как-то обозначить составляющие понятия и, по ним, поля Игры, -- знаемое и понимаемое. К тому же это было и в традициях философии, "заботливой смерти". Несправедливо было бы забыть и Кириллова из "Бесов", постоянно думавшего о смерти и самоубийстве и сказавшего примерно так: "Есть мысли, которые всегда и потом вдруг твои"*.
  Такое "вдруг" случилось и со мной. Было мне тогда ровно тридцать лет и мысль "меня не будет" пришла ко мне в тот солнечный летний день (не ночью!) вовсе не философским манером, а застала меня с лопатой в руках и даже не на кладбище, по требованию романтического антуража, а над перевернутой крышей от автомобиля, в которой я размешивал бетон (обвалилась каменная стена, отделяющая -- то есть отделявшая -- верхнюю террасу). Закаленный к тому времени открытиями Игры, лопаты я не бросил, но если бы меня попросили одним словом суммировать те ошеломляющие чувства, то это было бы слово "бесполезно". Делать что-то бесполезно и жизнь вообще бессмысленна, потому что не только меня -- "всех не будет". Всего несколько следующих мгновений потребовалось, чтобы прийти к сознанию, что вся (вся -- это было особым сильнейшим чувством), вся жизнь основана... нет, как бы подстелена обманом бессмертия, и никак иначе не могла бы существовать. Это относилось ко всем и касалось меня. Может быть, от "бесполезно" или от "не накапливайте и не заботьтесь" я мог бы тогда свернуть в другую сторону. Но если что не бывает случайным и не зависит от нас самих, то это как раз подобный выбор.
  ____________________
  *"Как же -- я из глубины души достаю с болью и страшным трудом мысль, и вдруг эта мысль замешивается в миллион таких же мыслей и среди этой массы теряет свое значение. Мысли же эти не мысли,, а подобие их и добываются совсем не из глубины и совсем иначе и очень легко. Вот найти признак их". (Толстой, Дневник, 30 февраля 1889г.) И через семнадцать лет (9 ноября 1906 г.): "Мысль только тогда движет жизнью, когда она добыта своим умом или хотя отвечает на вопрос, возникший в своей душе; мысль же чужая, воспринятая только умом и памятью, не влияет на жизнь и уживается с противными ей поступками". Бананально, не правда ли?
  Это состояние-чувство действительности смерти, близости и реальности полного уничтожения личности продолжалось приступами два дня и, как позже я с удивлением понял, в точности повторило Арзамасский ужас Льва Толстого. И уж намного позже и лишь потому, что мысль моя тогда была здесь, я заметил Левина с его умирающим братом (тут вполне мотивированно, не правда ли, и вынужденно мотивированно). О чем это говорит? О том, наверное, что никому и никогда не удавалось сделать мысль "всегда" мыслью "своей".
  Никто не поймет пьяного, пока сам хоть раз не напьется. Симптомы и, так сказать, хронометраж самых сильных, предельных душевных потрясений могут практически совпадать у разных людей с точностью описания симптомов отравления -- да скорее всего и имеют в своей основе что-то химическое*. Возможно, некоторые места художественной прозы кое-что от этого теряют, зато приобретают в точности -- например, описание состояния героя "Бремени страстей человеческих", узнавшего об измене любимой (если называть это изменой): уснул на два часа (ровно!), потом проснулся и т. д. А я добавил бы к этому и некоторое изменение восприятия людей (других людей) -- именно как отрытых мертвецов, живущих через силу и делающих что-то с ничтожным уровнем хотения и нулевым -- осмысленности**. Но химик может разобраться в симптомах отравления, а в самом яде никто больше писателей пока не понял. Игра с благодарностью принимает их работу.
  Читатель скажет: "Слова". Читатель скажет: "Все это так же мало убедительно, как солипсизм. Вот вы же пишете зачем-то, хотя знаете, что это "бесполезно"?" Не знаю, как насчет солипсизма (в самом деле не знаю), но смертная природа все-таки берет свое (согласитесь, понять смерть -- в этом есть уже что-то от бессмертия). Зато знаю: то, что открылось мне тогда -- это и есть самая настоящая истина. И даже находясь теперь в обычном
  ____________________
  *"Не есть, не спать" -- это не фигура речи, это тоже химия. Не отсутствие аппетита, а отвращение к еде. Я доподлинно знаю случай, когда в подобных обстоятельствах любитель выпить потерял (на время, конечно) всякую тягу к алкоголю и даже способность на дух его выносить, зато приобрел (к счастью, тоже на время) неуемное желание курить, несмотря даже на сознательное ограничение и ясное понимание нелепости этого занятия
  **Вот интересно! В "Крейцеровой сонате" герой, пырнув жену ножом, тоже засыпает на два часа! Это я потом заметил и дописал сноску. Разве это не подтверждение химической идеи. А вот еще я потом -- уже вспомнил (Набоков так никогда не вспомнится) то же чувство бессмысленности: "Путаница какая-то..." из "Рассказа неизвестного человека" -- там, где он глядит с балкона на неаполитанский залив.
 
  замороченном состоянии, скажу: на эту истину можно ставить все до последней копейки.
  Знать эту истину -- величайшая привилегия, которой может удостоиться земное существо. Это дано лишь избранным и далеко не сразу. В конце концов, я до этого прожил тридцать лет, а Толстой сорок. Но это мои тридцать и Толстого сорок. (Он оказался чуть более отсталым, но все-таки.)* Остальные могут верить, что "я есть -- смерти нет" и не верить, что "не забудем же о ней" -- единственный способ прожить свою жизнь осмысленно.
 
 
 
  Интересно, что продвинься я немного дальше к тому времени в разработке правил Игры, я и свой арзамас мог бы предвидеть. Когда я начал включать религию в Игру, что было, пожалуй, на второй год (первой была все-таки философия), то почти сразу был восхищен одним обстоятельством: Никейский собор, триединство бога. Оговорюсь сразу: все остальные параллели правил Игры с церковными установлениями и священным писанием я склонен считать совпадениями. Но тут, конечно, никакого совпадения не было, а было единственное в своем роде проникновение в идею Игры, как бы озарение и предвидение**. Почему три? Потому что бог-отец, бог-сын и бог-дух это бог разумный, бог понимаемый и бог знаемый. Вот только с триединством они напутали (Господи, прости!). Единство -- это проделки знака. Грубо говоря, все триединство заключается единстве трех букв слова "бог". На самом деле, каждый может -- и должен -- верить только в одного бога***.
  И вот, слишком ясное понимание этого и прочие заботы по "грубой сортировке" бисера мешали мне довольно долго. Отчасти поэтому память моя не удержала... странно сказать: обстоятельств религиозного озарения. Воспоминания о том, как я уверовал в бога-св. духа (бога ученых и философов) мешаются с обстановкой, при которой я записывал свои мысли об этом. Порой мне даже кажется (хотя это и маловероятно): не было ли это
  ____________________
  *Сколько бумажных стен (с дошкольных лет) надо разорвать, чтобы оказаться перед первой настоящей мыслью -- о смерти! Я не о страхе, я о мысли, и это так.
  **Впрочем, "Никейский челн дней отдаленных" объясняется именно своей отдаленностью, потому что разделение виднее там, где раздел еще не зашел слишком далеко ("эпоха фельетона"). Ну и, конечно, само разделение, напоминающее попытку разрезать "арбуз" ножом с двумя лезвиями.
  ***Соответственно классификации мозгов, конечно.
 
  до начала разработки религии? Вообще такая забывчивость мне несвойственна, но и вопрос не кажется таким уж важным. Черновики у меня почти все недатированы, многие выброшены, а те, что остались лень разбирать в пухлом портфеле. Но если бы найти, то там написано что-то вроде "Существование чего бы то ни было -- нелогично". (Сейчас только пришло в голову: конечно, чем еще, как не богом для ученого и философа может быть нелогичность? Еще раз: не бог -- нелогичность (в этом и в опровержении этого вся глупость атеизма), а нелогичность -- бог ("Верую ибо нелепо" пришлось бы притягивать за уши)).
  Что-то подобное говорил Эйнштейн, еще один любитель Достоевского (чему "удивлялись", то есть осуждали многие хамские души), говоривший даже, что в смысле науки Достоевский дает ему больше, чем Гаусс. Уже из этого может быть понятным, что мысль о нелогичности существования (вообще существования) -- это убеждение-чувство, это ощущение пустого пространства вместо следующего звена логической цепочки, очень близкое по форме (как-никак это одна область, "З") к ощущению дискретности времени, легшему в основу самое идеи бисера, но противоположное по форме чувству-убеждению в существовании смерти (область "П"). Здесь очень хорошо просматривается основное качественное различие знания и понимания, в последовательности понятий с З-домининтой и П-доминантой, и я с сожалением должен отступиться от дальнейшего развития этой темы, которая, при ее сложности, подверглась бы неизбежной профанации в данной части нашего сочинения. Ничто не помешает нам вернуться к этому примеру потом. А пока отметим только, что вера в бога-духа и бога-сына -- это частные случаи знаемых и понимаемых убеждений-чувств (особых состояний восприятия независимости доминанты), и в интересующем нас частном аспекте отличаются произвольностью доступа. (По тому же принципу мы разложили недавно пять чувств, то есть физических ощущений, которые все разумны: судите же сами, насколько я был прав, когда не хотел возиться с "бледным, вторичным отражением" последовательностей понятий в разумной области. Я не вижу большой помощи от нее.) Грубо говоря, мы боимся, когда нам страшно, зато достаточно одной спокойной минуты, чтобы снова почти в первозданной полноте почувствовать присутствие бога-отца. В самом глупом положении находятся проповедники, если только они искренне пытаются пробудить веру в Иисуса-нравственного бога ("П"-бога) с помощью цитирования священных книг. Эту идею сам Иисус высмеял лучше всех. На вечную ненависть и вечную отраву всем книжникам, фарисеям и прочим профессиональным попам-колдунам (хотя идеи и понятия церкви разумные ("Р"), то есть нейтральные в нравственном и моральном смысле, и это поддерживает нейтральное отношение и к
  практической церкви) он выставил заповедь любви, Бога-любви, дело, а не слово. Но тем, кто честен и искренен, я советую не слушать этих розничных торговцев, рекламирующих Иисуса как выгодную покупку, а выбрать выходной день, освободить его от теле и радиомусора, лучше даже уйти "на природу" и в одиночестве, внимательно, стараясь понимать все просто, как оно написано, прочитать все четыре Евангелия подряд. Только так вы сможете почувствовать религиозное содержание этой книги, не просто справедливость нравственного учения, но саму религиозную сущность христианства. Где-то близко к границе Разумной и Понимаемой области (Господи, прости еще раз!) вы почувствуете ошеломляюще реальное, вечное и сиюсекундное присутствие Царства Божия. Нечто в стиле фэнтези*.
  Жаль, но я верую в другого бога (что, конечно, что б там не говорили спекулянты, не означает, что я безнравственный человек). Если нравственность, нравственная жизнь заключается в том, чтобы не совершать безнравственных поступков (а я думаю, что это так), если эта пассивность восходит для любого религиозного человека к недопустимости конфликта своей воли и воли Бога, то страшные атеисты, считающие, что "бога нет -- все позволено" ничем этому миру не угрожают**. Тут надо понимать
  ____________________
  *"Даже, думается -- не есть ли исключительный признак того, что называется религией, именно этот элемент -- сознательной выдумки -- не холодной, но поэтической, восторженной полуверы в нее,-- выдумки? Выдумка эта есть в Магомете и Павле. Ее нет у Христа. На него наклепали ее. Да из него и не сделалось бы религии, если бы не выдумка воскресения, а главный выдумщик Павел" (Толстой, Дневник, 13 января 1889г). Почему же Павел, если он не писал Евангелий?
  **Приведем начало одиннадцатой главы "Правил Игры в Бисер": "Предложенный принцип ведет к разделениям и сочетаниям до-вольно необычным. Но так и должно быть поскольку система претен-дует на оригинальность. Единственная ее цель -- все объяснить и привести в порядок, как и было обещано вначале. (Видимо, подразумевается шуточный эпиграф:
  "Какое он теперь сочинение пишет, о... о... о!.
  -- О чем это сочинение?
  -- Обо всем, братец ты мой...
  Все там будет разрешено и приведено в ясность."
  И. Тургенев, "Дым")
  Поэтому некоторые ее элементы, как подлежащие упорядочению, не могут показаться совсем уж неслыханными, хотя поодиночке они не имеют никакого положительного влияния. Мы же, решая общую задачу, придаем и этим мыслям силу если не естественного (в чьих-нибудь глазах), то по
  ________________________________________________________
  крайней мере, юридического закона, или правил. Общей должна быть и формулировка их,-- судей-то и присяжных у нас довольно, а вот законов совсем нет. И лучше, чтобы это были правила именно игры: что делать, если обязательность правил нынче признают только в играх?!
  Таков -- раз уж мы с этого примера начали -- вывод о том, что идея собственной смерти не несет в себе никакого нравственного содержания. Это, на первый взгляд (но не на второй), противоречит смыслу повести самого же Толстого ("Смерть Ивана Ильича"), но вот существует рассказ, если не ошибаюсь, Бальзака, в котором одной молодой госпоже, безнрав-ственной (то есть не имеющей особых нравственных убеждений) и при этом несколько квелой характером, -- этой госпоже некий священник, желая наставить ее на путь истинный, привозит из Венеции вместо ожидаемого ею венецианского зеркала другой сувенир -- череп бывшей первой тамошней красавицы. И что же? -- вместо ожидаемого результа-та графиня пустилась во все тяжкие. Единственным следствием тон-кого поповского намека оказалось некоторое оживление ее темпера-мента. Таким образом, нашему священнику ничего не обломилось, в чем он сам виноват, так как не потрудился как следует напугать ее, чтобы привлечь к церкви и, разумеется, к себе как ее представителю, что и было его настоящим желанием. Так было бы правильно, потому что страх смерти и церковь относятся к понятиям одного раз-ряда. (Сноска: Сартр приводит эпизод, когда маркиз де Ролебон на пари заставил причаститься одного упорного "философа", и на вопрос, как ему удалось его убедить, ответил: "Я не убеждал, я просто напугал его адом". Ту же адошоковую терапию (АШТ) применил и миссионер Дэвидсон из моэмовского "Дождя" к одной тяжелой пациентке легкого поведения.) Религия же и нравственность чужды как страху смерти, так и идее смерти.
  "Нет добродетели, если нет бессмертия", -- говорил Иван Карамазов... Да не бессмертия, а отсутствия страха смерти, не веры в бессмертие, а неверия в смерть. Одно -- церковь, другое -- религия (Сноска: Они "играют на разных полях". Только этим объясним смысл словосочетания "христианская церковь".), одно -- мораль, другое -- нравственность. При этом никаких причин и следствий. Разные типы понятий и разные способности людей их усваивать -- вот и все. Если человек способен усвоить или, точнее (Сноска: Когда подразумевается идея Игры, тогда понятия вырабатываются (дедукция), когда правила -- усваиваются (индукция). Открытие и использование "законов природы".) выработать какое-либо понятие одного вида, то есть вероятность, что он усвоит и другие понятия того же вида, и произойдет это в опре-деленной последовательности. Эту последовательность мы, с позволе-ния предмета Игры, называем связью, а связав все качества на уров-не единичного понятия как исходной точки -- результата анализа, мы в дальнейшем только и делаем, что синтезируем
  разницу между верой в бога и религиозностью. Религия -- это феномен нравственного порядка (последовательность понятий 1-го вида), относится только к "П"-богу и не может не заключать в себе идею личного бессмертия (так можно сказать, но точнее было бы -- индивидуального бессмертия). Это очевидно, так как приближаясь к вершине своего развития, к "Северному полюсу", то есть в данном случае, к смерти, она все более распознает в ней понятие чужой области. Естественно, что и безнравственные поступки, точнее сказать, оценка поступков как безнравственных или, лучше сказать, противонравственных (поступков в Системе нет, если это не бисер -- предмет Игры, а есть лишь представления или понятия поступков). Это не значит, конечно, что какие-то поступки, кроме тех, что ниже подобной оценки (уместнее назвать их действиями;-- вопреки Мюллеру из "Семнадцати мгновений", это не совсем одно и то же), можно перетянуть на "другую сторону от добра и зла",-- и об этом, в "Войне и мире" по поводу тогда уже банальных оценок Наполеона, но за несколько лет до трескучей фразы Ницше, сказал Толстой. То есть в случаях, справедливее будет сказать, когда умственный уровень совершающих действие оказывается ниже требуемого для такой оценки,-- оценки (снова-
  ________________________________________________________
  понятия, вводя их качественные разделения. Поэтому мы не признаем никакой реальной, выходящей из условности Игры, качественной, то есть причинно-след-ственной связи между понятиями даже одного вида, не говоря уж о разных. Вот, кстати, почему готовому к помешательству Ивану Карамазову могла понравиться (правда, в язвительную минуту) интерпре-тация его мысли братом Митей: "если бога нет, то все позволено". Смердякову это пришлось по душе, но Иван-то был человек безуслов-но нравственный, а бог в данном случае был не богом-сыном, не по-нимаемым и нравственным, а богом разумным, богом-отцом со всеми атрибутами отца (розгами, в частности). Про такого бога (и про такого отца) "бунтарь" Иван сказал бы: "Если бог есть, то все позволено". Да он почти так и сказал, "возвращая билет".
  ...Сейчас нам нужно завершить статическую картину Игры, хотя бы общий рисунок. И тут нам следует вернуться к разумным понятиям, именно потому, что в отношении них мы не можем разгля-деть какого-то упорядочивающего действия сил, выделить среди них активную и реактивную. В самом деле, если обе части разумных поня-тий равноправны, то шансов разобраться здесь не больше, чем пред-сказать, какую форму примут два сталкивающиеся потока.
  Отсутствие естественного порядка в области разумных понятий так очевидно, что нам обычно и в голову не приходит его искать. Но есть одно исключение -- искусство........"
 
  таки, для религиозных людей) соответствия воле Бога, невыхода за ее пределы, непредупреждения ее, доведенной Христом до абсолюта, до самых простых действий, выходящих заботой за сегодняшний день.
  Но только понимаемый Бог руководит поступками (теми или иными) или несовершением их. Бог знаемый, бог-дух, не воплотившийся еще в Сыне для поступков, не имеет общего с поступками как понятием (отсюда, из этого истока, философски-научные представления о боге, как давшем только первоначальный толчок), ни с поступками, ни с побуждениями (побуждениями и пробуждениями сонного пантеизма).
  Нет в этом карамазовском вольнодумстве ничего, кроме звона,-- даже Смердяков под конец это понял. Баланс есть всегда. Не все можно, когда чего-то хочется, но и "все позволено" не опасно, когда ничего не нужно. Делать -- бесполезно. Все материальное. А чтобы делать зло (потому что добро делать нельзя, можно только быть добрым), -- зло, которое "позволено", нужен именно положительный мотив; избавляться же от неприятностей тоже "можно", но можно и без таких потуг.
  Не успеешь понять, что все можно, как тебе уже ничего не хочется. Да и чего может хотеться, когда стоишь на столбе, так что только и места, чтобы стать, а вокруг пропасть. Такое часто снится. А планета наша -- не тот же столбик? Бог есть -- все позволено. Если бога нет -- грех неискупим. Если бог есть -- то нет бессмертия. Бог убивает, потому что создает. Это его право. Вот и вся теодицея.
 
 
  В смысле методики проще всего тем, кто верит в разумного бога - тут можно совмещать выгоды и методики делания бога-сына и логический метод бога-духа (то есть дойти по логической цепочке или даже по привычным вешкам ее, до последнего звена). В то же время и нравственность и философию можно оставить в привычном тепленьком состоянии. Такая простота делает знакового бога-отца самым удобным для женщин*, детей и митенек карамазовых. Пошел в церковь, стал на колени, зажег свечку, исповедовался -- хорошо! А то "перекрестился и зарезал, как барана" (из "Идиота")**. Достоевский всю жизнь работал над этим типом, начиная от "новых людей" и бомбистов-террористов с алтарем из портретов Бюхнера, Молешотта и Чернышевского. Да и то, что Раскольников "буквально верил" в воскресение Лазаря -- то, что это вовсе не в характере
  ____________________
  *И необходимым. Иначе выйдет либо то, что выходит, либо женщина-философ -- потяни меня за палец.
  **Тут нет "собственного порядка", значит, нет и руководства (хотя нет и идеи смерти, так как области "Р" не принадлежит ни один из полюсов; сплошной оптимизм).
 
  персонажа вовсе не основание и даже не объяснение того, что ни один из критиков не заметил эту странную фразу даже "боковым зрением". Кстати, мог бы сам Достоевский так же, как мы объяснить, почему братьев Карамазовых было именно трое?
  Да, опять: почему оптимальное, сбалансированное число заповедей должно быть четным (не было там никакой третей скрижали!)? Потому, что они делятся на моральные и нравственные, то есть относятся к второстепенным составляющим П-последовательностей. Прежде всего, заданы два направления -- к Северному и Южному полюсам, то есть "возлюби ближнего"* и "возлюби господа", задан всеобщий принцип индивидуализации "бог есть любовь" и метод ее "как самого себя", а далее по рубрикам "не убий", "не укради" и так далее. Это даже лучше, чем я думал об нем раньше. А "не сотвори себе кумира" как идея развития, то есть способности обходиться без знака? Кажется, надо пересчитать...
  Конечно, это вертикально-симметричное отражение анализа и синтеза в области "З", то есть синтетических последовательностей (типа философии, N4) и научных (три). А нарушение развития в области "П", против которых и направлены христианские заповеди той же области бога-сына -- это преступления против индивидуализации в обоих случаях: моральные преступления -- против личности, нравственные -- против индивидуальности (тут немного не хватает возможностей языка -- хотя я признаю, что простота и точность терминологии могли быть разработаны лучше; я всегда был слабоват в словах; ну ничего, когда дойдут руки или будет свежая идея заменить -- минутное дело). Причем тут снова-таки важно не лезть с меркой из другой области (а этот словесный соблазн всегда велик): допустим, "не прелюбодействуй" -- личностную, моральную заповедь легко оценить с дарвиновской точки зрения. Но красота и индивидуальность так же относятся к происхождению видов, как любовь к размножению. Если не делать подобных знаковых ошибок, все остальное довольно четко. Воровство -- преступление против личности, но ведь глупо же таковым считать убийство (как это трактует Уголовный кодекс). Но пусть бы только уголовный кодекс. Кодекс -- он и есть кодекс, это тоже терминология -- дело десятое. Важно то, на чем он основан, и тут просто беда. Кажется, простые и ясные вещи, но люди и их не знают. Даже не подозревают, что тут есть какое-то разделение, а оно не какое-то! Я не знаю, прощается ли тем, кто не ведает, что творит, но ведь творится и по неведению тоже -- даже по тому самому второстепенному в этой области знанию понимания. Делают и разрешают аборты, потому что тут нет
  ____________________
  *"Главный человек", как это интерпретировал Толстой в "Три вопроса".
 
  преступления против личности. Но убийства как преступления против личности не существует вообще. Ужас не в проломленных черепах и перерезанных горлах -- все это зависит от обстановки, все это тот же кодекс: гроб, морг, поле боя, анатомичка или кунст-камера. Весь ужас того, что вложено в понятие убийства, все отчаяние, вся тяжесть могильного камня на памяти или на совести -- в том, что именно этого "я" больше не будет, именно эта жизнь останется не дожитой и не прожитой, именно этого человека не стало. Поэтому аборт -- это самое настоящее, полноценное, мерзкое убийство. Да, об этом кричат, но крик получается немой.
  Ну почему, почему отнять всю жизнь -- это лучше, чем отнять ее часть? Что же мы так дрожим за каждый час своей жизни, почему же мы так ценим прожитое нами? Это еще не человек? Разве вы знаете, где начинается человек? Когда? На седьмом месяце? Или когда говорить начнет? Или в пятьдесят лет, когда поймет, что живет неправильно? Или за день до смерти, когда поймет, что жил зря? Или никогда? Нет еще личности? Может быть. Но ведь индивидуальность-то есть, та самая, с которой человек зачинается и которая определит личность -- и характер и внешность? Не мешай только, не убивай. Чтобы понять это не нужны никакие мистические рассуждения о душе, том свете и прочем, что человек, как и следовало ожидать, быстро приспособил, если не выдумал, чтобы оправдать свое посиюстороннее свинство*.
  Ему не больно? как сказала самая главная в России защитница феминизма и, конечно, абортов (поддержанная в одной передаче, к ужасу моему, большинством телезрителей)**. Кому ему? Когда ты убиваешь
  ____________________
  *Эту сноску я хотел сделать чуть раньше, к Лазарю и характеру персонажа Раскольникова, к несоответствию, и к гораздо большему соответствию чеховской Кати (по мнению автора, заметим, "цельной натуры"), которая "а то как же" верила в бога, но "если бы понадобилось убить, поджечь или украсть, то за деньги нельзя было бы найти лучшего сообщника". Странное вещь: люди, готовые на лжесвидетельства, убийства и прочие нарушения заповедей -- они-то как раз верят и в тот свет и в личное бессмертие; даже не задумываются, что это может быть не так. Видимо, и для того и для другого нужна тупость.
  **Несмотря на знакомство с фактами, все-таки к ужасу. "Можно быть подлецом, да чутья о чести не потерять", а такое голосование говорит именно об этой потере... Нет, я не прав. Тут не потеря чутья, во всяком случае, не в большинстве случаев. Тут дьявольщина правоты, и тут статистика. Ведь это же поднялась (и не отсохла) рука снять трубку, набрать номер и проголосовать за аборты, то есть совершить положительное
  таракана, много ты думаешь, больно ему или нет? Больно ли цыпленку, из которого жарят яичницу?
  Нет еще сознания и нет страха смерти? Но почему тогда нельзя рубить головы спящим людям, чтобы как в анекдоте " Вася проснется, а голова в тумбочке", или развлекаться стрельбой из-за угла по затылкам? Если смерть -- преступление против личности (а для меня всякая смерть -- это убийство), то это даже гуманно*. И, в конце концов, "все там будем". Но с чем вы там будете, ты и он? Что принесете? Убийство и непрожитую жизнь?
  Не странно ли это слышать от человека, исповедующего полное уничтожение личности после смерти? К сожалению, не странно. Да, тебя не будет, но пока что ты есть. И он есть. Да, конечно, и теория вероятности, и смертность, и гибель зародышей, и выкидыши и наследственные болезни и все остальное, что может подсказать наука, становящаяся удивительно услужливой, когда ее перетянут на другую сторону, которая, глядя с этой стороны, сама начинает со смерти. Но... ты перепутал физику с этикой, как сказал у Станислава Лема один робот другому, и есть все-таки разница между неосторожностью и преднамеренным убийством, хотя и тут и там труп. Нет, не то это, не успокаивает. Ты это сделал. Все мертво и солнце мертвец. "Одни только люди на Земле, а кругом них молчание". Зачем же ты себя превратил в часть этой мертвой силы? "Я не старуху убил, я себя убил". Старуху! А тут -- целую жизнь. Ты сам подписался трупом, и приговор и признание. Безвозвратно, неисправимо.
 
 
  Не странно ли это слышать от человека, исповедующего полное уничтожение личности после смерти? Может быть. Если с этим жить, то получается несколько похоже на то, что "старушонок можно лущить чем попало, а подслушивать у дверей нельзя". Я это понимаю, но что тут поделать -- не знаю. Смерть не отрицает жизнь, а только смысл ее. Окулич был прав, и для цыпленка нет смысла в том, чтобы накормить собой кого-то. А жизнь -- она и есть то, что она есть. Как морковка. Ты сунул палец в
  ________________________________________________________
  (странное здесь слово), положительное действие. Все это надо себе представить. И вот что я скажу. Я не суеверен, но в подобных случаях, когда речь заходит о том, что такое хорошо и что такое плохо, особенно когда происходит что-то коллективное, вроде выборов президента, я вижу, откуда взялась идея о нечистой силе, об одержимости, об экзорцизме, о том, как распирает и прет из человека зло (я уж о дури не говорю), как сопротивляются в людях бесы.
  *"To kill a human being is, after all, the least injury you can do him". H. James, "My friend Bingham".
 
  огонь -- тебе стало больно. Сделал бессовестный поступок -- тебе стало плохо. Никакой общей цели в том, что нельзя совать палец в огонь нет. Так и жить надо нравственно для сохранения жизни -- тебя самого или твоего вида, только жизни, а не души, хотя бы жизнь и включала в себя представление о душе. Искать что-то свыше -- все равно, что считать ожог наказанием за грех сования пальца в огонь. Наличие или отсутствие будущей жизни ничего не прибавляет и не отнимает у факта, что нравственность есть сейчас,-- а разве мы знаем что-нибудь, кроме того, что есть. И совершенно не важно, как ее понимать, нравственность (вместе с сознанием), даже как вещественный феномен. Для меня, во всяком случае, не могу вспомнить, когда это было важно, хотя я в любом случае успел бы "забыть то, что знаю, чего не знаю". Так что, "к сожалению", это скорее ностальгия по тому, что не было утрачено. (Мне кажется, важным это бывает, главным образом, для людей, которым пришлось преодолевать детские религиозные или, скорее, церковные (в широком смысле) предрассудки. Но это было другое время, да и другое место.)
  "И это-то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастье. Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру,-- не веру в какие-нибудь правила или слова или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого бога".
  О том же самом, только без экстаза, то есть без восхищения именно правилами (закономерностями, соотношениями), словами и мыслями, я говорю, как об уверенности (почему вообще нужно назвать это верой?)* в
  ____________________
  *Попробую сам ответить на этот вопрос (ибо кто ж мне это сделает?). Вера в бога, как совершено верно (и для многих неприятно) сказал Моэм, это дело личного откровения. В этом случае уже нечему верить или не верить. А верить в особый подвиг бездоказательной веры (в отсутствии которой Христос якобы упрекнул Фому) совсем не обязательно: вопрос только в том, кто и в чем способен видеть эти доказательства; так, по-моему, и отвращение Христа надо понимать -- к публике, требовавшей чуда. Вопрос веры (и это богатая мысль) начинается там, где начинаются другие боги. (Народная вера, необходимое, по Достоевскому, условие существования народа -- это вера в своего "особливого бога". Может быть, в этом он и почувствовал намек на мою мысль, но я сейчас не об этом, да и что мне за дело до народа?) Речь идет именно о вере в своего бога и о неверии в других. Нет никаких доказательств, что будущей жизни не может быть, как нет доказательств и обратного. В том же духе я смотрю на людей, и на этом, собственно, основываю свое мнение (то есть веру), так как не могу поверить, что этим существам может быть дарована вторая жизнь, что это зачем-нибудь может быть нужно (это может быть кому-нибудь нужно, но для этого
  нелогичности существования или всего существующего ("бог во всем"). Только при этом надо отказаться от "поступков и побуждений" -- целей и собственной воли, как у "свободного" военнопленного Пьера. К тому же, хорошо говорить о "радостном сознании" (для чего, по-моему, нужно быть очень здоровым и о-о-очень толстокожим), а если "ощущаемый бог" дает мне совсем не радостные ощущения (и вовсе не по вине моей безнравственности -- как всегда торопятся ввернуть сами очень нравственные "девицы Перепелицины" обоего пола)? Кстати, вскоре после того, как Толстой написал это, с ним и случилась арзамасская кондрашка. И вообще, единственный законный вид оптимизма, это считать, что умереть хорошо, что смерть -- это хорошо (глядя на разлагающийся труп отца).
  "Жив -- хорошо, а умер -- что ж, и это неплохо" (что невозможно без -- глядя из окошка -- "Ты умер, тебя хоронить несут, а я завтракать пойду"). Без такого пропуска, все остальное -- контрабанда. А для полной нравственности (каждый за всех виноватый),-- для полной нравственности надо умереть, это давно известно.
  В то время за Толстым еще не записывали каждое слово, а то, может быть, и можно было бы узнать, каким путем он дошел до арзамаса. Подозреваю, что тем же, в главном, как и я, да это и должно ведь согласоваться с Правилами, которые, если есть, то и означают, что человек проходит что-то в определенном порядке (кажется, я ничего не пропустил -- к стыду; хорошо, что некоторого только по чуть-чуть). Но если я перестану интересоваться и сомневаться, то ведь останется только в пророка
  ________________________________________________________
  как раз и нужна вера в персонального бога, или, точнее уж теперь сказать, откровение). С другой стороны, в этой жизни они все-таки существуют -- так почему бы нет? Почему бы тому свету не быть таким же нелогичным, как и этот? (тогда, правда, теряет всякий смысл бессмертие души только для человека -- но это и так всегда было сомнительно (буддисты и проч.)) Так что отрицание личного бессмертия получается делом веры, даже при откровении, или, лучше сказать, уверенности в личной погибели. А впрочем... почему же только веры? Не только веры, но и знания -- правда, знания самой Игры. Странно, но я еще сам не научился из них исходить, не выработал для себя этого правила. И не странно тоже: слишком велик опыт большей части жизни, до 1987-го года, и мой личный опыт жизни и мыслей (если одно может быть без другого), и опыт общей культуры, который важнейшим образом питал и питает сознание. Никуда не денешься -- как и от того, что раньше не догадался: какое же личное бессмертие, если и развитие личности направлено "с милого севера в сторону южную", то есть от смерти и от ее counterpart'a -- бессмертия (хотя, вспоминаю, что-то в этом роде было, когда я говорил о церкви как о неверии в смерть, а не вере в бессмертие).
 
  обратиться ("что его рылу даже и неприлично"). Я читал только одно: что Толстой в то время был утомлен пятилетней работой над "Войной и миром". (Да и что еще они могли написать?) Но у него все-таки было время отдохнуть -- что-то около года, кажется. К тому же, то, что он написал в романе -- это тоже, получается, от утомления? Особенно во второй половине, ближе к концу -- он все больше и больше утомлялся в эту сторону. (Кто-то из английских критиков Диккенса, справедливо упрекая его в статичности героев, ставил примером Толстого, если не ошибаюсь, именно "Войну и мир". Но критик, кажется не понял, что Толстой сам прожил эти пять лет, а настоящим писателем (делающим роман или повесть) никогда не был -- и тем самым, кстати, все-таки он, Толстой, стал прародителем "секретарской прозы" уже "делающих", конечно. За пять же лет в человеке многое может измениться, это я точно знаю. Нет, не так в человеке, как в его представлениях. Начало романа -- это вообще паноптикум посредственностей. Думаете, это с целью дальнейшего их развития? Ничуть. Толстой не считал их посредственностями. Читать это неинтересно, и уже начинаешь спрашивать себя "На кой черт он это писал?" (с Тургеневым, он, кстати, все-таки помирился под конец, в тот период упадка духа и униженности страхом смерти, когда стал прятаться от нее под кровать: "Меня не будет"*), но ему не могло не быть интересно писать -- так же, как интересно было писать о себе в "Детстве и отрочестве" (совершенно нечитабельно, по-моему; я и не дочитал). О посредственностях, о том, кого сам писатель считает посредственностями, писать невозможно,-- жаловался Достоевский в начале четвертой части "Идиота",-- как бы ни были необходимы такие персонажи.
  Все талантливые люди проходят в жизни этапы, когда их трудно не назвать посредственностями, разница с бездарными только в том, что они их проходят. Хотя что-то всегда остается. Толстой прожил на удивление пошлую жизнь, закончившуюся пошлейшими похоронами, сказал Розанов. Пошлость его собственного трупа лежала на всей его жизни. Безвыходности, мешка, и сопротивления этому впихиванию в мешок, или будто лежишь, полузасыпанный в зыбучих песках, целой долиной песка -- так мне приснилось -- и тебя засасывает все ниже, и если в смертном ужасе дрожишь или бьешься, то засыпает и душит все сильнее. Почти под "Четыре песни смерти" Мусоргского.
  Пошлость трактата "О жизни", который должен был называться "О жизни и смерти", где, когда заходит речь о "телесных страданиях и суеверии смерти", вдруг появляются какие-то "боги". Чисто тебе древний римлянин! (А в это время в дневнике "Отец мой, помоги мне!) Или разговор, который
  ____________________
  *Именно от преступления против личности.
 
  он затеял в больнице, у койки умирающего Чехова -- умирающего как тот, несколько преждевременно, сам думал, и даже завещание написал, чтобы "Маша с матерью жили мирно" (мещане-с!..). Чехов не понимал, какой смысл в бессмертии, если это не личное бессмертие. А Толстой, хотя и тоже не понимал, но и поверить в личное бессмертие после арзамаса уже не мог.
  У самого Чехова арзамаса, видимо, не было*, хотя он и мог, как какой-то его персонаж, понимать смерть как "просто погибель", и хотя по воспоминаниям Станиславского он умел различать глаза людей, чувствующих, что смерть ходит рядом. Вот он, дескать (кто-то из старых актеров, забыл), ходит по берегу моря, восхищается, смеется, а глаза-то того... Скорее всего, Станиславский соврал или сильно приврал (может быть, на пару с Чеховым) -- уж очень театрально. А Чехов театра не уважал -- даже МХАТ своего имени.
  Мой же путь был от меня не будет к меня не будет. Не знаю, обязательно ли это должно быть так, даже для меня. От потери индивидуальности к потере личности**. Я боялся терять время -- мое время, а потом понял и увидел, что должен потерять все. Может быть, в страхе потерять индивидуальность, которым был тогда страх смерти, было и навязчивое состояние невозможности вспомнить, как было, как было в первый раз, убедиться и... исправить, переделать. Влюбленность в собственное детство... и намного меньше -- в отрочество. Все люди, способные к развитию, тоже похожи в чем-то друг на друга. Результат разный, потому что развитие -- это индивидуализация, но сам метод, индивидуализирование, один и тот же.
 
 
  ____________________
  *Была тяжелая смерть брата, но опыт говорит, что осознание сущности смерти по поводу не происходит. Это всегда результат внутреннего и личного процесса. Но в сюжет такого не вставишь (в литературу -- да с бухты-барахты?). есть имитация арзамаса в "Скучной истории", довольно insipid (вялая) -- тут можно оправдаться тем, что это, как-никак, "из записок старого человека", но тогда бы лучше совсем не трогать.
  **Поскольку речь идет о взаимодействии, вернее, сочетании действий главных сил, то все это скорее имеет индивидуальный характер и относится к "записи в книге судеб", и вряд ли я могу сказать, как хотел вначале, что должен был предвидеть свой арзамас минуя теорию Игры. Другое дело -- те общие приметы, которые объединяют людей с необходимо сильной способностью к развитию.
 
 
 
 
  Когда мы говорим в терминах Игры, то во многих случаях это кажется оскорбительным (как, без сомнения, показалось бы и гессевскому Магистру), но нам приходится, мы обязаны это делать, именно в такой форме, если мы не хотим оставаться игрушкой кого-то или чего-то. Нам придется, наконец, заставить себя думать, думать, без обид, без личностей (я даже писать стараюсь "без интонаций", без ударений), думать, как над шахматной доской, если мы хотим прекратить скармливать смерти себя и своих детей.
  Моральное развитие асимптотически приближается к "Южному полюсу" и в массе, судя по законам общества и государства, позволяющего убийства в виде абортов (и войну и смертную казнь) ему еще много предстоит продвигаться*. А нравственное развитие начинается именно с Южного полюса, принадлежащего этой же области понятий. Нравственное развитие -- это общее имя для некоторой части явлений эмпирического познания, обозначаемых нами качеством понимания и выделенных в особую область понятий "П" -- понимаемых. Проще всего представить нравственное развитие в виде пучка силовых линий с суммирующим вектором от Южного полюса к Северному. Каждая линия -- это последовательность понятий (или бисера -- когда он становится объектом Игры), в естественном состоянии относительно обособленных, то есть занимающий определенное место, как фигуры перед началом шахматной партии или, в ходе Игры, как результат, к которому мы хотим прийти. Если вы понимаете корпускулярно-волновую теорию или интегральное исчисление, то поймете и это.
  Нравственные понятия -- не единственные, которые имеют этот тип силовых линий (тип 1), но так же, как моральные, научные и философские являются наиболее характерными. Число этих линий а также их разнообразные группировки -- все это отдано в распоряжение Игры, поскольку это прерогатива бисера, знаковых отображений понятия, для классификации которого мы прежде всего используем язык -- универсальную знаковую систему, грубость которой, однако, мы можем оценить, если сравним число цветовых оттенков, различимых глазом и количество названий для них. Тем не менее, обычный звуковой язык (а язык, которым мы говорим и пишем -- звуковой (почему, кстати, общие претензии, то есть претензии к собственно языку возможны в отношении
  ____________________
  *Вспомним при этом, что нравственные понятия отличаются от моральных тем, что нам все равно, как на них смотрит общество.
 
 
  орфографии, но не фонетики*)**)*** -- это наиболее развитый качественный (не математический) язык, а в Игре, напомним, участвуют качества. И дай нам бог использовать для начала его возможности. Иначе говоря, пучок силовых линий (в данном случае нравственных) получается довольно толстым, даже если каждому лучу присвоить собственное словесное обозначение, начиная от одного слова до целого романа, если не получилось выразиться короче. Все эти лучи направлены к "чужой" точке и исходят из своей точки соединения, которая, конечно же, теряет возможность смыслового, помимо этого собирательного и начального,
  ____________________
  *Хотя плохая орфография может мешать изучению правильного произношения. Надо только послушать ВВС, чтобы это понять. Это даже и у самих англичан заметно (отвратительная орфография -- только "непроизносимые буквы" чего стоят!-- несомненно дает богатые возможности для неграмотной речи, а может быть, и для "слэнга на задворках" -- среди малописьменной публики). А уж иностранцы, у которых они интервью берут... Про акценты я не говорю -- это им плата за международность языка, и не про то, что не все хорошо его знают (в смысле словарного запаса и оперативности владения им; кстати, как это здорово у дикторов отработано -- они говорят совершенно так же, как собеседник, даже с теми же интонациями, причем это настолько автоматично, что распространяется даже на своих, которые поняли бы их в любом случае; интересно, они хоть на улице расслабляются?). Но даже те иностранцы, которые говорят бойко и разговорно-правильно, часто выдают такое, что непонятно, как, даже выучив слово неправильно, они смогли удержаться на своем. Несколько раз слышал "моней" (money) -- хотя как такого слова не знать? А один хорват четко говорил "блуд" вместо blood. Тоже, наверное, верил в "правила чтения".
  **Если Чехов говорил, что русский язык имеет неблагозвучие шипящих и свистящих (может быть,-- в сравнении со "звучным латынским арбор"), то что бы он сказал об английских? А орфография -- кажется ни в каком больше европейском языке словари не указывают полную транскрипцию. Не могу при этом случае не выразить восхищения нашим великолепным мягким знаком, который, спрятавшись за одну-единственную букву, удвоил количество всех согласных. Разве это можно сравнить с ужасом английских дифрагов или с такой штукой, которая кажется естественной внутри любого языка, и поэтому с отраженным удивлением видишь, на что англичане обращают внимание в первую очередь -- что русские гласные не меняются в зависимости от долготы.
  ***Можно бы сравнить звук с понятием, а букву с бисером, если бы сам бисер не был звуком, а знак понятием.
 
  обозначения. Теперь мы говорим о Южном полюсе и раньше мы уже сказали, если я не забыл выражения, что он представляет собой целый "букет явлений, связанных с рождением человека". В настоящих условиях это тот еще букетик, но нам трудно даже представить, как он мог бы цвести. Пока же тут и детская преступность и аборты и равноправие полов и вопрос о добрачном целомудрии. И это в самом деле узел. Участвуя в какой-то передаче о беспризорности, женщина из Средней Азии, связывая без всякого логического акцента, сказала: у нас нет детских домов, у нас нет брошенных детей, у нас выходят замуж девственницами.
  Природа убивает тех, кто нарушает ее законы, доводя популяцию одичавших, доэмансипировавшихся народов до естественных в дикой природе размеров. Мы сами, почти сознательно, проклинаем и убиваем себя, не понимая ни поступков, ни чувств своих. Мы продолжаем путать физику с этикой. Мы делаем аборты и тоскуем, но не понимаем, в чем тут убийство. Женщины -- бог с ними, пусть они сами думают. Когда женщина говорит: а вдруг после аборта я не смогу больше иметь детей, то это значит, что она вовсе не понимает ничего и не вряд ли поймет. Конечно, она ближе к животной смертной безразличной природе. Что бы ни показалось оскорбительным в моих словах о женщинах, я не мог бы сказать ничего ужаснее, чем сказал Толстой о том, что женщины губят жизнь. Дающие жизнь -- губят. Что же они рожают? Только пищу для смерти?
  Пусть бы они не рожали -- но и не убивали. Кстати, почему женщины не хотят рожать -- это не вопрос, это полвопроса. Вторая половина -- почему мужчины не хотят иметь детей от этих женщин и в этих моральных условиях (дело очевидно именно в моральных условиях). А на полвопроса и получишь полответа, полуправду, которая хуже целой лжи. Но почему -- один вопрос, а что мы делаем -- другой. Что мы делаем, допуская аборты и участвуя в них?
  Когда я говорил, что мог бы предсказать это свое убеждение, то это означало не просто то, что нельзя уверовать в своего бога, не отказавшись от других, чужих богов -- а я выбрал бога, на стороне которого смерть. Чудесная основа мира вовсе не исключает личной погибели. Но я не об этом. Мысль о том, что смерть не имеет нравственного содержания, была верной, но она заслонила собой некоторые нюансы, прямо вытекающий из одного из важнейших параметров схемы, и выразилось это как раз в некоторых сомнениях по поводу справедливости формулировки. Стыдно снова признаваться, что я чего-то не увидел в собственной схеме, точнее, не сделал из увиденного выводов, но так уж устроено мысленное восприятие, что оно проскальзывает мимо каких-то вещей, даже если дает чувство, что тут есть во что всмотреться. Ну а в данном случае сыграла роль банальность, которая не только не обостряет внимания, как что-то в меру оригинальное ("питаясь
  соками", по Набокову), не только играет роль смазки, но даже и очевидно отталкивает. И даже сама мысль о банальности была настолько банальной, что я только перед тем, как начать это предложение, почувствовал или вспомнил хоть какую-то зацепку -- в читанном-перечитанном с детства рассказе Чехова "Огни". Когда я писал о принадлежности смерти и нравственности к разным областям сознания (чему подтверждение, что нравственный бог-сын отрицает смерть) и цитировал Сартра и, кажется, "Декамерон", то я все-таки чувствовал, что связь тут есть, что к смерти нравственность имеет отношение. Какое же?
  Понятие нравственного бога (как и знаемого) находится на "экваторе", то есть линии наибольшего числа действующий понятий (что может быть противнее смерти, чем полный расцвет). Но дальнейшее нравственное развитие, уменьшение действующий и накопление со временем и возрастом (время -- количественный параметр развития, модуль вектора)* опытных понятий -- это и есть приближение к смерти, то есть к чужому Северному полюсу. Вот и связь, вполне очевидная и упущенная, возможно, что в памяти было готово и достаточное ее выражение, не без участия "Огней".
  Сейчас снял с полки Чехова, чтобы пересмотреть, какими именно словами выражена эта мысль (а последний раз я читал этот рассказ еще, пожалуй, до открытия Правил) и подосадовал на толчение воды художественной формы и литературного таланта. Почему сам Чехов не мог открыть Правила? Конечно, он, как мало кто, подготовил почву, но не нужно описательство, когда надо собачьей хваткой вцепиться в мысль и не отпускать, до боли в челюстях, до судорог. Вместо этого Чехов поступил как тот самый осуждаемый им в рассказе "виртуоз", да еще и не заметил этого (и никто, кажется, не заметил).
  Мало забавляться тем, что "пишу об умном и не боюсь" (из какого-то его письма, кажется, о "Хороших людях"). Что бы в другом письме, уже об "Огнях", Чехов не писал о том, что "не беллетристы должны решать такие вопросы, как бог, пессимизм и т. п." -- никто не согласился, чтобы в этом случае беллетрист имел право трогать такие вопросы. Один критик написал, что "история инженера ровно никакого отношения к пессимизму не имеет (как у нас смерть к нравственности). Другой -- что Чехову "не следовало говорить о том, чего он не понимает". А приятель-беллетрист Щеглов, в интерпретации самого Чехова, что "художник-психолог должен разбирать, на то он и психолог". Признание, что "ничего не разберешь на этом свете" вовсе не составляет "большого шага вперед в области мысли"**. Никакого
  ____________________
  *Совсем наоборот в математике и в математическом подходе к машине времени.
  **Дневник Толстого 28 июля 1881г.: "Он (не Чехов, конечно) и они думают, что сказать: я этого не знаю, это нельзя доказать, это мне не нужно,
  шага нет в том, чтобы стоять "руки по карманам", когда надо спасать себя и оттягивать людей от пропасти. Забудь, что ты беллетрист, плюнь не форму, тем более, что все содержание есть в тебе. Несколько последовательных цитат.
  "...я уже ясно сознавал, что мною совершено зло, равносильное убийству*. Меня мучила совесть. Чтобы заглушить это невыносимое чувство, я уверял себя, что все вздор и суета, что я и Кисочка упрем и сгнием, что ее горе ничто в сравнении со смертью, и так далее и так далее... Что в конце концов свободной воли нет, и что я, стало быть, не виноват; но все эти доводы только раздражали меня и как-то особенно быстро стушевывались среди других мыслей". "Оказалось, что я, мыслитель, не усвоил себе еще даже техники мышления и что распоряжаться своей собственной головой я так же не умел, как починять часы" (немного странное признание для инженера). "Дойти до убеждения вы можете только путем личного опыта и страданий... их (стариков) пессимизм является к ним не извне, не случайно, а из глубины собственного мозга и уж после того, как они проштудируют всяких Гегелей и Кантов, настрадаются, наделают тьму ошибок, одним словом, когда пройдут всю лестницу от низу до верху. Их пессимизм имеет за собой и личный опыт и прочное философское развитие... Вы презираете жизнь за то, что ее смысл и цель скрыты именно от вас, и боитесь вы только своей собственной смерти, настоящий же мыслитель страдает, что истина скрыта от всех".
  Ну и скажите после этого, что тут нет материала для "серьезной работы мысли", а не просто для вывода, что "ничего не разберешь". Я не согласен, что "убедить никого невозможно". Я говорил, что "понимание в этой области ничем не заменишь", но экстраполяция -- это способность понимания, понимаемая способность, так же, как и "воображать -- значит думать". Дай только функцию и дай убедиться, что она правильна. Надо наблюдать за собой -- это единственное здесь (как и для симметричного
  ________________________________________________________
  что это признак ума и образования. Тогда как это-то признак невежества". Вообще-то это тоже позерство (Толстой это заметил), следствие мышления "картинками", очень опасное и даже, скажем, низкое, у родителей в отношении детей. "Родители, не раздражайте детей своих!" Если нет хлеба, не подавайте камень
  *Но разнонаправленное, моральное. Интересно, что преступление против одного некоторым особым образом (о котором чуть позже) способствует другому. Многие замечали это, а как работает не знали. И это дало повод одним проповедовать опрощение и заявлять, что страдание облагораживает, а другим (как Моэму) с этим не соглашаться. Даже такие "художники-психологи" не могли понять, что говорят не об одном и том же, то есть "начать с определений" -- что же требовать с остальных?
 
  направления в "З", философии). Надо познать самого себя. "Жаль, что древние не указали рецепта, как это сделать" говорит Иван Дмитрич из палаты N6. Что же тут непонятного? Многие ли это делают? Большинство вообще никогда, им и так все ясно ("любят мышей, не любят собак"), другие, вроде нас с Николаем Степановичем, для которых я -- это минус мир, приходят к этим вопросам непозволительно поздно. И все-таки, повторяю, тут нет ничего безнадежного. То, что разница между любой мыслящей материей только количественная, дает возможность вынести это количество за скобку и, открыв правильные качественные законы, совершить наконец "геологический переворот", когда, как мечтал Толстой, будет, наконец, ясно, почему "те, кто не понимает, должны слушаться". Правда, возможность таких качественно-количественных идей кажется (или только может еще показаться) совершенно экзотической. В каком-то ученом журнале одна заметка была невыразимо удивлена тем, что в сравнимых условиях люди, набравшие больше баллов IQ оказывались более эффективными работниками -- даже! управленцами! Вот военная тайна! Оказывается, руководитель должен быть (а не должно быть) умнее подчиненного. Просто и чисто умнее. Это изумление напомнило мне одну телепрограмму "Брейнринг", где две команды по шесть человек должны были наперегонки ответить, как, по мнению Пифагора (или Аристотеля или другого грека) следует говорить о сложных предметах, а как о простых. Конечно, сразу же решили, что просто о сложных и сложно о простых. И вторая команда за двадцать дополнительных секунд, зная уже, что этот ответ неверен, не придумала ничего лучшего, чем этот ответ повторить. Вот клинч мозговой! Грек-то был греком, он думал, что на сложные темы надо говорить сложно, а на простые просто*. Вот так и мы. Если что-то слишком сложно, не получается, и если хочется понять и объяснить, а не обмануть, то надо думать, думать, думать, а сложная мысль требует соответствующего (чуть не написал адекватного) выражения.
  Если с помощью более тонких инструментов, чем нынешние тесты, с помощью других методик и способов оценки -- но заметьте, оценки все тех же суммарных параметров -- мы сумеем оценить умственный уровень и динамику развития, то мы определим координаты "точек схождения" и, не вдаваясь в детали, каждый сам сможет определить, чего ему ждать для себя и от себя. Пока что почти никто и почти ничего не видит впереди себя и идет тем сам самым путем горьких ошибок -- для чего же? Для того, чтобы все неглупые люди пришли в результате к необходимости общей идеи и к тому, что мудрость для всех одна и та же.
  ____________________
  *И не считал первым долгом и побуждением всех надурить.
 
 
  Зачем же это так и почему. Каждый может рассказать только выстраданную им часть, каждый описывает и оплакивает свой путь, но никто не видел дороги. Кто же и дошел до истины, открывающей прямую дорогу к себе, тот слишком ошеломлен ею, чтобы -- если есть еще время -- чертить карты и расставлять указатели. Но если ты знаешь, с каких понятий начинается нравственное развитие и какие понятия оно в себя включает, то ты, (уже поэтому) неглупый человек, не беспамятное животное, долен понять, например, что бубийство -- это не грех против личности, что убиваешь ты ввсе не того (или не то) что или кого ты убиваешь. И значит, и аборт -- это не убийство зародыша, а убийство человека. И если ты совершил его, то жди, когда воспоминанием ляжет на совесть мысль о человеке, который мог бы сейчас жить и должен был жить -- твой сын или дочь -- именно такой, и вот его нет и никогда такого уже не будет. Пусть же он отныне до конца твоей жизни идут рядом с тобой, а ты не можешь повернуть голову и хоть раз увидеть, какой он... был бы. Каким он был бы, если бы ты не отказал ему в жизни. Каким он мог жить рядом с тобой и вместе с тобой, быть -- видеть, слышать, ходить, говорить с тобой, любить тебя, иметь имя. Правда, вечная правда, что ад -- это когда нельзя уже любить. И теперь тебе некого любить. И не хочется уже смотреть на мир, на который ты не дал смотреть своему ребенку. И в сужающемся круге понятий ты почувствуешь тягу к смерти и перестанешь ее бояться. И, нисколько не веря в это, ты в первый раз захочешь, чтобы для тебя что-то было и после смерти, потому что захочешь быть наказанным.
 
 
 
 
  Мы, однако, ушли в сторону. Большой разговор о смерти, боге, свободе воли и мироздании в целом (то есть в объективистском аспекте) нам еще предстоит в следующем приближении к первой полноценной партии Игры -- потом, когда покончим с женщинами (таков уж естественный порядок).
  Известный адвокат террористов (этого в тот момент требовал "русский" либерализм), Кони писал в статье из юбилейного сборника:
  "Он явился глубоким и горячим защитником равноправия в любви и в оценке того, что принято называть "падением женщины". В своих малоизвестных заметках, напечатанных в "Русском обозрении" 1895 года, Гончаров подробно разъясняет эту сторону своего "Обрыва": "Меня давно, смолоду, занимал один из важных, вопиющих по своей несправедливости вопросов, это -- вопрос о так называемом падении женщин. Меня всегда поражали: во-первых, грубость в понятии, которым определялось это
  падение, а во-вторых, несправедливость и жестокость, обрушиваемые на женщину за всякое падение, какими бы обстоятельствами оно ни сопровождалось,-- тогда как о падении мужчины вовсе не существует вопроса... Падение женщин определяют обыкновенно известным фактом, не справляясь с предшествующими обстоятельствами: ни с летами, ни с воспитанием, ни с обстановкой, ни вообще с судьбой виновной девушки. Ранняя молодость, сиротство или отсутствие руководства, экзальтация нервической натуры -- ничто не извиняет жертву,-- и она теряет все женские права на всю жизнь и нередко, в безнадежности и в отчаянии, скользит дальше по тому же пути. Между тем общество битком набито такими женщинами, которых решетка тюрьмы, то есть страх, строгость узды, а иногда и хуже -- расчет на выгоды -- уберегли от факта, но которые тысячу раз падали и до замужества и в замужестве, тратя все женские чувства на всякого встречного, в раздражительной игре кокетства, легкомыслия, праздного таскания, притворных нежностей, взглядов и т. п., куда уходят все, что есть умного, тонкого, честного и правдивого в женщине. Мужчины тоже, с своей стороны, поддерживают это и топят молодость в чаду разгула страстей и всякой нетрезвости, а потом гордо являются к брачному венцу с болезненным или изношенным организмом, последствиями которого награждают свою девственную подругу и свое потомство, как будто для нас чистота нравов необязательна".
  Ну что ж, теперь Гончаров (если он в самом деле написал эту чепуху*) мог бы быть доволен: пусть поищет под брачным венцом "девственную невесту". Ах, он хотел, чтобы перед алтарем рядом с ней стоял еще и девственный жених? (Невесты им мало показалось, с......!) Но на то и рассудок человеку дан, чтобы знать, что от чего получается и как надо делать, чтобы получалось то, что нужно. Когда равное путают с одинаковым, то призывы к равенству имеют одну цель и один результат: выравнивание происходит не по верхнему и не по среднему, а по низшему уровню (в нашем случае ниже того уровня, при котором такое животное, как человек может размножаться). Давайте спросим себя: когда женщина возмущается "Ему можно, а мне нельзя" или, чаще, "им можно, а нам нельзя?", то разве хоть в одном случае она говорит о чем-то хорошем?-- о чем-то, что она сама оценивает, как хорошее? (Хотя из "Диалога" циничного Льва можно понять, что то, чего хочется мы "в наших глазах" оцениваем как хорошее.) Или хотя бы как то, что действительно можно**. И разве хоть в
  ____________________
  *Кстати, что там за трагедия в "Обрыве"? Просто девушка начала половую жизнь.
  **Нет, это почти сдача. Я все-таки не хочу в это верить, и даже верю, что это не общее правило, несмотря на нередкие плотоядные высказывания женщин или на образцы женской логики или "постоянной мудрости", вроде
  чем-то хорошем мужчина отказывает женщине не только в равенстве, но в одинаковости с собой?* Подтягивание к высшему -- это процесс естественный (и доминирующий, как мы это называем), происходящий медленно и без всяких призывов. Когда мужчины требуют от себя в области половой морали того, чего от них не требуют женщины, то это все равно, как тянуть за стебель пшеницу, чтобы она быстрее выросла. Результаты в этом случае всякий умный человек должен не только предвидеть, но и предпослать. То есть женский пол надо сразу исключить из соображения, иначе говоря, оторвать половой стебель сразу и поставить исключение, а не совершенствование, полового либо целью либо средством. Тут все мои симпатии на стороне скопцов, которые показали, что логика ничему не мешает (напротив, кое-что мешает логике).
  Тут могут сказать, что это я сам пытаюсь ускорить естественный процесс. Ничуть. Во-первых, я никогда не призывал к равенству, считая, что равенство в половых отношениях (тема статьи) соблюдается автоматически. (Для автора, ищущего законов качественных соотношений, в общем-то естественно не впадать в математическую или количественную идею равенства как одинаковости.) Во-вторых, наша статья (позвольте так называть эту часть сочинения) не только не посвящена женщинам, но почти и не обращена к ним. Узнать, обдумать и понять что-то новое о женщинах для мужчин, конечно, занятно и полезно, но никаких искомых решений здесь нет и быть не может. Мужчины должны понять что-то о себе.
  Личные проблемы их в огромном большинстве случаев так и остаются нерешенными до конца жизни. Вместо того, что нужно и хорошо приходится выбирать из двух зол меньшее, то есть отказ от брака, даже оставаясь женатым по закону. Откровенно говоря, других, то есть положительных примеров мне даже и не встречалось, и встретить их в
  ________________________________________________________
  нижеследующего. Разговор на ВВС по случаю смерти папы, (7 апреля, передача World today, по Гринвичу в полпервого примерно. Наверное, можно достать распечатку в архиве.) Она (как в "Диалоге" -- диалог в кавычках; два перемежающихся монолога): "Миллионы людей погибли в Африке от СПИДа из-за того, что Папа советовал не использовать изделие. (Ну да, именно из-за этого.) Он: но от ведь еще не советовал и внебрачных связей, и говорил, что люди не животные. Тогда и СПИДа бы не было. Она: но ведь всем известно, что сами священники не выдерживают целибата и abuse мальчиков не хуже Майкла Джексона". Спрашивается, какое тебе тут дело до других? Как другие могут тебе помешать соблюдать десять заповедей? Она бы еще про "ген неверности добавила.
  *Даже в том, что мужчина оценивает как хорошее в самой области пола -- что уже и лишнее (именно лишнее). Пол -- это доПОЛнение, в том числе моральной допустимости.
 
  обществе, по-моему, надежды нет. Я говорю не хороших даже, а положительных, то есть не дающий ощущение вакуума. Главным образом это оттого, что люди пытаются искать частные решения личных проблем, и в этом случае действительно: либо спасаться в одноместной шлюпке либо всю жизнь пробегать с охапкой пакли, затыкая дырки в "семейной лодке" -- в быту, в работе, в зарабатывании и трате денег на то, необходимости чего и даже особой радости от чего нет никакой уверенности, в воспитании детей и устраивании их семейной жизни все по тому же собственному образцу, потом внуков, и так пробегать всю жизнь, проклиная все на свете и в конце концов помереть, не оплаканным ни одной искренней слезой грызущихся над гробом родственников. Надо искать общие решения; только общие решения -- это решения. Все счастливые семьи похожи друг на друга, все несчастные несчастливы по-своему? Скажите, как оригинально: жена застукала мужа -- и далее вся история Облонских со Щербацкими.
  В третьих, я вовсе не пропагандирую насильственную стимуляцию развития. Но считаю, что пришло время Брейнринграспрямиться нашему бедному побегу от насильственного угнетения, достичь прежней высоты, до которой он дорос сто лет назад, поддержать его новым пониманием законов естественного роста. Но нужно преодолеть силы, мешающие этому -- осознанные, представленные конкретными людьми. Мы сравнили линии развития понятий с силовыми линиями магнитного поля и если бы это поле не искажалось, не отклонялось поминутно, не раздиралось вполне реальными полями радио и телеприборов, то вся эта сексуальная революция не могла бы тянуться так долго с очевидными теперь уже последствиями. Месяц-другой прежней семейной жизни, только без телевизора и бульварной прессы -- и не получающий указаний как ему думать человек, даже при ненависти думать по определению, стал бы приходить к простой, многотысячелетней мысли, естественно сопровождающей ничуть не изменившуюся сущность продолжения рода: "Какая она мне жена, если она уже с другим..." Причем предлог "с" можно заменить любым другим. И эта мысль снова-таки будет не фантазией, а всего лишь логическим использование фактов, то есть воображением*, которое Шерлок Холмс называл почему-то дедукцией. Ну а не желаешь видеть дальше собственного носа -- дожидайся, пока по нему щелкнут.
 
 
 
  Я размышлял о том, как мне построить суммирующую часть нашей статьи и одно время мне казалось привлекательным, для полной наглядности
  ____________________
  *Фантазия -- это воображение в сослагательном наклонении.
 
  поставить мужчину и женщину рядом, исходя, конечно, из собственного принципа отбора обобщающих признаков. Но при том, что естественную для него функцию обобщения все время приходилось бы отбирать у слова*, вряд ли структуру опровержения следует строить на опровергаемом принципе**, то есть на предположении возможности одинакового для мужчин и женщин значения слов в применении их к полу. (Если ему можно, почему ей нельзя? -- а надо бы наоборот. Но ударение вообще не там. Нельзя и можно -- что? То что только называется общим словом, но имеет для разных полов разный смысл: даже в русском языке полового маловато.) Почти ту же ошибку мы чуть не сделали с разбором книги Кондильяка.*** Мы не отказываемся полностью от этого приема, но
  ____________________
  *Существует средневековый придворный анекдот о том, как девочка и мальчик остановились перед картиной, во вкусе того времени изображавший сцену рая. "Кто же из них Адам, а кто Ева?" спросил мальчик. "Глупый,-- ответила девочка,-- разве это можно узнать, когда они не одеты". Вот и у нас та же проблема.
  **В математике принцип "от противного" вполне оправдан общей качественной основой. Для нас же это все равно что, по выражению Чехова, перекрикивать торговку на базаре.
  ***"Вообще, критикуя К.,-- пишет автор в предшествующей части сочинения,-- я испытываю чувство неловкости. Его ошибки кажутся мне совершенно неумышленными. Он не мошенничает, чтобы непременно доказать свою правоту или пустить пыль в глаза. И хотя самому К. кажутся "тем менее простительными" ошибки тех (в частности, по его мнению, Локка), кто мог бы их и не совер-шать, но ведь известно, что мы склонны прощать скорее тех, кто близок нам по духу, чем тех, кто и не способен принять наше прощение.
  У К. почти все правильно. Но его утверждения не обладают качеством, которое бы связывало их между собой, и нет принципа, который формировал бы их. (Это качество и этот принцип -- одно и то же. Вот секрет обратной связи, залог совершенства системы). То, что делает К. похоже на попытку сложить дом из голышей. Он берет нужный камень, даже помещает его в нужное место, но камень круглый и нет цемента. Все хорошо, когда он держит камень руками, когда на него обращено внимание. Но пока он берет другой камень, тот, первый, падает. В сознании читателя, да и автора, правильно-му утверждению не на чем держаться. Нужно ли говорить, какая это в общем, в до-Игровом мире огромная, реальная беда?
  К чести К., он не идет на поводу у материала, подобно поэтам во всех жанрах, включая философию, и не удовольствовался "глиняной саклей". Он не мог не жаловаться, не впадать временами в отчаяние -- и это, как ни
  ________________________________________________________
  странно, дало главные плоды, -- но он не обте-сал камней и не обжег глину. Все его попытки найти новый принцип складывания-раскладывания голышей могли иметь результатом только одно -- кучу. Давайте же пороемся в этой куче и, отыскав в ней уже знакомые и важные камни, вспомним, какое место и почему они зани-мают в здании нашей системы.
  Но прежде вот что. Испортив несколько страниц черновика, я обязан предупредить читателя, что взяв сочинение К. за базу и не пожелав препарировать его высказывания, мы тем самым вынуждены копировать стиль мышления автора (будем утешаться тем, что этого требует и справедливость оценки). Я говорю о стиле или способе мышления потому, что все решения "о методе", "о порядке отыскания и изложения истины" имеют с ним такое же соотношение конструктив-ной важности и свободы выбора, как украшения на здании, сделанные по капризу архитектора. И я берусь утверждать, что здесь мы имеем дело со словесным мышлением (см. первую часть), видимым тем более детально и отчетливо, что автор по мере своих сил борется с ним.
  К. не может, выбрав тему, последовательно и полностью отраба-тывать каждый уровень (анализа или синтеза -- это все равно), не может воспользоваться готовым результатом предыдущего уровня и по существу и по форме. Если продолжить строительную аналогию, то положив, закончив кладку ряда камней, нужно забыть о нем. Хоро-шо бы еще следить за перевязкой швов (хотя это дело филигранное, доступное лишь развитой Игре, а во "Введении" даже излишнее), но поправлять что-то в нижних рядах... Увы, именно этому мы вынужде-ны подражать. Как это будет выглядеть на практике?
  Сочинение К. интересует нас не само по себе (в самом предме-те вообще может находиться только повод интереса к нему); мы используем его для прояснения своей собственной системы. Для того, чтобы это реально осуществить, мы, образно говоря, создаем несколь-ко трафаретов, которые будем накладывать на высказывания К. Таковы: сходство между нашим понятием и "идеей" К., сходство между "идеей" и бисером, определение предмета исследований, борьба за первичность между "идеей" и знаком и т. д. Все эти вопросы свя-заны с сочинением К. и им же поэтому связаны между собой. Тем не менее, мы рассматриваем их по очереди, снисходя к слабости человеческого рассудка, о которой знал Говинда, которой "пользу-ются гадалки" и о которой сам К. сказал: "Ум настолько ограничен, что не в состоянии вспомнить большое число идей, если хочет сде-лать их сразу предметом своего размышления".
  Допустим, перед нами некое высказывание, когда мы начинаем прикладывать к нему трафарет (а нам необходимо приложить их как можно больше -- только так мы достигнем цели), то правомерность этого не всегда
  ________________________________________________________
  бывает очевидной, и чтобы прояснить не только сходство или различие с нашей собственной мыслью, но и то, что такое сравнение вообще возможно, мы привлекаем другое или третье высказывание, в котором такой оттенок также присутствует. При этом, чтобы не погрузиться в хаос окончательно, мы игнорируем другие сто-роны вспомогательного высказывания, намереваясь впоследствии сде-лать его предметом всестороннего рассмотрения, и, таким образом, в отношении его нарушаем принцип целостности, чтобы в максимально возможной степени соблюсти его в отношении первого высказывания. Далее, совокупив в своем уме все, что мы увидели через первый тра-фарет, мы с новым трафаретом возвращаемся к исходному высказыванию, для чего нужно хотя бы напомнить его. А после того, как мы перепро-бовали все трафареты, нужно, чтобы все изображения, полученные через них дали общую картину одного из положений Игры (нужно закон-чить ряд), ибо если мы забудем о целостности нашей собственной системы (которой мы уже нанесли ущерб созданием не под нее сделан-ных трафаретов), то, спрашивается, с какой же вообще точки зрения мы оцениваем сочинение К.?
  Чтобы таким образом свести концы с концами, потребуется объем работы столь ужасающий, что его не выдержит ни рука пишущего, ни глаз читающего. Я не говорю, что это вовсе невозможно. В будущем произведение К. вполне может стать темой для какой-нибудь партии Игры в бисер. Но теперь, когда нет детальной классификации бисера по многим признакам, когда почти нет условных обозначений ("тайнописью" Игра будет не более, чем любая наука для того, кто не хо-чет ею заниматься, -- это противоречило бы ее сути, но сокращенная запись необходима) -- теперь для этого потребуется не только не меньшая, но неизмеримо большая, сравнительно с первой частью "Вве-дения" доля самостоятельной работы читателя, -- настолько большая, что потребовать ее может только изувер, а рассчитывать на нее -- сумасшедший; в таком случае гораздо проще было бы привести только несколько высказываний К. без комментариев, предоставив все оценки читателю. Вообще, не стоит уподоблять читателя шахматному компью-теру, а себя программисту. Человек играет по-человечески и это даже в шахматах дает гораздо лучшие результаты.
  Кроме того, здесь возникает вопрос, стоит ли эта овчинка такой выделки. Игра уже существует, и столько же времени существу-ет ее универсальность. Поэтому любая тема может послужить ее само-развитию. Так почему бы не обратиться к более важным, серьезным и общим всем проблемам жизни, вместо того, чтобы брать из чужих рук, преодолевая сопротивление чьей-то воли и огрехов мышления?
  Очевидно необходим компромисс. Нужно определить только одну цель, одну задачу, которую мы постоянно будем держать в голове, а во всем
  невозможно распространить его на большую часть проблемы, его не хватит даже на восприятие женщин мужчинами.
  В самой женщине за последние двести лет никаких принципиальных изменений не заметно. Мутировали мужчины, женщина* же какой была, такой и осталась, просто получила возможность вести себя как угодно и ведет себя именно так, как ей угодно**. Мужчины не хотят в это верить и предпочитают не узнавать прежних женщин, и глядя на женщин, переодетых мужчинами, все еще не хотят признать, что все браки стали гомосексуальными. Женобесие, на которое сетовал еще Шопенгауэр, получило, наконец, свое завершение и равенство полов наконец-то достигнуто на своем уровне -- пола. При этом женщина предъявляет к мужчине все те же требования, справедливо полагая, что это дело мужчин -- предъявлять к ним встречные требования (а не к себе -- добрачной чистоты и прочего rubbishа). Будут они предъявлены -- и нет сомнения, женщина подчинится даже с готовностью, и "прежнее равновесие" будет восстановлено, так что дело не в женщинах вовсе.
  Это мужчина не знает, чего хочет. Жена по-прежнему хочет быть хозяйкой денег и времени мужа, но муж уже не хочет быть "собственником" жены, хозяином ее воли. Несвободная женщина уже не кажется ему особой ценностью. Но то, что получилось в результате его одностороннего отказа от насилия, ему тоже не нравится. Дети, воспитанные в гомосексуальном браке, кажутся ничьими, они уже обуза, а не "своя ноша не тянет". Одним словом, бесполые семейные тенденции вступают в противоречие со все тем же половым характером размножения, и пока эти тенденции, пока право женщины желать "то же самое" будут побеждать, размножение будет страдать. Если "на круг", то надо говорить не о размножении, а о скорости расчистки территории для наций, которые не станут серьезно воспринимать семейный кодекс с одинаковыми правами супругов (логично подходящий
  ________________________________________________________
  остальном последуем за автором "Опыта...".
  Какая это задача -- уже должно быть ясно. "Если Игра не сос-тоится, то лишь из-за магии слова", -- сказали мы. Постараемся же на примере К. показать, насколько велика эта сила и как мы про-тиводействуем ей в Игре. Если это удастся, то цель второй части "Введения в Игру" можно считать более чем достигнутой."
  *Надо заметить, что в подобном обобщающем смысле слово "женщина" в единственном числе используется намного чаще, чем "мужчина".
  **Вспомним высказывание Паркинсона: "Они были приняты как равные в тех областях, где некогда вынуждены были подчиняться, но в тех областях, где им издавна предоставлялось первенство, они и теперь сохранили главенствующее положение".
 
  для пар с одинаковым полом). Причем можно говорить не в отрицательном смысле, как о недороде, а в самом положительном как об убийстве. В следующие 20 лет Россию ожидают 20 миллионов спидозных трупов. Разве это стихийное бедствие? Нет, это срамная болезнь -- никто от переливания крови уже не заражается (и как это мы конец света прохлопали?-- достаточно было, чтобы комары переносили вирус). Нет, это война и расплата за то, что из употребления вышло, забылось слово, хорошо рифмующееся со словом СПИД -- СТЫД. Более того, убеждают гасить СПИД по-женски (сошлюсь на Моэма) -- бесстыдством. Как пожар керосином. "Поговорите с детьми о сексе, -- говорит из телевизора тетя в белом почему-то халате. -- Расскажите им о презервативе". Ну и покажите, наверное, как им пользоваться -- что уж останавливаться на полдороге! Это все равно, как бороться с пожарами, рассказывая детям, где лежат спички и зачем они нужны, вместо того, чтобы прятать их. Тем более, что спички детям не так уж нужны и не заинтересуют, пока не покажут, как их зажигать. Почему же на лекарствах пишут "Хранить в недоступном для детей месте", а не "Расскажите детям, как опасно пить из этой бутылочки и не забудьте показать место, куда им нельзя заглядывать"?
  И, главное, все ведь понимают, нутром, кишками, стыдом понимают, что с детьми нельзя говорить о сексе (то есть, без брехливых эвфемизмов, о совокуплении), что именно на этом нельзя стояла и стоит культура и безопасность человеческого рода. Понимают, но не знают* -- в этом дело -- в том, что это "понимаемое" понятие, из той области, где знание должно идти за пониманием, а не вести его -- потому что оно всегда тянет в обратную сторону. Но для этого, для того, чтобы идти за, оно должно быть, знание о человеческой природе, и его не заменишь знанием о вирусе. (Зародышу не больно и не страшно и... все, что может подсказать здравый смысл, практичность и пять органов чувств -- все оказывается ничтожным, все пасует перед голой теорией (разделение грехов, в том числе).)
  Поскольку только понимание в этой области вызывает появление необходимого и подлинного знания, то женщина, как это очевидно в высших достижениях, существо менее развитое, чем мужчина (со знаком, блуждающим по "анатомически далеким" областям сознания -- а, напомню, знак всегда связан со вторичной составляющей понятия, пониманием в "З" и знанием в "П", то они, женщины, более склонны говорить там, где нужно молчать, не проявляют должной скромности в интимных делах и составляют основной корпус бойцов сексуального "просвещения", отвергая те знания, до понимания которых еще не дошли, точно так, как это описано в "Острове доктора Моро". Необходимые знания в этой области -- это культура, она
  ____________________
  *Я говорю сейчас о тех, кому приходится слушать.
 
  создается медленно, но способна к регенерации, и об этом помнят те, кто ее разрушает и ставят женщин под ружье.
  Женщина -- существо алогичное по преимуществу. Но мужчинам логики тоже катастрофически не хватает, особенно желания и умения ее общего применения. Если бы логические способности мужчин свободно развивались в последние сто лет (при условии, что развитие самого мозга позволило бы это), а не были оглушены двумя мировыми войнами и теперешней информационной, то к настоящему времени -- я не боюсь ошибиться -- мужчины относились бы к женщине, как к инкубатору и не больше, дальнейшее расширение правящего класса интеллигенции, отчужденной от жен во всех смыслах, кроме полового, привело бы к этому. В наше время романтическое отношение к женщине -- это огромный и неоправданный кредит. И конечно, женщины об этом не догадываются (потому и неоправданный). И все-таки логика -- вещь сильная и убедительная, шилом вылезающая из любого мешка. Ну что можно сделать с такой посылкой: "Половая мораль не может быть одинаковой для мужчин и женщин именно потому, что она половая". А отсюда следует и недопущение ее в неполовые сферы деятельности, то есть настоящая конкуренция, равно как недопущение иных сфер в половую область -- гражданских законов, общечеловеческого гуманизма и т. п.* И все-таки этот элементарный
  ____________________
  *Как это сделать, скажем, в семье? "Традиционные" общества давно дали рецепт -- выделение исключительных сфер ведения мужа и жены: он пасет оленей, она ставит чум. Но у нас и в семье та же картина с "нарушенным равновесием", как в обществе, по Паркинсону. "Разделение труда" -- это, кажется, единственный достойный семейный способ уйти от того, что сожительство будет все-таки складываться по-женски, а брак по-мужски. Давая меньше поводов для "равноправия" (то есть одинаковоправия) в семье, этот способ косвенно содействует именно браку, давая возможности брака там, где могло бы быть только сожительство ("играя" брак, по нашему выражению о любви, с помощью тех же традиций), делая само собою разумеющимся ответ на в общем-то салонный, но приобретший болезненную актуальность в наше потерявшее традицию и мечущееся между крайностями время вопрос (соответственно "противоположности"-дополнительности мужского и женского, брака и сожительства): противоположности сходятся или надо выбирать такого же (такую же)? Второе -- условие сожительства (как и везде, где просматривается идея выбора; и странно, что женщины путаются в этом вопросе не меньше мужчин,-- вероятно, в их выбор сильно (но неосознанно) вмешиваются физические факторы, те самые, о которых говорил Шопенгауэр). Ну а первое, придавая отношениям, жизни вообще и...
  силлогизм надо писать на лбу, зарубать на носу и повторять каждое утро, просыпаясь в супружеских и несупружеских объятиях. И то, что доходит до таких крайних мер, показывает, в какую проклятую кашу, и чем дальше тем больше, превращает нашу жизнь знаковое, можно сказать женское, мышление.
  А семейная жизнь не может не подчиняться морали, ибо что такое семья без пола?-- этого сам Семейный кодекс не мог придумать. Семья без пола -- это как мир-мертвец, мир без нравственного содержания*, этого без озарения не представишь, без удивления вроде нашего "жить с чужим человеком в одном доме" или инфантильно-бесполого мальчика Гриши из рассказа "Кухарка женится". Нелепая традиция, сразу непонятная, как только захочешь понять.
  Пол -- мораль -- семья -- брак. Все, кажется, просто. Но что по этой нити можно понять о ковре жизни (метафора Моэма)? Слишком много факторов, слишком уж переплетен тот узор жизни, о котором писал Лоренс Стерн в последнем своем "Сентиментальном путешествии"**, чтобы, выдернув из нее одну нить, можно было что-то понять по ней -- ничего, кроме "ничего не разберешь на этом свете". Может быть, легче понять, глядя на то место, которое осталось пустым без нее, по тому, как эту нить пришлось выдергивать -- а как суметь ее выдернуть, если не знаешь переплетения ткани, как найти именно ее, как знать, что это нить? Но как бы трудно ни было проследить эту нить в пестром узоре жизни, всякая ткань, от рогожи до гипюра, состоит из утка и основы. Пока что никто не смог их распознать; мы смогли; теперь можно строить узор Игры, как нам угодно -- разве это не фантастично?
  Сравнение неплохо подходит к нашей схеме. Наши "силовые линии" -- это те самые нити, на которые нанизывал бисер Гессе. Уток -- это, скажем (в зависимости от точки зрения), линии, идущие от Северного полюса к Южному, основа -- наоборот. Сколько этих линий, какие они?-- система обозначений роли не играет, все равно нужной для Игры системы еще нет. Нужна система знаков, столь же неразличимых между собой с точки зрения количества, как система чисел и математических действий с точки зрения качества -- тогда законы качества будут столь же точны, а велик ли качественный язык в математике?-- так выражался бы немой со
  ________________________________________________________
  искусству разнообразие, полноту, интерес, браку, во всяком случае, не мешают -- как и разделению труда, конечно.
  *Мы еще говорили, что нельзя лишать животных права на бессмертие души, помните? То-то.
  **"If nature has so wove her web of kindness, that some threads of love and desire are entangled with the piece -- must the whole web be rent in drawing them out?"
 
  связанными руками. Из того, что нам доступно, пока что лучше всего язык словесный, но и он настолько груб, что мы ничего не потеряем (то есть ничего не оставим неиспользованным), если поручим ему, как это и свойственно его обобщающей (опять же в силу грубости) роли, называть понятия, то есть зададим каждой линии свое словесное обозначение.
  Женственно-мужественные отношения целиком находятся под влиянием сил понимания, то есть располагаются в областях сознания "П" и "Р" (согласимся, что астрономия тут и при чем). Но проблем, над которыми мы бьемся или ошибок в зоне "Р" нет. Могут быть только ошибки отнесения понятий к этой зоне. Пограничные, так сказать, затруднения, а внутри нее хаос, которые тут и есть порядок; разница, как между газом и кристаллической структурой какого-нибудь сплава в том или ином состоянии.
  Хотя грек и заповедал говорить о сложных вещах сложно (а это штука сложная, раз никто еще не догадался), но я все-таки боюсь, как бы читатель не бросил книгу, а потому и буду стараться попроще. Я хочу, чтобы вы еще раз представили себе этот вертикально вытянутый (хотя и не обязательно) апельсин*, состоящий из трех долек: правый -- зона "З", левый -- "П", центральный -- "Р". верхний пупырышек, Северный полюс, принадлежит зоне "З", хотя это в полном смысле математическая точка. Нижний, Южный полюс принадлежит зоне "П". От нижней точки действует сила понимания в областях "П" и "Р". От верхней -- сила знания в "З" и "Р". Зона "Р" потому и выделена была сначала, что в ней невозможно было проследить решающее влияние той или иной силы. Эта зона разумных понятий сама по себе очень интересна (тут вещественные понятия, знак, искусство), интересна прежде всего своей текучестью, способностью принимать форму объектов "З" и "П". Философия и в какой-то мере естественные науки давно уже догадались об этих нематериальных свойствах вещественных вещей (так сказать) -- и это, конечно, не могло не отразиться в искусстве, в литературе с модернистско-экзистенциальным оттенком и, конечно, в той весьма незначительной доле неподражательной и неспекулятивной абстрактной живописи (хотел было добавить, что и подражание отчасти говорит об этом, но тут скорее склонность к тому, что "заставляет задуматься" и что никак не может обойтись без подписи). С другой стороны, и религия представляла себе физические чудеса. Но всю эту зону, будоражащую воображение именно (как мы знаем) отсутствием полюсов, то есть начала и конца, как и, в общем,
  ____________________
  *Сейчас только понял, почему я остановился не на восьмерке, а на глобусе. Да разве бисер не должен быть круглым?! Правда и то, что Игру я придумал, когда еще ничего о бисере не знал. Или тут что-то сверхъестественное... Или наше обычное совпадение. Получается так.
 
  зону "З", мы оставляем в женском вопросе без внимания,-- практических ответов там искать не надо. Поэтому продолжим.
  В противоположном направлении силам понимания и знания действуют реактивные силы. И главные силы и реактивные (всего четыре) создают собственные последовательности понятий четырех типов. В области "П" это последовательность нравственная (активная сила) и моральная (реактивная). Та разница между силами знания и понимания, которая всеми, как Иваном Ильичом, чувствуется в виде "знаю, но не понимаю" и "понимаю, но не знаю", нами обозначена тем, что в зависимости от принадлежности понятия к "З" или "П" меняется основной признак, по которому различаются цепочки, составляемые в каждой области прямыми (так сказать) и реактивная. А именно: направление к своему полюсу и от него. Здесь, для наглядности, очень пригодилась бы та вторая модель пространственной восьмерки -- своей вывернутостью.*
  Каждое понятие в схеме имеет как декартовы, так и угловые координаты (способ пересчета -- довольно интересный в игровом смысле -- совершенно тот же, как в целеуказании с вынесенного радара для зенитной установки) и строится по схеме всей Игры. Оно так же состоит из знаемой, понимаемой и разумной частей (хотя и в сокращенных до дискретной бисерины размерах -- идеи понимания, знания и знака) и относится к той или иной области сознания по соответствию с одноименной силой и вышерассмотренным признаком образования последовательностей понятий. Игра в своем прямом физическом смысле ведется центральной частью, называемой собственно бисером -- как и любая игра, не предметом своим, а вещественным знаком его. Как мы видели на примере шахмат (на которые ссылается и Гессе)**, знак, благодаря его отнесенности к той же разумной (и
  ____________________
  *В данном абзаце силы или прямые силы сначала фигурировали под наименованием активных (соотносясь, видимо, с представлением автора о главном направлении развития человека и человечества), а реактивные -- как антисилы. Эта очевидная ошибка исправлена. Приходится отметить характерную для данного сочинения терминологическую небрежность -- не отказывая в признании в этом и некоторой последовательности (вспомнив выражение из представления заглавия "Правила Игры в бисер" о "любом, достаточно бессмысленном пока слове или словосочетании").
  **Объяснить эту фразу помогут несколько цитат из второй и последующих глав "Правил Игры":
  Однако не станем забывать, что пока что мы рассматриваем Игру в бисер Гессе и, желая оставаться объективными и последовательными, не будем подменять чужую игру своею, отдавая при этом себе отчет насколько специфичен наш интерес к роману. Что же можно извлечь из него самого?
 
  ________________________________________________________
  "В основе каждой попытки приблизить одни к другим точные и гу-манитарные науки, каждой попытки примирить науку и искусство или науку и религию лежит та же вечная идея, которая для нас приобрела формы Игры в бисер".
  "Такие великие умы, как Абеляр, Лейбниц, Гегель бесспорно меч-тали уложить духовный универсум в концентрические системы и соеди-нить живую красоту духовности с магической силой формул точных дисциплин".
  "... в каком-то энциклопедическом труде охватить и в синопти-ческом ряду в строгой симметрии расположить вокруг центра все совре-менные ему науки. А именно это и делает Игра в бисер".
  "... гармонично соединять две враждебные темы или идеи, например, закона и свободы, личности и общества... а из тезиса и антитезы в как можно более чистом виде получать синтез".
  "... не только поставить рядом все отрасли знаний и все направ-ления научных исследований, но и вывести их друг из друга, найти их органичный порядок. Он был на пути к поискам общего знаменателя, а это одна из основных идей Игры в бисер".
  Вот, собственно, и все, что более или менее конкретно сказал об идее своей Игры сам Гессе. И действительно, ничего большего о ней, если избегать повторений, не скажешь. Но дело, как мы уже знаем, не в идее, что будет видно и из дальнейшего.
  В приведенных цитатах содержится представление об Игре и, как таковое, его можно признать хотя и не полным, но в значительной части верным. В сущности, это нащупывание правил Игры, или, употреб-ляя обычную терминологию, налицо стремление к ясному, почти графи-ческому выражению идеи Игры, -- стремление на редкость честное и в известном смысле небезопасное, даже учитывая призрачную вероятность опровержения тех или иных догадок по существу. Этими последними, когда они кажутся ему правдоподобными, Гессе с читателем делится. И тут немало странного.
  Так, удивляет предположение, что Игре в бисер, чьей главной и даже единственной характеристикой является универсальность, могло долгое время недоставать именно универсальности. "Необходимо было несколько столетий, чтобы Изобрести и усовершенствовать Игру в би-сер как универсальный язык и универсальный метод, чтобы выразить с ее помощью все духовные ценности и понятия и привести их к общему знаменателю".
  Кажется, это сетования на то, что хотя все слова и состоят из одних и тех же букв, но в том или ином случае используются все-таки разные: "Астрономы, эллинисты, латинисты, схоласты, музыковеды... каждый факультет имел свою игру... свою систему правил". Чем в та-ком случае была Игра? Только не имеющими общего для всех значения манипуляциями
  ________________________________________________________
  бисером? Точно так можно сказать, что баскетбол, теннис и даже хоккей на
  траве -- одна и та же игра, а именно Игра в мяч. (Сноска: Бильярдом или картами называют множество игр, но это лишь общий их предмет. Несмотря на легкомысленность примера, в нем можно найти весь номиналистический комплекс Игры.)
  Кроме того, автор, как видим, придерживается эволюционной теории, что довольно сомнительно, особенно в части "усовершенствования универсальности". Если бы Дарвин проповедовал такую эволюцию, то ее венцом он считал бы нашего общего предка. В связи с этим сомнительно звучат выраже-ния "энциклопедический труд", "синоптический ряд" и некоторые дру-гие. В них, на мой взгляд, содержится прямое указание на ту эклек-тическую дорогу, которая ведет в обратном от универсальности направ-лении. Так универсальное лекарство пытались создать смешиванием разных лекарств.
  В сущности, вместо Игры в бисер в романе могло быть что угодно, и это прекрасно согласуется с постулатом "как раз исключение всего индивидуального... -- один из наивысших принципов нашей духовной жизни". Общий человек действует в общих обстоятельствах -- чем это не те са-мые нити, на которые нанизывают бисер? Но Гессе пишет роман и ему нужно все, что нужно для романа. Он вынужден создавать антураж, в котором нас, впрочем, нас интересует лишь более-менее оригинальная часть, касающаяся Игры.
  Необходимость придания Игре хотя бы некоторой осязаемости и в то же время незнание ее правил создают противоречия, разрешаемые... конечно же, самой Игрой -- чем же еще? Ведь две ее основы -- матема-тика и музыка; делу помогают медитации, тайнопись, иероглифы и т. п., позволяющее, кроме всего прочего, не объяснять словами то, что выражается как-то иначе. По этому поводу один комментатор так прямо и пишет: "Общая характеристика Игры в романе намеренно (!) неопределенна и нечетка. Ему (Гессе) достаточно намека на то, что она заменяет и точные науки и свободные искусства, объединяя их в себе..." Остается, стало быть, сожалеть, что автор "Игры в бисер" не захотел показать нам, как именно соединить науки и искусства и чем их заменить.
  Ну а в мои намерения не входит литературная критика, по той причине, что она не укладывается в рамки сочинения и не соответствует моим желаниям, независимо от уязвимости ее объекта. Это относится и к знаменитому "Вступлению", где автор "Игры в бисер" уже по своей воле пытается развить увлекшую его идею, причем делает это компактно и обособленно, как и в некоторых других своих произведениях, где идея излагается в форме довольно искусственного диалога, рассуждения и проч.
 
  ________________________________________________________
  Но и вне критики роман любопытно выглядит с нашей точки зрения. Оказывается, например, именно такое странное предложение -- выдумать шахматы на основании их идеи -- делает и сам Гессе: "Читатель, кото-рый, вероятно, не знает Игры в бисер, пусть представит себе такую схему (схему Игры) подобной схеме шахматной партии, только мысленно увеличит во много крат значение фигур, варианты их взаимоотношений, их возможность влиять друг на друга, и вложит в каждую фигуру, в каждую позицию, в каждый ход их настоящий смысл, символически обозначенный этим ходом, этой позицией..." и т. д. Представили?
  ...........................................................................
  Ненадолго остановимся на формальной стороне дела. Здесь я рад возможности воспользоваться описанием ее Гессе, тем более, что оно как нельзя лучше совпадает с формой, придуманной мною за восемь лет до знакомства с романом. Автор его оговаривает, правда, что "на са-мом деле Игра уже давным-давно не имеет ничего общего с бисером, то есть со стеклянными бусинками". И "как это часто бывает, важное изо-бретение, которому суждена долгая жизнь, получает свое название от скоропреходящей мелочи". Последнее, конечно, справедливо, однако, если мы хотим вполне освоить эту Игру, нам не мешает начать именно со стеклянных бусинок, подобно тому, как математика начинается со счетных палочек. Потом каждый сможет поступать как ему угодно: кто-то играет в шахматы на деньги, кто-то решает шахматные задачи.
  Итак. "Этими стеклянными бусинками изобретатель Игры... поль-зовался вместо букв, цифр, нот и прочих графических знаков". "Взяв за образец наивные детские счеты, он сделал рамку, натянул на нее несколько десятков проволок, а на них нанизал бусинки разного раз-мера, цвета и формы".
  Разумеется, ничто из перечисленного не является непосредствен-ным предметом Игры, если это еще не ясно из уже процитированного, то примем в соображение, что ни один из аксессуаров Игры не упоминается в ее идее, да и трудно себе их там представить, -- а ведь предмет игры непременно должен там быть. Значит, все это суть обозначения предмета. Какого предмета -- оставим пока в стороне. Характер Игры нам известен, и этого достаточно, чтобы продолжить разговор о знаках вне связи с предметом, не называя ни того ни другого, чтобы читателю было легче потом оценить очевидность выбора. Да и сам этот характер дает нам для этого полное право.
  В силу того же характера Игры к ней в наиболее чистом и полном виде применимы те общие выводы, которые можно сделать при анализе других игр. Так, не только наша, но и любая игра ведется знаками, то есть, если верить философскому словарю, "чувственно-воспринима-емыми предметами,
  ________________________________________________________
  действиями или событиями".
  Точность обозначения и степень соответствия (назовем это так) знака обозначаемому бывает различной. Иногда точность и соответствие -- одно и то же: согласитесь, что самым точным обозначением вещи будет она сама. Для других же предметов пытаться повысить точность обозначения увеличением степени соответствия предмету так же бес-смысленно, как нормальному человеку в нормальных обстоятельствах друг начать объясняться жестами. Везде, где это потребовалось, людям пришлось пожертвовать соответствием, начиная с расчетов на пальцах. Долгий и непростой процесс, оставивший след в китайских иероглифах, например, -- он продолжается и теперь, будучи единственным способом развития чело-века и человечества от уровня животного; в психиатрических терми-нах назовем его расщеплением сознания.
  Наскальная живопись совершенствовалась в другом направлении от совершенства Рафаэля. Перед нами стоит задача свести эти направ-ления, "соединить живую красоту духовности и искусства с магичес-кой силой формул точных дисциплин", соединить их в игре и при том не забрести в тупик какого-нибудь абстракционизма.
  Как это сделать, если в любой игре, как (сокращенно определяя) условном действии, знак не побочен, а входит в сущность понятия? Но, может быть, и это не очевидно? Почему играть приходится знаком, а не самим предметом? Мы сами сказали, что лучший футбольный мяч -- это футбольный мяч, но ведь на крайний случай годится и та же консервная банка и даже чья-то шляпа, лишь бы уровень соответствия соблюдался. А вот недостающую шахматную фигуру заменяют уже прак-тически чем угодно, или могут вообще нарисовать всю партию на бумаге без всякого ущерба. Требуемый уровень соответствия здесь гораздо ниже, такова тенденция. Добавим от противного, что будь все эти предметы предметами игры, то игра тоже была бы другой: из жестянок как предмета могло бы получиться что-то вроде городков, а шляпа хорошо летает по горизонтали и надевается на что-то вроде головы. (Это к вопросу о произвольности правил).
  Из сказанного следуют два вывода. Первый: наши знаки, наш бисер (точнее говоря, бусинки) совершенно абстрактен, не похож на то, что им обозначается. Второй: игра определяется своим предметом. Последнее выражается в идее игры, ее правилах и степени отвлечен-ности используемых в ней знаков.
  Каждый из предметов игры шире ее, независимо от их веществен-ности или невещественности. Можно сказать, что игра использует часть предмета, выделяя ее, с помощью понятия, в виде знака. Чем меньше предметов и чем они общее, тем меньше возможностей ориги-нального комбинирования их обозначений, а следовательно, меньше своеобразия в идее игры. Возможных
  _________________________________________________________
  же правил (связанных с обозна-чением предмета), наоборот, чем дальше, тем больше, и смысл кон-кретной игры состоит в них, о чем мы уже говорили в самом начале. Чтобы не выглядеть однообразным, я предоставляю читателю в каче-стве самостоятельного упражнения проиллюстрировать рассуждения этого абзаца на примере... футбола и шахмат. На основании тех же рассуждений, и, постольку речь идет не о какой-то новой игре, а об игре, о которой нам известно все, вплоть до ее названия, а неизвестно только одно -- как в нее играть, нам становится понятно, что открытие (а не выдумывание) настоящих ее правил -- дело тем более трудное, чем больше оно нам обещает".
  ..................................................................................................................................
 
  "Игра в бисер -- это игра всем содержанием и всеми ценностями нашей культуры..."
  Предмет Игры -- культура, причем вся культура, -- сказано вполне определенно. В то же время она сама -- высшее достижение культуры, ее осуществленная мечта. Кажется, все ясно. Откуда же неуверенность в отношении к Игре? Откуда противоречие между желаемым и возможным? С одной стороны, делаются намеки, что Игра, собственно, не игра, больше, чем игра: "Тот, кто всем сердцем почувствует смысл Игры, тот перестанет быть игроком". Но "может быть, вопреки всему она только развлечение". Пожалуй, здесь сказывается убеждение, что игра, некоторым образом, унижение предмета игры, с какой бы большой буквы слово "игра" не писать. Это то самое наше более правильное "пред-мет шире игры".
  Получается, что Игра в бисер не может быть высшим достижением культуры и при этом иметь культуру своим предметом. Что же нам делать? В конце-концов, действительно, это игра или нет? Конечно игра, иначе незачем и называть ее так. Вершина ли она культуры? Да, иначе ее нет, она не стоит разговора. Совместимо ли то и другое. Да, если правильно указать предмет Игры. Это не культура даже не вся культура, а просто все.
  Но... разве мы не знали этого раньше? Возможно ли назвать хоть одно проверенное опытом и временем достижение науки, искусства, "высоких мыслей", которые были бы вторичны, шли бы от "посвященных и незаинтересованных", а не имели бы своим источни-ком саму жизнь? И разве могли люди, проникшие в духовный или материальный мир столь глубоко, что оказались способны на открытия и откровения, -- разве могли они не относиться к своей работе немно-го снисходительно, как к некоторой игре, занятию более легкомыс-ленному, чем его предмет? (Далее идет уже приведенная цитата из книги Ушакова "Нервные и психические болезни".)
  Чего ж хотеть от психопатов, если и нормальные говорят только сами
 
  одновременно хаотичной) области сознания, может иметь различные степени вещественности, в обратной пропорции к свободе его использования в игре. Выделив знак как одно (лишь одно) из вещественных понятий, мы довели возможности бисера до крайних пределов.
  Прямую силу и реактивную в каждой области мы назвали главными. Они воздействуют (несколько упрощая) на главную составляющую часть понятия, то есть "П" в области "П" и "З" в "З". (Тут, конечно же, можно несколько разделить обозначения.) На второстепенные составляющие, обозначенные соответственно малыми буквами "з" и "п", вторичные (силы действия и противодействия). В тех случаях, когда на бисер или, что то же, разумную часть понятия (здесь слово "разумный" приобретает наконец тривиальный смысл) доминирующее влияние оказывают активные силы, мы называем это нормальным развитием и строительством последовательной понятий, в противном случае регрессом и разрушением.
  Ну, кажется, пока на сложно. Все это мы так или иначе уже проходили, но повторение мать учения. Да, вот забыл кое-что посложнее: сущность признака направленности действия к своему полюсу и от него. Хотя и об этом мы упоминали. В области "П" антисилы составляют цепочки, которые, идя к своему полюсу (Южному), двигаются как бы в обратном направлении (в фиктивно-обратном времени). Они от бесконечно удаленного по времени чужого полюса бесконечно долго приближаются к своему и при этом постоянно пересматривают свои начальные понятия. В области "П" это моральные законы, именно то, что мы называем развитием личности, а можно назвать это воспитанием или самовоспитанием. Лучше этот постоянный пересмотр виден в области "З", где цепочки такого типа идут (и так же не доходят) от своего полюса. Где-то давно мы говорили, что наука (этот тип цепочек) ищет не составляющие материи, а вычитаемые -- так это оно*. Думаю, что это можно понять. Понимают же люди интегралы,
  ________________________________________________________
  с собой? Пускай сложно не только ответить на вопрос, но даже задать его; пускай, как писал Чехов в письме к Плещееву, "норма мне неизвестна, как неизвестна никому из нас". Все это так, но нужно хотя бы усвоить, что ни одна специальная наука не может ответить ни на один свой вопрос. На вопросы психи-атрии должна отвечать психология, на вопросы психологии -- филосо-фия, в общепринятом понимании этих слов.
  Когда решаются общие задачи, частные решаются сами собой. А если кому-то кажется, что бывает и наоборот, то это говорит лишь о беспорядке в умах. Показать настоящий порядок -- это задача Игры, и задача опять-таки частная, -- потом мы сами это увидим".
  *Добавлю сопоставление: в одном месте мы говорили, что наука все время пересматривает свои начала, а в другом, что ни в ком не встретишь
 
  все эти дельты, бесконечно малые количественные приращения. Ну так у нас они качественные*.
  Теперь надо разобраться со взаимодействиями сил, антисил и их реактивными counterprartами. Здесь нам нужен сам бисер, то есть то, что можно потрогать руками. Проще всего, конечно воспользоваться компьютером и нет сомнения, увы, что Игра в бисер будет в конце концов компьютерной. Абстрактность или невещественность знака, то есть
  ________________________________________________________
  менее терпеливого объяснителя, чем в тупице: и в самом деле, плох тот ученый, который не может объяснить свою науку с самого начала и не любит сделать это при удобном случае.
  *Какое-то подобное рассуждение есть у Толстого в начале третьей часть "Войны и мира". Стыдно сказать, но о "дифференциалах и о дискретности времени", также, как о причинах войны я написал, далеко не читав еще романа,-- прочитал только на старости лет, да и то по особому случаю. Просто он не попадался, а я никогда не искал книг. Впрочем, что ж стесняться? Чехов чуть ли не перед смертью прочитал "Преступление и наказание" -- тоже говорил, что откладывает удовольствие (которого так и не получил, конечно). Хотя тут мне далеко до Ницше (неужели у меня выбор был богаче?), который за год до того, как сбрендить, еще не слышал имени уже покойного тогда Достоевского, и обнаружил его, случайно протянув руку в книжной лавке; обнаружил и обалдел. Кстати, этот Ницше совершенно дутая фигура, по-моему, даже процитировать нечего. Говорят про сифилис, а то к нему лучше всего подошел бы персонаж немецкой поэмки Степана Трофимовича из "Бесов" -- молодой человек, сосавший какие-то травы и выражавший желание сойти с ума -- "желание, быть может, и излишнее". Что там их Ницше, когда у нас есть такой Печорин! Но он, конечно, и Лермонтова не читал, а то бы снова обалдел.
  Ницше и его популярность -- это нечто вроде Кастанеды, насколько мне позволяет судить поверхностное знакомство (которое я не способен углубить) -- подражателя и разработчика того же знаково-спекулятивного, абстракционистского или декадентского феномена толпы. И кстати, так он (Ницше) успел увлечься Достоевским ("единственный психолог, от которого я чему-то научился", "один из счастливейших ударов фортуны в моей жизни", "глубочайшее (курсив Н.) человеческое существо" и т. п. -- вот, все-таки процитировал), что в "Антихристе" запросто назвал Иисуса идиотом. Никто из этой немчуры ничего не понял, конечно, а сестра Ницше, готовя посмертное издание, эти слова выкинула (ох уж эти наследницы гениев!). Когда же слова эти, кажется, уже при Гитлере, были восстановлены, то послужили основанием для утверждений исследователей, что Ницше в том время, как писал, был уже "того". Разве это не мыло, как говорят украинцы?
 
  отсутствие необходимости что-то имитировать, другого выхода не оставляет -- возвращая к естественному применению компьютера как аналога а не имитатора. Но из уважения к духу книги Гессе и из собственного пристрастия к арт-декору, хотелось бы чего-то в этом же роде. С другой стороны, нанизывать бусинки на нитки или даже насаживать их -- хорошо, красиво, но не совсем удобно и как-то уж чересчур по-детски (да и стадия развития Игры, описанная у Гессе, уже отошла от этого). Главное же, непонятно, как это могло бы представлять взаимодействие сил.
  Точнее всего, раз уж мы используем "силовые линии", "полюса", и то, что разламывая пополам красно-синий магнит, каждую половину снова пришлось бы красить по-новой, -- было бы представить понятие в виде диполя. И со взаимодействием все было бы ясно. И то, что магнит вещественный, и то, что полюса ему не принадлежат... Но как-то от всего этого пахнет технокретинизмом. Выбирать (свободно благодаря выделенности знака) можно и дальше, среди всей кучи вещественных понятий, каждое из которых представляет разумную область, то есть может играть роль бисера -- помните варианты замены шахматной фигуры?
  Хорошо сравнить "З" и "П" области с некоей пористой, тонкой, трубчатой массой, с тканью растения. Представим себе несколько необычную (хотя и применяющуюся в действительности) прививку. Если мы совместим срезы двух растущих рядом побегов, то их капилляры начнут врастать друг в друга. Один из побегов (рассмотрим только зону "П") -- моральное развитие, другой -- нравственное, или развитие личности и развитие индивидуальности. По каждому капилляру под влиянием активных и реактивных сил поднимается сок, состоящий из действующих понятий (о выработке сока или о способности обходиться без второстепенной части понятий мы говорили как о способности к развитию). Затем, вследствие брунеровского "мига озарения" или "мгновенного процесса" происходит такое слияние сил знания и понимания, которое производит опытные понятия, имеющие свой знак, которым мы оперируем. Из этих понятий строятся стенки капилляра, по которому снова поднимается сок и т. д. Одни капилляры растут быстрее, другие медленнее, и когда две ткани приходят в соприкосновение, поверхность между ними не может быть плоской (такой вариант мы рассматриваем как чудо -- экватор в зоне "П" -- это чудо существования человекобога, Христа). Эта поверхность складывается из т. н. точек схождения -- "запись в книге судеб" или, попросту, характеристика человека. Далее ткани врастают друг в друга, то есть одни капилляры входят в другие, или они стыкуются торцами с соответствующими последствиями, а бывает, что зазор между капиллярами одной ткани служит капилляром для сока другой. Вот этот последний случай давайте запомним особенно. Анти-реактивная сила -- это почти что активная, не так ли? Но все-таки почти.
 
 
 
 
 
  Женщина проста, зато мужчина оказался слишком сложным, чтобы понять самого себя (как же тогда женщинам их понять?). Трудно поверить и тому и другому* (а я по-прежнему, напомню, говорю о половых отношениях), но по принципу "клин клином" я добавлю еще одно невероятное утверждение: причина всех недоумений и недоразумений в отношениях полов заключается (в особенности со стороны мужчин, конечно) в элементарной логической ошибке; это уже не та или не только та,-- тот силлогизм, который был только что. Причина этой ошибки (а также и причина того, что в эту ошибку мужчина будет всегда и постоянно впадать) -- это другой вопрос. Нам важно, что до тех пор (до этих пор), пока никем никогда ни в одном известном случае эта ошибка не была сформулирована или осознанно исправлена -- до тех пор (то есть априори) ожидать признание ее таковой (то есть логической) было бы вовсе неестественным -- так же, как ждать от людей жалоб на недостаток того, что "распределено самым справедливым образом", i. e. ума. Кроме того, в таких важных вопросах все люди склонны проявлять себя стихийными номиналистами (иначе говоря, отрицать существование общих понятий) -- это, в сущности, и называется в общежитии материализмом. Потребовалась Игра, доведшая номинализм до лимита, до бисера, чтобы и антиноминалистические идеи, выраженные в Правилах, стали играть самую существенную роль, добились наконец права на серьезное к себе отношение.
  Всем известно, что "не следует умножать сущности без крайней необходимости", но, во-первых, в половых вопросах эта крайняя необходимость давно уже наступила -- с самых розановских времен, когда "девушки, слава богу, еще хранили целомудрие", а мужчина "не знал, почему он хочет быть возле жены один", и имевшихся тогда сущностей стало недостаточно. Во-вторых, сущность сущности рознь. В призыве "не умножать" явно слышится отчаяние человека, запутавшегося в огромном количестве разнообразных и разнородных предметов. И в самом деле, номиналистических сущностей типа "каждая семья несчастлива по-своему" мировая литература (не только художественная) накопила до отчаяния много. Понять, что все это не оттого, что всего слишком много, а оттого, что чего-то еще не хватает -- это уже требует довольно парадоксального ума. *
  ____________________
  *Для этого потребуется, в частности, опровергнуть гончаровское "Простые люди не любят простоты" ("Слуги старого века").
 
 
  Проще показалось выбросить "лишнее", чтобы потом мучиться от его нехватки, от "нарушенного равновесия"*.
  То, что надо было "добавить" и что ожидало открытия Правил Игры -- это новые понятия, говоря общепринятым языком, новые представления, категории различения. Всякий беспорядок -- это недостаток системы, а всякая логическая ошибка это qui pro quo, когда вещь неправильно используется или не используется, будучи нужна, потому что попала не в тот ящик, не под свое общее понятие -- по разным причинам, чаще за отсутствием его вообще. Любой слесарь это знает и умеет абстрагировать. У меня, например, в одном ящике лежат гаечные ключи, все: разводные, накидные, рожковые и торцевые. В другом -- измерительные инструменты: линейки, рулетки, штангенциркули, нутромеры и курвиметры (соврал, конечно, нет у меня никаких курвиметров). В третьем режущие инструменты: сверла, развертки, фрезы, плашки, метчики. В четвертом ударные инструменты: молотки, оправки, зубила. Но куда положить кернер -- к молоткам или к сверлам? А напильники -- к фрезам или к шлифовальным кругам и наждачке? Возникает отдельная категория инструментов, имеющая отношение к более общему принципу проведения слесарных работ и к идее употребительности. Если это удовлетворяет условию удобства, значит система правильная и отвечает запросам "личности и общества" -- до тех пор, пока не накопятся три ящика разнокалиберных и сделанных из разного материала гаечек, болтиков, шайбочек, шпилечек, муфточек, гвоздиков, прокладочек, сальничков, когда-то для чего-то специально сделанных приспособленьиц и тому подобного, которое проще не сортировать, а сгрести после работы в одну кучу. И это тоже удобно, когда подходишь потом к этой куче с неопределенной идеей "найти что-то такое...", но не тогда, когда ищешь "гровер на шесть с половиной".
  Причина системных ошибок -- та, что не ящик делается для инструмента, а инструмент для ящика (по выражению из "Сильфиды" Одоевского) или в том, что люди становятся на точку зрения, не глядя себе под ноги. Единственный выход -- не сваливать инструменты в общий ящик (а ящик, для которого инструмент, всегда будет общий), а сделать для каждого свой, в виде бисера, а потом начинать Игру -- и все будет цело. А то приходится разламывать инструмент, чтобы разложить его по ящикам -- и этого везде полно, во всех сферах умственной деятельности. В
  ____________________
  *Есть какая-то горькое слово в "Окаянных днях" -- пусть не по теме -- о том, что следующие поколения не смогут представить какая богатая и сложная была жизнь в России.
 
  лингвистике, например, для того, чтобы заполнить нелепый ящик (или даже раку) под названием "глагол-связка", дополнение к этому несчастному глаголу разламывают на предложный оборот, на сказуемое неопределенно-личного предложения и на модальный глагол, который потом не находят, куда пристроить и в конце концов придумывают еще пару смехотворных коробочек специально для обозначения таких природных состояний, как дождь и снег, да еще делая бесподобные признания, что грамматическое значение оставшегося обломка зависит от смысла слова-подлежащего. Ясно же, что только ущербная грамматика может ставить грамматический смысл в зависимость от лексического. Для этого даже не обязательно знать, что для любой правильной системы "Всякий знак имеет только один смысл, общий для лю-бого знака"*. Но грамматика -- это уж ладно, мало кто вообще
  ____________________
  *Немного расширим эту цитату из предшествующей части "Правил Игры в Бисер": Соединяя в себе все отрасли культуры, наша Игра неизбежно должна иметь своим предметом совокупность всего, что является предметом ее составных частей, но, объединяя все, что она объединя-ет, она не должна и не может быть похожа на все, что она объеди-няет. Иное представление приведет нас в тупик "увеличенных во много крат значений фигур, вариантов их взаимоотношений, возможностей" и пр. Чтобы науки, искусства и все остальное заняло в Игре свои места, достаточно только открыть всеобщие закономерности и сделать их правилами нашей Игры.
  Тут важно не закружиться в попытке обнять необъятное, а вспом-нить, что играть мы будем обозначением лишь части предмета Игры. А правилами Игры будут закономерности только этой части. И хотя предмет Игры таков, что его первая производная для всякого здраво-мыслящего человека равна ему самому, но ведь нужно учитывать и нездравомыслящих. Да и нам самим важно не терять правильной точки зрения.
  Одним словом, наше игровое поле -- сознание. По всем приметам это оно; можно бы их вспомнить, эти приметы, но доказательства излишни, если трудно ожидать возражений.
  Столь же очевидным кажется, что для самой универсальной (Сноска: Кстати, существует еще один аспект универсальности Игры, столь же значительный, хотя, возможно, менее эффектный, практически не- замечаемый, кажущийся второстепенным, но и, вследствие этого, бога-тый новыми возможностями. Это -- то, что по одним и тем же правилам разыгрывается и личная судьба человека и судьба любого сообщества и его усилий, будь это какая-нибудь наука или государство (я не имею в виду влияние одного на другое). Ясно, что игра по таким пра-вилам возможна только на поле сознания.) игры нужна наиболее универсальная система
  ________________________________________________________
  знаков, а что это, как не язык? Но с этой стороны опасность потерять правильную точку зрения еще больше.
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Дело в том, что всеобщий характер игры в бисер ставит ее в по-ложение исключительное, более того, требует исключительности от всего, что ее составляет.
  Но что понимать под всеобщностью? До сих пор приходилось ви-деть, что она трактуется только как всесоединение и даже всесмешение. При этом другая ее сторона, именно всеразъединение и всеразделение, проявляется едва ли не бессознательно. Трудно понять иначе неоднократные у Гессе упоминания о каком-то общем знаменателе как об одном из выражений идеи Игры. Ведь согласно школьной арифметике общий знаменатель, хотя и служит сочетанию различных ве-личин, в то же время и признак дробности их. Качественно он, самый общий знаменатель, действительно должен быть чем-то самым большим, обладающим совокупностью качеств всех числителей, ну а количественно он должен быть чем-то самым мелким, уже неделимым. Та же древняя атомистика.
  Тут на поверхности идея: бисер -- слова. Причем эта идея -- слов как элементов сознания -- так укоренилась, что даже тем, кто ею недоволен, трудно предъявить этим элементам сознания такие требования, которые не удовлетворялись бы словом. "Конечно, -- ска-жет иной любитель парадоксов, -- ведь и само недовольство приходится выражать словами." Все это несправедливо: чем полнее и самодоста-точнее система, тем она более открыта.
  Прежде всего, бисер -- это предмет Игры, раз мы в него играем. А предмет Игры это, а мы договорились, все. Кажется, ни одному самому эксцентричному мыслителю не показалось соблазнительным зая-вить, что язык -- это все. Игра словами...
  Существуют, правда, еще специалисты, которые, как все полуобразованные люди, любят вышеупомянутую потребность само возвышения удовлетворять трескучими обобщениями. Знаменитый филолог говорит: "Слово -- почти все в человеческой жизни" (все-таки "почти" все). Знаменитый Сноска: Право говорить подобное признается только за знаменитыми. Да и говорить начинают тогда, когда находят это достаточно выгодным, то есть считают себя достаточно авторитетными, хотя бы и с поправкой на аудиторию.) диетолог говорит: "Жизнь -- это трагедия питания". Знаменитый яхтсмен говорит: "Яхта -- это жизнь". Можно собрать огром-ную коллекцию высказываний в этом духе, начиная с остроумных, но не весьма пристойных откровений доктора Панголоса. Результатом та-кого коллекционирования будет замечательный по своей непреложности вывод:
  ________________________________________________________
  "Все -- это все".
  Впрочем, "тут нет еще греха". Слыша подобные фразы, можно быть почти уверенным, что их произносит действительно и прежде всего увлеченный своим делом настоящий специалист, которому не мешало бы только знать, что и "все" и "жизнь" -- самая узкая специальность. "Почти" уверенным, потому что и эту уверенность можно использовать. Но в специальностях это редкость: слишком тонко. (К тому же тут ревность (не конкуренция!) мешает взаимопомощи, необходимой для создания дутых авторитетов.)
  Наши атомы -- бисер. Ну а бусинки, бисер как знак? Может ли он исполнять роль универсальных очков, фишек? Или его универсаль-ность заключена в том, обозначением чего он служит? Пожалуй, вто-рое.
  Мне приятно вновь сослаться на Гессе и вспомнить указание на многообразие формы, цвета и величины бусинок. Язык удовлетворяет условию абстрактности, но универсальность языка или, как выражаются в определенных кругах, Слова, весьма ограниченна, хотя более универсальной знаковой системы мы не знаем. В тех же кругах, и те-перь, соглашаться с этим опять-таки не принято, в отличие от не столь скудных времен, тогда было модно жаловаться именно на невы-разимость. Не согласятся даже и на то, что язык -- знаковая система. Почему? -- когда идет священнодействие, вопросов задавать не пола-гается. Кстати, написав последнюю фразу, я впервые справился в философском словаре о "Языке": "Язык -- знаковая система лю-бой физической природы..." Такое всегда производит странное впе-чатление. (Хотя ничего другого, кажется, и ожидать было невозможно. Сила, опять-таки, знака, символа, огненных букв.)
  Кроме того, мы ведь не желаем, чтобы нас приняли за "современных (1963 г.) неопозитивистов", о которых в той же статье сло-варя сказано, что они "пытаются свести всю проблематику философ-ских исследований к логическому анализу языка". Стало быть, и поэтому тоже бисер -- не слова. Тогда, может быть, понятия? Ведь там же написано: "не существует тождества между понятием и словом". Да и сознание, по словарю, не состоит из одних слов. Это тоже хо-рошо, но затевая нашу Игру и учитывая, что объяснять ее правила нам придется все-таки словами, уточним, что хотя сознание и не тождественно языку, оно -- все, о чем можно так или иначе сказать или хотя бы попытаться сказать, почувствовать такое желание, то есть осознать. В сущности, бусинки нужны вам только как символ неудовлетворенности этого желания.
  Тем же словарем признается, что "язык оказал огромное влияние на развитие Сознания, на формирование абстрактно-логического мыш-ления". То-то и оно. Легко заявить, что понятие и слово не тождественны, но очистить понятие от слова, избавить его от влияния слова не легче, чем
  ________________________________________________________
  пройти по канату. Сказал, что "понятия составляют смысл слов языка" и -- ах! -- свалился, вместе со словарем. Как же так, почему?! А потому, что если уж "язык -- знаковая система", то единственный смысл любого слова -- это знак, с одним, общим для всех знаков смыслом.
  Избавиться от представления, что слово имеет смысл того, что оно означает -- для этого потребуется целый переворот, возвращение в чем-то к дословесному младенчеству. Но никто и не говорил, что научиться играть в бисер легко.
  Повторю, это -- ключ к пониманию правил Игры. Если им не овла-деть, если согласиться, что понятие составляет смысл слова, то придется, например, положительно ответить и на не столь очевидный вопрос: если одним и тем же словом обозначается несколько понятий, то следует ли отсюда, что модифицируются сами эти понятия? (Впро-чем, дай бог не путать понятий, называющихся по-разному...)
  Посмотрим: "Характерной особенностью слов является, как пра-вило (сик!) наличие у них различных значений, а также их смыслового содержания. В силу этих причин значение слов сильно зависит от контекста". Сопоставим: "Конкретное, неполно отражающееся в отдель-ных понятиях, может быть с той или иной степенью полноты воспроиз-ведено посредством совокупности понятий, отражающих различные его стороны". Эти идентичные цитаты взяты из разных статей словаря. Как видим, слово и понятие совершенно сливаются.
  (Ничего кроме контекста и не подразумевал Гессе, сравнивая Игру с шахматами. Кстати уж добавлю, что если кого-то удивит подбор цитируемой мною литературы, то это вполне понятно, ведь никакого подбора, в сущности, не было -- тем-то это и хорошо; просто это книги, читанные (обычно фрагментарно) в период работы над текстом. И философский словарь ничем не выдается из общего их ряда.)
  Но вопрос, что вокруг чего вертится или, другими словами, вопрос о первичности решается так или иначе даже не будучи задан-ным. Первичное не может определяться через вторичное -- это уже закон не слов, а понятий. Когда говорят, что "понятие -- то, что составляет смысл слов" (пусть это хотя бы частное определение), или, вот "Материя -- то, что отражается в сознании", то первичным признается слово и сознание. Право же, все это настолько нехитро, что может представлять новость только для людей, либо вовсе не размышлявших ни о чем подобном, либо уж для тех, кто искренне убежден, что он думает словами.
  (Жаль, но к ним (может быть, в связи с профессией) присоединяется и граф Толстой. В письме к Жиркевичу от 30 июня 1890 г он пишет: "Человек мыслит словами, как утверждает Макс Мюллер. Без слов нет мысли, и я совершенно согласен с этим." Впрочем, не думаю, что профессиональная
  ________________________________________________________
  принадлежность обязана здесь играть роль. Написал же другой писатель, Достоевский: "Известно, что целые рассуждения проходят иногда в наших головах мгновенно, в виде каких-то ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более литературный". ("Скверный анекдот")).
  О последних математик Питер Хогарт писал (в моем переводе): "Как меня смешила убежденность тех фило-софов, которые доказывали, что не существует иного мышления, кроме словесного... Сколько же раз в своей жизни, вдохновленный новым открытием, так прочно постигнув его суть, что уже невозможно было ее забыть, я часами мучился, чтобы облечь в словесные одежды мое открытие, ибо оно родилось во мне вне какого-либо естественного или формального языка... Философ, который сам не переживал такого состояния и не знает его из самонаблюдений, -- это человек, с точки зрения действия определенных механизмов мозга, совсем другой, чем я; независимо от уровня биологического сходства, разница между нами значительно больше, чем хотелось бы таким мыслителям".*
  * Хогарт относит их к той части человечества, которая не одарена математически". Есть тут немного цехового чванства (математика все-таки частность) но в общем-то наука подтверждает различность характера и даже взаимную вытесняемость математических и лингвистических способностей. Вот и Поль Дирак говорил, что квантовая теория основана на таких понятиях, "которые не могут быть обьяснены с помощью известных ранее понятий и даже не могут быть адекватно обьяснены словами вообще".
  Конечно, при существующем положении дел "понятие", как и ничто другое не очень-то подходит на роль бисера. Чего, опять-таки, стоит фраза из словаря: "Понятия не статичны, не окончательны, не абсолютны, а на-ходятся в состоянии развития, изменения..." Хорош атом, который "изменяется" и проч.! Или еще утверждение, что "в понятии выделя-ется только общее", "...обобщение предметов в понятии". Но зато: "Образование понятий -- сложный процесс, в котором применяются та-кие приемы познания, как сравнение, анализ и синтез, абстрагирова-ние, идеализация, обобщение и более или менее сложные формы умоза-ключения". Начинать следует только с общепринятого, а где же найти лучшего?"
  И в другом месте, по поводу книги Кондильяка "Опыт о происхождении человеческих знаний":
  "В самом деле, похоже, что К. построил свою систему на заве-домо порочном свойстве ума. "Ограниченность нашего ума -- вот что делает общие идеи столь необходимыми. Бог не имеет в них никакой нужды." "Идеи этого рода суть лишь названия, которые мы даем вещам, рассматриваемым как сходные; потому-то их и называют "общи-ми идеями".
  Любопытно сопоставить это с мнением (Кондильяка), что совершенство ума -- в искусстве пользоваться знаками, иначе говоря давать
  ________________________________________________________
  названия. Не странно ли объяснять связь идей применением знаков и думать найти решение познавательных проблем в уточнении на всех уровнях "названий вещей, рассматриваемых как сходные", оставляя без внимания то самое, благодаря чему мы их и рассматриваем как сходные. После этого и не могло быть ничего другого, чем то, что слу-чилось с К.: у него оказалось, что именно благодаря слову идеи рассматриваются как сходные? Он дает названия словам -- каково?! -- и считает это анализом происхождения идей. Немудрено, что на такие идеи довольно и четырех арифметических действий. И уж если "бог не имеет в общих идеях никакой нужды", то на чем-то ведь и в нашем сознании держится эта мысль!
  Право, досадно за неиспользованные возможности. Возьмем "простые идеи" или, лучше сказать, "подлинно простые идеи". "Все наши первые идеи были частными; это были определенные ощуще-ния света, цвета и т. д. или определенные действия души. И вот все эти идеи представляют истинную реальность, потому что они, соб-ственно, суть лишь наше существо, различным образом видоизмененное". Известная философская доктрина. В то же время очевидно, что если есть что-то, чего мы никак не можем считать собственной выдумкой, что-то наиболее реальное и при этом объективное, принадлежащее не нам и не к нам, а хотя бы богу или к природе, то это как раз они, ощущения ("ум исключительно пассивен при образовании идей-ощущений", - говорит К.; это и есть объективность). А будучи божественного происхождения, они частные, потому что в "общих" бог не нуждается". Естественно, их-то К. и считает идеальными, до них хочет доанализироваться, и, на мой взгляд, в анализе происхождения слов ему это удается (он выделил свой вывод: "Все самые абстрактные термины происходят от первых названий, которые были даны чувственно вос-принимаемым предметам").
  Частные идеи неделимы. Тут К. без всяких возражений цитирует Локка: "Каждая такая идея, будучи сама по себе несложной, содер-жит в себе только однообразное представление или восприятие в уме, не распадающееся на различные идеи". Кроме того, они несоедини-мы. К. пишет там же: "Хотя наши восприятия могут быть более яркими и менее яркими, было бы ошибочно полагать, будто каждое из них составлено из многих других". И тут же добавляет: "Правда, все восприятия, связь между которыми менее отдаленная (как оценивать отдаленность?), рассматриваются как различные степени (опять "рассматриваются" -- каким образом?) одного и того же восприятия. Но это делается потому, что за неимением стольких названий, сколько есть восприятий, приходится свести их к определенным классам".
  Вот оно, безуспешное словоборчество К. в самом очевидном, физичес-ком виде; я продолжаю цитату: "Если брать каждое из них в отдельности, то
  понимает, что язык -- это вполне природное явление, а грамматика -- это всего лишь теория. И вообще, не язык для грамматики, а грамматика для языка (где-то я слышал похожую фразу). Но вот что заставляет в каждом школьном учебнике астрономии без малейшего признака доказательств повторять двугорбую теорию морских приливов, по которой они вроде бы вызваны гравитационным воздействием Луны?* Эта теория (над которой еще Галилей издевался) достойна именно ученика школы для у. о.,
 
  ________________________________________________________
  среди них нет ни одного, которое не было бы простым. Как, например, расчленить восприятие, которое вызывает белизна снега? Разве в нем можно различить много других видов белизны, из которых оно образовалось?" Видит ли сам К., как пренебрегает он здесь своим принципом? "Белизна из белизны", как помните, "респектабельность из респектабельности", и -- "обратной дороги нет"? К. не рискует идти дальше вещественных понятий, но и на том спа-сибо.
  Кто это первый сказал, что "тела -- комплекс ощущений"? И почему эта идея так сразу прижилась и понравилась абсолютно всем, и материалистам и идеалистам? Почему не наоборот? Она возникла из необходимости "рассказать" -- вот в чем дело. Слово выполняет свою настоящую роль. А если не рассказывать? Здесь нас нисколько не смущает, что (по К.) "если есть отношения, которые нельзя опреде-лить, то это только отношения между простыми идеями" (к простейшим из которых он по праву относит ощущения), но отчего это не смущает и философов?
  К. смеется над философами-синтетиками и дефинициями геометров (идущими от точки к телу), которые, дав определение точки как того, что "само себя ограничивает со всех сторон, что не имеет других гра-ниц, кроме самого себя, или того, что не имеет ни длины, ни ширины, ни глубины", потом приводят в движение точку, чтобы дать понятие линии, поверхности и тела (то есть идут от точки к телу), -- но что делает он сам, на соседней же странице? "Среди сложных идей одни составлены из различных вос-приятий -- такова идея тела; другие -- из одинаковых восприятий, или, скорее, они лишь одно и то же восприятие, повторяющееся много раз. То число их совсем не определенно -- такова абстрактная идея протяженности, то оно определенно: фут, например, - это вос-приятие одного дюйма, взятого двенадцать раз (вот так?). Что касается понятий, которые образуются из различных восприятий, то они бывают двух видов: понятия субстанций и понятия, которые составляются из простых идей, относящихся к различным видам деятель-ности людей..." Впрочем, я замечаю, что это как раз тот случай, когда полезнее "не читать философов".
  * Гравитационное воздействие многоэтажного здания, когда мы в него входим, намного больше.
 
  почувствовавшего, лежа под луной, прилив в животе и не способного еремножить пару чисел по формуле Ньютона или сообразить, что волны не бегают со скоростью под две тысячи километров в час.
  Вдали и совсем отдельно от науки, от религии, от какого бы то ни было проблеска логики и развития существует, возобновляет себя, воспитывает, печатает себе учебники и учит себя по ним в своих школах* огромная темная масса, называемая народом. "Нужны не школы, а университеты", сказал художник из "Дома с мезонином". Нет, нужны те, кто мог бы учиться в университетах, а откуда их взять и как их наделать --
  ____________________
  *Педагогическая наука и школьная организация, о которой мы говорили выше, корреспондируется с этой школьной наукой и педагогической организацией. Этот психологический конгломерат кувалдой не разобьешь, как не сделаешь умным дурака. Господи, да детям до сих пор надевают ранцы на спину, считая это средством от сутулости.
  Ну и конечно, специальное искусство. Тут не то, что они согласны, или не могут отличить хорошее от плохого -- оно именно специальное. В каком-то письме (надо бы найти, но не помню даже приблизительно, который это год или кому он писал) Чехов отвечает на удивление своего корреспондента, как в "наше время" (в то время!) могут пользоваться популярностью и коммерческим успехом, как имярек. (Я бы подставил сюда "Гардениных" Эртеля -- для того времени, как по мне, образец этого жанра. А как он расцвел в образе "Советского Писателя"! Помню, как подростком, в деревне, то есть на безрыбье, я взялся читать Маркова или Залыгина или Астафьева. Со второй строчки я, испорченный мальчик, решил -- буквально решил, на самом деле,-- что это какая-то пародия, и даже довольно смешная. Мне и в голову не могло прийти, что этот суконный язык -- литература, что это можно писать с серьезным выражением лица (а именно так, торжественно, оно и пишется, как я понял с возрастом; хотя не знаю, как это пишет Маринина, к примеру). И это при том, что когда теперь я пытаюсь перечитывать романы-кирпичи, которые читал в 12-15 лет (писателей вроде Хьюза), я удивляюсь сам себе: как можно было читать такую скучищу. Не то, чтобы хорошая литература не нравилась мне еще больше, но нравилась и эта. Недоразвитость, именно знаковый показатель этой недоразвитости всего общества и подрастающей его части видится мне и теперь, в увлечении "Властелином колец" и т. п. -- и опять же, посмотрите, когда эта книга-родоначальник была написана. А, я и забыл, что там были скобки. Закроем:) Да. Так Чехов писал, что это особенная литература для средних людей, она им подходит. (Дикая мысль, но ведь кто-то же эти сериалы смотрит.)
 
  никто не знает. Но известно кое-что и может быть известно больше о том, как сделать, чтобы хоть это число не убывало, чтобы не пропадали эти люди*.
 
 
  Любая женщина может понять, что мужчине надо -- если он сам сможет это сформулировать. Умная женщина может понять, почему это нужно мужчине -- если ей это объяснить. И ни одна женщина не сможет понять как это может быть нужно. Потому что мужчина есть мужчина, а женщина есть женщина. Но мужчина -- не противоположный пол, а дополнительный**. Поэтому любой мужчина может понять, как женщине
  ____________________
  *Утешительная фраза есть у Диккенса, "May not the compliant, that common people are above their station, often take its rise in the fact of uncommon people being below theirs?" -- Наши жалобы на то, что заурядные люди занимают неподобающе высокое положение,-- не возникают ли они часто оттого, что незаурядные люди находятся ниже, чем они достойны?
  **Эта тема, "тайна мужского и женского", как назвал свою книгу один из докторов философских наук (по-моему, все равно, что доктор литературы; "Мадам, я доктор. Вот банан" -- как со вкусом к остроумию местечкового пошиба, вроде Ильфа и Петрова, любил цитировать свою грамматику русского языка для иностранцев, составленную в годы берлинского безденежья, Набоков. На самом деле они к своему ужимочному остроумию относятся страшно серьезно, тупо, важно -- ближайшая ассоциация со словом "галдеж", которым так утомительны их "итальянские" пьесы. Боюсь, что эта туповатая, бездарноватая склонность в отношении себя была у Набокова -- что, собственно, сказалось и в личных его связях. Если угодно, это еще одна сторона замеченной нами неспособности воспринимать "живую жизнь", понимать и чувствовать ее суверенность. Но куда я ушел?). Так вот, эта тема очень нравится серьезно относящимся к себе любителям (и профессионалам) словесных калейдоскопов, потому что кажется особенно богатой противоположностями, которыми, как впадинами и выступами цепляются у них цветные стеклышки слов. Естественно, они приглашают полюбоваться на узор, а заодно похвалить их и повосхищаться их умением составлять узоры. Если бы тут была только эстетика и тщеславие художника, то это бы еще не беда. Художник, в конце концов, не очень-то претендует казаться умным, даже если у него что-то очень хорошо получилось. Философы же подобного рода претендует, ничуть не отказываясь от претензий не только на мудрость, но и на талант,-- так как он знает же, что составляет узоры и даже сам увлечен эстетическим созерцанием того, как слова-стекляшки получаются в узоры, а "получается" -- это и есть художественное вдохновение. И ничуть они не пренебрегают
  ________________________________________________________
  художественными свойствами слов, в частности, многозначительностью, прямо противопоказанной и враждебной истинной философии. Уже то, что главное наполнение их книжек -- афоризмы... Это же готовые образчики узоров. Афористичность, метафористичность -- что тут общего с философией? Народная мудрость, нечто экструдированное из народа и, к сожалению, слишком редко и мало (непреобладающе мало) находимое в конкретных его, народа, представителях и, тем более, в их массе, -- недаром она довольно насмешливо относится к такой связи ("философ без (фон) Огурцофф"), и взамен этого предлагает нечто вполне серьезное, не без уважения, хотя и тоже вполне потертое -- другой связи, философичности как моральному качеству. Но мы уже говорили, что без такого качества с логикой тоже что-то не то. Они спорят только о словах, не признаваясь, конечно, в этом, переливают из пустого в порожнее, все по схеме "с одной стороны нельзя не признаться, с другой стороны нельзя не сознаться". И даже не о словах они спорят, а о тех самых "картинках", довольно неопределенных, накладывающихся и вытесняющий друг друга по каким-то смутным соображениям красивости (парадоксальности, хлесткости, звучности) и близости, родственности. Надо только посмотреть, как они избегают определений... А это необходимо сделать до начала всякой дискуссии. И никогда они (что было бы уже спором о словах, а не спором слов) не делают это предметом дискуссии, который надо все время держать перед глазами, как и всякое предварительно данное определение. (Мы говорили, что наука все время пересматривает свои основы, а философия никогда, но возвращаться к началу нужно и тут и там, просто технологически, потому что это область "З" с логикой в качестве закона последовательности. А возврат назад -- это прекрасная профилактика как логических сбоев, так и гордыни.)
  Вроде бы оно и невинно, это чесание языков в эфире или о бумагу (тут жанр полемики иссяк),-- люди доставляют себе удовольствие, кажутся себе умными, в том числе и слушатели. Но невинно это только до тех пор, пока не становится профессиональным, а последнее означает не до получения первой зарплаты или гонорара, а до того момента, когда человек назовет себя философом, поэтом, актером, химиком, политиком и пр., только не просто человеком. Тогда тщеславие приобретает мертвящий эффект. И особенно опасны эти комплексные тщеславия, в которых деньги самый невинный компонент, так как деньги, будучи "общим знаменателем", создают тем не менее иллюзию законной принадлежности. Проповедники, например, учителя, те "чьими устами глаголет сама истина", как ядовито и, боюсь, завистливо писал о Гегеле Шопенгауэр, сам, надо отдать ему должное, не сразу сдавшийся афоризмам -- эти ребята из тщеславия готовы зажечь мир с четырех концов, по выражению Достоевского. Им не нужно решение, как
  ________________________________________________________
  понял Хогарт, они, как понял опять Достоевский, ради своих страданий, борений и исканий откажутся от "самого радикального удовлетворения". И они костьми лягут, чтобы закрыть это решение от страдающих серьезно, "алчущих и жаждущих правды". Проповедник не любит грешников, но еще больше праведников; он любит праведность, но еще больше грех. Ибо с чем он останется, как назовет себя? Они хотят не разрешать противоречия (правда и не могут, для этого нужна система), а спекулировать на них. Мы об этом писали еще страшно сказать когда -- о противоречии "материи и сознания". (По всей видимости, относится к ранним, не вошедшим в "Правила" запискам по поводу "Материализма и эмпириокритицизма"). И спекуляция эта заключается в призывах к гармонии, к балансу, к среднему, а это значит, что сами они не знают ничего среднего, потому что среднее может быть только выше. А высшее достигается не противопоставлением, а различением. Надо различать, а не противопоставлять. И гармония -- это не узор, не сочетание противоположностей и не взаимная их компенсация -- не результат этой невозможной операции. Гармония -- это когда нет противоположностей.
  Противоположность -- это прерогатива знака. И единственное, что мы в организации системы взяли от знака и от этого его качества -- это симметричность. Взяли ее с большой осторожностью и недоверием, как свойственную внешности вещей (надо вспороть человека, чтобы увидеть несимметричность сущности, и еще глубже -- вскрыть черепную коробку). Следовательно, она очень ошибкогенна для падких на нее поверхностных умов, судящих именно по внешности (оставляя в стороне вопрос физиогномики). (Впрочем, еще милее поверхностным умам (по "игривости природы, свойственной и коровам"), конечно, нарушение ее. Названия декадентских книг -- тоже, конечно, декадентские -- в начале 20-го века модно было размещать не по центру обложки, а в левом верхнем углу. "Это для косых", радостно смеялся Чехов.)
  Можно заметить, что знак дает две алогичности, две ошибки, о чем бы мы ни рассуждали: одинаковость и -- частный или общий случай одинаковости -- симметричность. Единственно законная логическая сфера для нее -- это математическая логика (и это часто проявляется нелогично для людей математического склада; многие могли себя на этом ловить,-- это виднее, чем ошибка одинаковости, но не потому что реже встречается, а потому, что свойственно людям, привыкшим смотреть), то есть там, где знак отличает одно от другого.
  (Я не собирался сначала, и долго не собирался, предпочитая давать готовые выводы, но теперь, перечитывая этот отрывок, решил добавить эту вставку: во-первых, незачем пересушивать, там где это не обязательно, а во-вторых, личный пример всегда честнее и иллюстративнее для тех, кто еще
  ________________________________________________________
  может быть сомневается, что вся философия -- личное дело философа (дело его индивидуальности, начинающееся и целиком заканчивающееся вместе с ним), а потому и не может быть никаких философских наук, просто потому, что наука, хотя логика в ней тот же главный "З"-метод, что и в философии, представляет собой совершенно другой психический феномен, настолько другой, что в нашей схеме направлен в противоположную сторону. Какая же может быть философская наука? Все равно, что моральная нравственность в "П" или, еще лучше, животная религия (при этом я животных ничуть не обижаю, и даже очень рад, что существует этология -- так, кажется? -- хотя не уверен, что ей даны правильные определения и связи, то есть даже уверен, что их нет, по незнанию правил Игры). Как, впрочем, всегда эти сноски затягиваются! Утешаю себя лишь тем, что пишу не художественно и претендую а этом смысле лишь на читабельность. Моэм утверждал, что главным свойством художественной литературы, против которого невозможно сделать никаких оговорок, является ясность. Не знаю. Вероятно, он имел в виду то, что я называю культурностью письма (или, если угодно, интеллигентностью, порядочностью). Ясность же, по-моему, зависит больше от того, кому должно быть ясно, и пожалуй, можно согласиться с Маяковским, что "тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп". Для меня важнее быть точным, хотя я понимаю, что это лишь наполовину художественная точность. Художник обязан быть точным только в отношении самого себя, справляясь и сверяясь только со своей душой. А в отношении читателя или просто литературной, словесной (фонетической, грамматической) эстетики культурным. (Тут я подумал о культуре производства, изготовления и обработки вещей, и сразу вспомнил, что процесс окончательной отделки своих произведений Чехов называл "пошлифовать".) Я же добиваюсь точности именно в понимании меня, что, конечно, является синонимом одинаковости понимания (именно поэтому, в отличие от поэзии, философия должна совершенно переводиться на все языки -- в идеале как математика). Для этого я должен быть вполне ясен для себя. Как видим, функции ясности и точности в художественной и философской прозе противоположны. Хотя "смешивать два этих ремесла есть тьма охотников", и именно этим объясняется моэмовская похвала lucidity и жалобы на magic of the written word, что the pen originate the thought, чем и пользуются "охотники" (бракоделы, а чаще просто бездарные и тщеславные спекулянты), ибо fools can always be found to discover a hidden sense in them. И я, кстати, сам иногда нахожу свою совесть не совсем покойной на этот счет. Но тут могу в объяснение только процитировать Подростка: "Я хоть и был уверен.., но все же у меня оставалась одна десятая доля и сомнения, а для честного человека это -- все; а я -- честный человек". (Мы эту сомневающуюся честность, если помните, видели в довольно
  ________________________________________________________
  болезненном свете.) Что уж говорить об угрызениях по поводу того, что нельзя быть точным и ясным одновременно, и что все ли я сделал, что мог, чтобы моя точность не шла в ущерб культурности, когда вместо шлифовки приходится налеплять, подтыкать со всех сторон, где еще можно неправильно как-нибудь понять (причем это вовсе не воображая себе тупого читателя, а просто из "любви к искусству" (не из любви и не к искусству), о, не из любви к "про запасу", а из принципиального зуда, или, красивее, из внутренней концепции логического совершенства) -- все это густо, густо? Когда вместо культурности -- громоздкость, повторения? И не напрасные ли это жертвы? Не хуже ли получается? Но это, скорее, внутренние, "высшие" страдания, от которых иногда так страстно хочется отдохнуть душою и рукой на какой-нибудь художественной, концептуально-художественной работе, отчего так тянет к сестре таланта, пусть даже нет самого таланта.
  А для "личного примера", который я имел в виду, пиша в данном контексте о симметричности, и честности никакой не надо, потому что случай-то пустяковый. Впрочем, закроем-ка мы эти скобки, в которых, я, надеюсь, был и ясен и точен, но которые ни в какие ворота не влезут, а то, что хотели, скажем в новых и так, как надо было бы по-художественному.) (В один из дней своей незабвенной юности я гулял с девушкой по васильковым лугам, ведя велосипед между нами. Я подъехал, узнав ее издалека. Мы говорили о чем-то, потом она вдруг прервалась и, обойдя велосипед, пошла рядом со мной, довольно обидно исправив мою погрешность против хорошего тона. То есть она сделала это не очень подчеркивая, но однако же сделала. Наверное, и это было не стопроцентно хорошим тоном, ведь сказал же Чехов, что дело не в разлитом соусе; так что у меня был повод огорчиться за нас обоих. Конечно, мы продолжали разговаривать как ни в чем не бывало, и я даже не думаю, что этим она хотела намекнуть на мою толстокожесть, на которую она вряд ли могла рассчитывать, несмотря на то, что в некоторых других случаях она предпочитала приписывать ей то, что быстрая реакция на уколы самолюбию, как я уже намекнул читателю, не в моем характере -- равно как и "отзывчивость" (по причине "заторможенности"), что, конечно, для этой девушки было важнее (иначе, я надеюсь, она и колоть бы не начала).
  Крошечный эпизод, как видите, но философ такого не забывает (интересно, вспомнила ли бы она сама, если бы это прочла?) и не оставляет без анализа. Без философского то есть анализа, а не психологического, привязанного к личностям (беда с этим языком!). Вывод, к которому я тогда пришел и, оказывается, сохранил, чтобы теперь вот, в этой сноске, через черт знает сколько лет -- меня это самого удивляет -- да еще именно как выводом, без всяких ассоциаций, вспомнить и воспользоваться, был тот, что велосипед между нами был для симметрии.)
 
  может быть нужно то, что ей нужно, умный мужчина может понять, почему это ей нужно, и наконец, все-таки способен сформулировать и объяснить, что ей нужно. Объяснять, как всегда -- и за женщин тоже -- дело мужчин.
  Это -- во всяком случае, "a piece of him" -- и есть тот довесок, оставшийся после того, как "природа не по самой середине провела границу между мужчиной и женщиной". Непонятным для мужчин остается отсутствие этой части, то есть не то, как женщине это может быть нужно, а то, как ей это может быть не нужно. Тот же, кому не нужно, всегда психологически сильнее того, кому нужно, поэтому в непосредственной личной взаимозависимости мужчина всегда будет уступать, а также чаще попадать в одностороннюю зависимость от женщины, чем она от него. При этом, чем выше развитие мужчины и, чем, следовательно, более развит этот женочувствительный довесок (я говорю довесок!), тем чаще будет раздаваться толстливое хныканье о том, что "женщины редко любят" и "ей не нужна моя любовь", или скупые чеховские упреки в "адской холодности" его "милюси".
  То, что нужно мужчине и ненужно и непонятно женщине, называется брак. К числу зарубок, которые должны быть на носу у всякого порядочного человека, следует добавить: "Женщина может предложить только сожительство"*. Зато в сколько-нибудь длительных отношениях с женщиной
  ________________________________________________________
  Почему симметричность оправданна в применении знака у нас? Да только потому, что мы расположили знак (как понятие, а не как фишку только) в центре схемы, причем нашли его место (а не ему место -- снова тема придуманности Правил) в центре схемы (мультиплицировав потом это в каждом понятии), причем нашли его место в области обособленный понятий (свойство разумности), и объяснили, что одинаковость -- это его собственное качество, а не качество предметов, которые он обозначает, и выведя таким образом его вместе с математикой "за скобки" (или, если угодно, стянув его в одно-единственное понятие той же, естественно, области), получили свободу для качественной игры теми же знаками. В "теми же" -- залог ее универсальности как игры.
  *Каренина в разговоре с Долли признала, что женщины не понимают той границы, которую мужчины пролагают между женой и любовницей. Отсюда, видимо, и патентованный "эротический" способ восстанавливать семейные отношения. Многие жены полагают, что муж не пойдет в бордель, если она бордель устроит дома. Ну и логика!
  Повторяю: мужчина согласен на потерю в сексе. Необходимость жить с одной женщиной -- это уже потеря, и больше, чем потеря какого-то удовольствия; это отказ от важнейшей функции полового инстинкта в пользу другой.
 
  мужчину ничто, кроме брака удовлетворить не может. А потребность в браке скажется в любом случае и окажется ли рядом женщина, способная удовлетворить ее -- неизвестно; но всем женщинам, требующим чего-то от своих мужей, сожителей, друзей и прочих партнеров, придется тоже подставить нос: только ради брака мужчина -- практически любой -- способен пойти на добровольные, оправданные в его собственных глазах жертвы. В наше время женщины оказались в беспрецедентно выгодном положении и я могу только удивляться, вслед за Паркинсоном*, неспособности большинства женщин воспользоваться теми потенциально куда более богатыми, по сравнению с холостым или одиноким положением, возможностями, которые дает брак.**
  Если, например, добрачное целомудрие невесты всегда считалось необходимым условием, то почему бы не воспользоваться этим хотя бы для того, чтобы создать себе лучшие конкурентные условия (а зачастую оказаться и вне конкуренции)?*** Что такое случилось в этот 21-й век, на
  ____________________
  *"Более разумный и знающий жизнь педагог внушил бы девушкам, что в этом равноправии ничего хорошего нет и что наилучший образ действий -- это полная внешняя покорность, которая, как правило, обеспечит жене абсолютную власть. Если бы хоть одна школа учила этому, ее выпускниц брали бы замуж нарасхват, и уже одно это сделало бы пример достойным подражания... Если в войне между мужчинами и женщинами предвидится перемирие, то к нему приведет, быть может, то, что женщин научат оставаться самими собой". Ну, насчет "самими собой" -- это, может, как раз и ни к чему. А другими словами, мужчина думает, что он в браке, а женщина получает свое сожительство -- самая основа того половинчатого положения, "недоворота", о котором говорил Паркинсон, когда женщине отдали все, только чтобы она не начала менять и не выбросила необходимого. Но в конкретных семьях это долго не длится -- у женщин ума не хватает. А уж казалось бы, как твердо обеспечно ее дело в мужчине! -- одно самолюбие чего стоит.
  **Вероятно, эти неспособность понимается ими, как честность, гордость, ум или даже что-то эстетически привлекательное. Такой уж завод пошел.
  ***О чем маменька и мамаша из того же "Николаса Никльби" писала своей дочке. "Above all thing she commended a strict maidenly reserve, as being not only a very laudable thing in itself, but as tending materially, to strengthen and increase a lover's ardour". Эта фраза для сноски подвернулась мне сегодня же. Как видите, брать можно сколько угодно,-- даже неловко говорить о таких избитых вещах. Означает фраза: "Прежде всего она советовала ей строго блюсти девичью скромность, штуку не только похвальную саму по себе, но
  который так любят ссылаться глупые и упрямые молодые женщины? Мы заняли Москву? Кальтенбруннер женился на еврейке? Почему это вдруг стало неважным? Поменялся способ размножения?* Выдумали какой-то новый способ сожительства? Может быть, отношения и чувства мужчин и женщин из литературы 19-го века стали нам непонятными? А также, увы, все эти распеканции, головомойки и взбутетенивания, задаваемые своим благоверным героинями Гоголя и Достоевского? (Нет, это как раз ни иоты современности не утратило. Другого нет, и без другого жизнь проходит...) Разве героини Чехова и Толстого, все это дворянки, чиновницы и крестьянки кажутся нам теперь забитыми? Качали права как-то по-другому? Изменяли как-нибудь не так нагло? Или уже не факт, что все женщины, сохранившие девственность до брака, гордятся этим, а те, кто нет, могут лишь сказать, что это все равно? Или найдутся такие охрабревшие матери, чтобы с гордостью рассказывать своим детям, какие у них были замечательные любовники "до папы"? Или, может быть, сами "девушки" (и жены, с некоторых пор в нашей стране дружно рванувшиеся в содержанки к собственным мужьям) перестали требовать, чтобы он "обеспечивал и уделял внимание"? (Ох уж этот детский лепет.)** Так что, может быть, современные женщины и не отказались бы поменяться ролями с теми женщинами в важности, значительности и уважении от себя и от других? Но если мужчина по каким-то (интересующим нас) причинам отказался от своих требований, то почему вы считаете, что он станет принимать ваши? (Зарубка для дам: если ты
  ________________________________________________________
  и весьма способствующую увеличению и усилению пыла возлюбленного" Грубые женщины, а за ними и подмачники-подкаблучники и неполноценные в смысле сексо-пильности мужчины, приписывают такую привлекательность охотничьему инстинкту. На самом деле "те же инстинкты пола", как справедливо писал Розанов, запрещают нам оспаривать девственницу и даже в грубияне включают реакцию совершенно бескорыстной защиты ее девственности (часто к их же большому удивлению; у Лескова был такой сюжет), да и вообще, повторим слова биолога из "Дуэли", чистота девушки нам просто нравится. Не охотничий инстинкт вызывает, а "лучшие чувства", потому что это "красота" (все из толстовского дневника) -- то, что мы любим без причины и т. д.
  *Пока это не так, отношения мужчины и женщины остаются все такими же в 21-м веке, как и в 1-м. Те отношения, которые распространились сейчас, в первом веке разрушали семью так же, как и теперь. Поменялось только количество. А количество в качество не пе-ре-ходит (указательный палец из стороны в сторону).
  **А то и хуже. Если бы домашняя собака могла заговорить
 
  никогда...... ,кроме своего мужа, он тебе должен все, если нет -- ничего.)* Если же вы считаете, что мужчина наконец-то избавился от предрассудка и что это вполне естественно, то не нуждается ли в объяснении, что этот предрассудок до последних одного-двух, от силы трех поколений существовал тысячелетия, причем во всех странах и во всех социальных и имущественных слоях (то есть никогда не был модой или игрушкой для богатых), а значит, связан с половыми отношениями непосредственно и, стало быть, не подвержен и теперь влиянию каких-либо материальных и социальных преобразований. Если не изменились эти непосредственные отношения, то не изменился и брак, просто он стал редким явлением. И это не устраивает. Феномен экспорта невест из славянских стран (я не о проститутках, там все просто) с обычной женоцентричностью трактуется как "наши девушки хорошие, а мужчины недостойны и не ценят" (недостойны, потому что не ценят, а не ценят, потому что недостойны -- ведь "женщина все равно ангел")**. Но по-моему, этот феномен -- огромный комплимент именно мужчинам. За границей берут то, что нашим не нужно, не подходит по качеству, даже если они писаные красавицы (ведь все эти "девушки" и замужем побывали -- а держать их не стали, и дети у многих). Встречный поток секонд-хенда.
  Как, разве женщина -- вещь? Как секонд-хенд еще хуже, по-моему. А вообще -- какое определение секонд-хенда? То-то. Во всех этих грубых трактовках целомудрия, верности, чести не надо сбрасывать со счетов элементарную брезгливость. Не каждый согласится почистить зубы чужой щеткой, даже хорошо вымытой, а тут ведь... Нет, женщина -- не зубная щетка, что вы! не тюбик с пастой, не чернильница, но там, где отношения переходят границу физического контакта (как я тонко выразился!), там они и носят соответствующие имплементации качества, никуда не денешься. Женщинам бы тоже побольше ее, брезгливости.
  Требование добрачного целомудрия кажется женщинам ужасной наглостью. На самом деле это последний рубеж. Все, что можно было уступить (а пожалуй, что и нельзя)*** -- уже сдано. Брак -- это сама индивидуализация, иначе он бессмыслен,-- для мужчин, по крайней
 
 
  ____________________
  *Неестественно жить семьей с женщиной, не состоя с ней в браке, и невозможно состоять с ней в браке, если не только с тобой она когда-либо состояла в половых отношениях.
  **И дикая мысль о том, что надо как-то измениться, чтобы ценил, даже в голову не приходит. Снова полвопроса и полответа.
  ***Левин со своим автором, те точно сказали бы, что нельзя.
 
 
  мере*. Прилепиться и быть одной плотью. "Мы" должны быть так же индивидуальны, как "я сам". Вот идеал. Но, неизбежно, у твоей невесты -- особенно, как принято теперь, за двадцать -- главная часть жизни прошла без тебя. Она что-то чувствовала, ощущала, где-то была и бывала, чему-то радовалась и смеялась, от чего-то плакала, говорила с какими-то людьми, над чем-то думала, но тебя при этом не было, ты был еще никто в ее жизни и даже пустого места для тебя еще не было. Что-то происходило с ней в первый и, значит, единственный раз, и такого у вас вместе, у тебя с ней и у нее с тобой уже никогда не будет. Так неужели к этому надо добавить еще и постель, так, чтобы и в минуту близости не осталось слов, которые она не могла бы раньше говорить другому. Пропади же оно все пропадом -- не так ли?
  Неужели женщине нужно отнять и это последнее у любящего ее человека? -- а эти мысли того, кто любит. У человека, с которым она собирается жить, называть мужем, рожать детей? Неужели ей нужна такая победа -- "ни пяди врагу"? В этом феминистическая гордость? Или, может быть, это и означает "губить жизнь"? Совершать убийство -- как и всякое убийство -- индивидуальности?
 
 
 
 
  Мужчины и женщины делают, совершенно по-разному, но одинаковую (в "суммарном параметре") ошибку в переоценке собственной
  ____________________
  *Да и для женщин он таковым становится -- только не по причине недостатка индивидуализации. "Последний рубеж", как ни странно, сдан с обеих сторон, и женщинами тоже, только вот понять им это трудно. Беда в том, что мы не вернулись назад, а застряли в мертвом положении. Развитие человеческого, мужского мозга обратного хода не имеет. Взять в жены девушку (без кавычек) -- это естественное право каждого мужчины, и естественное оно совершенно так же и совершенно на тех же основаниях, как его право совокупляться и размножаться. Это необходимая уступка инстинкту, так же, как пить, дышать. Граница не здесь. Неестественное заключается и пышно расцветает там, где удовлетворяется естественное (а без поддержки естественного оно мучительно). Требования целомудрия показались женщинам неестественными еще и потому, что чужое им искусство было связано с любовью, но это не есть искусственным, искусственна только имитация. Любовь игралась, как мы говорили. Но теперешние игры с женщиной -- это в высочайшей степени неуважительное отношение и к природе и к женщине, из которой сделали черепашку-ниндзя.
 
  личности в личных отношениях (люди вообще склонны к этому). У мужчин потребность в индивидуализации входит равноценной частью в состав полового инстинкта, но именно поэтому она не может быть индивидуальной. Интересно бы, кстати, проследить взаимосвязь между гормональной активностью у разных индивидуумов (и почему люди с общим складом мышления, ученые и философы, по убеждению Чехова, в 40 лет уже импотенты) и склонностью различать одну женщину от другой,-- я думаю, женщина здесь не просто частный случай человека, и это бы как-то тоже надо различать. Причем это выделение женщины далеко не всегда приятно или означает влюбленность (смешную вещь сказал, если подумать). Похоть выделяет частности, а это похоже на то, как Гулливер в стране великанов рассматривал лица красавиц. Главная заслуга Игры в решении полового вопроса, главный инструмент, который она дает -- то, что мы не уже не ставим в непосредственное противоречие любовь и похоть, а просто относим их к противоположным категориям последовательностей. Каждая же последовательность и даже (или вернее) каждое понятие, входящее в последовательность, имеет свой противоположный полюс. А так как половой инстинкт задействует оба типа последовательностей (у мужчин -- в равной мере) и, значит, оба не могут быть индивидуальны по отношению к другому полу, то и средства выделения должны быть у противоположных последовательностей противоположными (при том, что вторичный полюс одной последовательности должен совпадать по знаку с первичным другой). От этого и получается, что гипергормональные подростки часто испытывают и отвращение к сексуально выделяемым ими (привлекающим, конечно) женщинам, и (кроме наших построений) не имеющую ничего общего с похотью влюбленность, с совсем другим типом выделения женщин -- уже описанным нами целостным. А заканчивается все в глубокой старости, когда люди, по выражению чеховского профессора (ученого, в придачу!) теряют способность видеть большую разницу между одним человеческим существом и другим.
  Индивидуализация для женщин (чего мужчины, как правило, и не учитывают)* -- совсем другое дело. Инстинктивно она весьма невелика,
  ____________________
  *"... and we often decline ourselves greatly in thinking that a woman loves us for our physical or moral qualities. Of course, they prepare and incline their hearts for the reception of the sacred fire..." Глупо, конечно, давать Лермонтова в переводе на английский язык, но не по чем справиться с оригинальным текстом;-- впрочем, в переводе Набокова, которому я вполне доверяю. Сделать же обратный перевод, понятное дело, не решусь. А по поводу sacred fire сразу вспомнилась Эме Макфекрсон перед самоубийством, когда личности обоих претендентов на ее руку, будто бы и бывших всему
  вторична, зависит от других и даже общественных инстинктов -- следовательно, в большем процентном соотношении зависит от культурных влияний, по принципу "то алтын, то сразу пятак" (или как это по-русски?). Женщина весьма ошибается, если думаете, что мужчина любит ее лично* (как любят кошек; можно и как кошку, но это совсем другое). Он ее любит индивидуально. (Этим вообще для мужчины интересны отношения с женщиной.) Половой инстинкт принуждает его к индивидуализации как таковой (так же, как, возможно, он отвращает от нее женщину). Личной любви -- как приправы в супе, а приправой сыт не будешь.
  Но женщина часто бывает обнадежена этим непонятным для фактором в мужской любви (так часто бывает: если бы знала лучше, то не была бы так уверена; уверенность дает непонимание и привычка к использованию)**, обнадежена -- и начинает свинячить: не дает мужчине
  ________________________________________________________
  причиной, исчезли из ее сознания прежде всего. В общем, все это вариации толстовского "женщины редко любят", то есть редко индивидуализируют, сопоставляют с собой -- как понимают любовь мужчины.
  *То самое "женское обольщение" Жюли Карагиной ("Война и мир", т. 2, ч. 3, р.5).
  Если мужчина должен хотеть многих, то для того, чтобы жить с одной, у него должны быть особые основания. Женщина тут же решает, что это ее beaux yeux или что там она считает должно нравиться в ней мужчинам (мн. ч.). Ну и, все это позволяет весьма эффективно упредить в самой себе вопрос, зачем мужчина вообще женится -- вопрос, могущий оказаться таким же неприятным, как ощущение обрыва за спиной. А так можно рассуждать, какие мужья лучше и какие хуже, как их выбирать, как с ними обращаться, какие у них бывают неисправности, точно это холодильник или стиральная машина, назначение которых и отсутствие собственных желаний очевидно само по себе. (А другие говорят: "Зачем мне муж, у меня так мало стирки, я и руками". Это у них прогрессом называется.)
  **From Silas Marner: "The sense of security more frequently springs from habit than from conviction. The lapse of time during which a given event has not happened, is in this logic of habit, constantly alleged a reason why the event should never happen, even when the lapse of time is precisely the added condition which makes the event imminent (прочитав это, я тут же пошел в сарай и поставил там давно просившуюся подпорку под крышу)... And it is often observable, that the older a man gets, the more difficult it is to him to retain a believing conception of his own death". Перевожу: "Чувство безопасности часто берет свое начало не в положительном убеждении, а в привычке. По этой логике привычки временной отрезок, на протяжении которого данное событие не происходит, кажется свидетельством в пользу того, что это
 
  опоры для индивидуализирования (часто ответного) ее личности, а напротив, показывает, что он-то для нее не единственный, рассчитывая, что он начнет покупать свою единственность в ее глазах. И в конце концов переступает меру, когда уже личные инстинкты берут в мужчине гору* (вспомним Паркинсона: "наступил век мужей-подбашмачников", но и -- "брошенных жен"). Затем опять наступает очередь полового инстинкта, и богатенький пузан женится на юной интересанке, трогательно и комически вопреки всем очевидным вероятностям мечтая о браке и искренности чувств, с манящей, головокружительной верой "вечного мужа" в чистоту нетронутой души, а вовсе не (как говорят брошенные жены) покупая -- какие деньги?! -- молодое тело взамен старого. Тело -- гораздо дешевле -- можно и так купить, и пузанам, как правило, об этом все давно известно.
  Что же до того, от чего "женщин, возможно" отвращает половой инстинкт (снабдивший ее, как мы помним, согласием делить одного петуха** с другими курицами и готовностью менять"хозяина")***,
  ________________________________________________________
  событие никогда не произойдет, даже в тех случаях, когда течение времени является аккурат дополнительным условием его неизбежности... Часто можно видеть, что чем старше становится человек, тем труднее ему сохранить убедительное представлению о собственной смерти." Да, детская близость к небытию, и страшноватое стремление к единству.
  *В мире животных такие возвраты происходят более естественно. Человек больше них живет половым инстинктом (и отнюдь не только в смысле толстовского "до оплодотворения). Так что и автор статьи о "Праматери" мог быть в чем-то прав, если бы не забывал о цели всяких половых отношений, детях -- а этот фактор перекрывает и перекраивает все остальные.
  **Какая, собственно, может быть у женщин индивидуализация, если ей приходится быть готовой "принадлежать" тому, кто окажется "петухом". И вряд ли в реальности это будет лучший, победитель, тот, кого она могла бы выбрать. Уберегшийся не всегда победитель. (Добавлю, что общее отупение человечества в последние лет сто объясняется тем, что в условиях предоминирующей половой морали преимущественно тупые мужчины сохраняют тенденцию к плодовитости и семейственности -- то есть функция семейного воспитания попала к ним.)
  ***Возможны брачные турниры (немало добавляющие личным иллюзиям женщин) и в их числе разные искусственные положения (вроде армии), но обратного семейного состояния быть никак не может. Ибо куда же девались остальные женщины? Если же происходит все-таки нечто такое, отчего процент женщин уменьшается, то такой группе долго не протянуть. Даже если допустить более-менее естественную вещь, что женщины не
 
 
  то "гену неверности"* в половом инстинкте у женщин просто нет противовеса: он совсем маленький, рудиментарный, как сосцы у мужчин. А может быть, это и что-то врожденно, филогенетически атрофировавшееся, по обычной причине, неупотреблению. Об этом еще Шопенгауэр писал, что женщина естественно должна заботиться о своем кормильце и защитнике и быть ему верной (высматривая, вероятно, не подвернется ли что-нибудь получше в смысле корма и защиты, то есть социального положения)**. По Шопенгауэру, женщины не склонны к измене, но и к верности тоже (если
  ________________________________________________________
  уничтожаются физически (болезнью "по женски" или... уж не знаю, что и придумать), а уведены -- причем без боя, хотя бы экономически -- племенем-победителем, то в этом последнем начнет свирепствовать патриархат и многоженство, а в первом матриархат, но ненадолго. Реальные же войны меняют численные соотношения в пользу женского пола и у победителей и у побежденных. И кому в следующем поколении больше достанется от феминизма? -- обоим больше. Войны вообще социально превращают человечество в стадо.
  *Говорят, такой был открыт недавно (осталось еще открыть ген верности у мужчин). Женщины страшно обрадовались. А вовсе не огорчились, почему-то, дополнительной работе. Как будто не человека с трудом и мучениями вырабатывает в себе человек, не человеком хочет себя осознавать, а это возможно лишь настолько, насколько он считает себя свободным от генов, инстинктов и прочих атрибутов животной и физической природы. ("And sexual freedom -- what's that?.. It's an 'orreble, 'edeous slavery" -- "А сексуальная свобода? -- что это? Это ужасное, отвратительное рабство", говорил у Олдоса Хаксли кокни-портной ("Antic hay"), тоже прогрессист (интересно с нашим совпало), предпочитавший, видимо, уже не заботиться о семье.)
  Чему обрадовались? Разрешению остаться там, праву не быть христианами (ступить назад к язычеству, куда их тянет, по замечанию многих), вернуться в первобытное состояние, как на острове Моро? Неужели женщина так изнасилована культурой?
  **Деньги, как мы замечали, это тоже денежные знаки, поэтому здесь со стороны женщин не только меркантилизм, но и в гораздо большей степени, чем у мужчин, психологическая зависимость и критерий оценки -- не только мужчины, но и мужчины в том числе (даже если отвлечься от инстинктивной потребности обеспечить детей; Шопенгауэр выделял -- очень грубо, по-моему -- две цели женщин: тряпки для мужчин и деньги для детей).
 
  даже он забыл это добавить)*. Что ж, пещере все, возможно, будет естественно и так, но в культурном обществе потребность в этом "противовесе" возрастает многократно. Без него само существование такого общества немыслимо, все рассыплется в хаос и братоубийство. Я бы сказал, что в культурном обществе индивидуализация становится культом, а половая женская индивидуализация особенно (у мужчин она и так гарантирована). В поддержании этого слабого пассивного женского органа участвует все, что возможно.
  Его охраняют с помощью самых жестоких законов, то есть охраняют возможность беспрепятственного и свободного его развития против всяких насильственных поползновений (а замуж насильно или совсем уж насильно вряд ли когда выдавали; за девушкой всегда оставлялось и признавалось право окончательного отказа); остатки этих законов до сих пор сохранились и даже действуют. Ему приносят жертвы в виде домов терпимости и дуэлей. В случае ненадлежащего ухода за ним мужчин осуждают, а женщин наказывают. Его украшают и делают привлекательным для женщин с помощью тех побрякушек, которые они так любят -- и сватовство и "легкие одежды"**. Его воспевают поэты и романисты -- правда, в этом случае мужчины больше работают сами на себя, но все же и это, пусть косвенным образом, должно побудить женщин хоть немного больше индивидуализировать мужчин. И ключевой пункт здесь, конечно, то, чем женщина может удостоить только одного мужчину -- "сокровище", как это довольно скверно названо в "Господах Головлевых".
  Вы думаете, любовь -- главная тема романов? Нет, готов спорить,--
  ____________________
  *Положительный стимул всегда более устойчив, женщина же сохраняет верность только -- или почти только -- под угрозой страха лишиться чего-то. Исчез страх -- и что осталось? (Мы писали, что знак может быть только положительным стимулом, отсюда видна его роль в брачных представлениях женщин.)
  **Трансформация в части побрякушек сама по себе интересная тема. Легкие одежды и вообще добрачное (вывод в свет, помолвки, смотрины, обручение, приданое, его подготовка и пр. и пр.) -- все это элиминировалось до безопасных размеров, почти до нуля, сравнительно. Власть знака и обязательств, накладываемых им, над мужчиной верно оценена как недостаточная по сравнению с (в том числе и чисто временной) возможностью одуматься, проверив настоящую, вместо этой дурацкой, совместимости. То что дело тут не в изменении материальных обстоятельств жизни, видно из того, что послебрачная знаковость (сама свадьба, крестины и пр.) пострадала намного меньше. Здесь общее в женщине получает подкрепление в индивидуальном мужчины. Получается "сначала съедим ваше, а потом каждый свое".
  Reinheit. Это важнее, это сильнее карябает мужчин*. Встретить в начале романа (а часто и в конце) главную героиню-недевственницу так же трудно, как не красавицу ("прелестную девственницу" не забыли?). Видимо, эстетика и -- как бы сказать? -- интерес не позволяет ни того ни другого**. (Тут еще контраст обращает внимание: положительные героини -- юные и невинные***, все**** второстепенные женские персонажи -- предмет
  ____________________
  *А кстати, какова подоплека у Розановской мысли о необходимости как можно более раннего брака для женщин? -- та же "без меня". Еще одно. Каждый индвидуализирует в некой аналогии с собой и со своей индивидуалистичностью, поэтому индивидуализация человека (женщины) может несколько походить на собственничество.
  **Разве это справедливо? Будто бы только красивые могут чувствовать. Но тут несправедливость та же, что к преданным беспородным собакам. Или, если угодно, такое же совпадение, как материнского инстинкта с личной меркантильностью.
  ***И в то же время в то же время ни одной крошки Доррит во всей русской литературе, даже Кроткая -- не то, даже Нелли ("Униженные и оскорбленные") -- это не Нелли из "Лавки древностей". И ни одной Дейзи Миллер, кстати говоря. То есть "идеал тихого ребенка" в нашей литературе упорно держался именно как идеал. Реализм-с! Да, еще говорят, есть какая-то Скарлет (я не читал), и в общем fast girls --это совсем уж не русская традиция, и не была ею даже в те времена (впрочем, мы их по известным причинам в художественном смысле пропустили), когда победившая наконец (то есть, как мы говорили, ставшая определять конъюнктуру) эмансипация была молодой и веселой и приятной на вид, с юношеским флером романтизма (и даже шелковая уздечка для мужа, как это выразил Маркес в "Ста годах одиночества" (Амаранта-Урсула) не вызывала негодования), и еще не превратилась в нынешнюю неопрятную старуху, просмердевшую торгашеством и абортами.
  Кстати (сноска к сноске) -- в чем тайна (чеховское слово) этого романа Маркеса (да и "Любви в холерные времена"): это чувство возможности таким же образом (как там о нескольких поколениях) описать свою собственную жизнь, та же зачарованность идеей целостности и единственности, как и во всей нашей Игре. Завершенности и конечности (обаяние смерти), как в "Заклинателе дождя" (если там это действительно есть -- я уже не уверен, не помню). Ну а что касается реальных, а не литературных "чечеток", то к ним, конечно, можно иметь вкус, но только в неутомительных, то есть, по-моему, незначительных количествах (попытка приложить "несобственную мерку").
  ****Ведь героиня, или лучше сказать, сам роман должен еще отражать мужской идеал индивидуализации.
 
  насмешек или снисходительного сочувствия*. Это, кстати, и в "Николасе Никльби" и в "Крошке Доррит") Но героиня ушла и унесла с собой главную тему, и писать стало не о чем. Даже Эрве Базен, начиная "Семейную жизнь", не мог не обозначить добрачного целомудрия своей (героя) жены, хотя и отнесся об этом по видимости легкомысленно. И, таким образом, его удивление по поводу того, что женитьбой заканчиваются романтические истории, выглядит недостаточно весомым**. А если герою по сюжету предстоит жениться на чей-то бывшей жене, то героине (как Лоре из "Женщины в белом"), перед тем, как она будет удостоена этой чести, придется пройти процедуру восстановления девственности***.
  Кстати, недавно свежим глазом переводчика я взглянул на "Анну Каренину" и по-новому понял, в чем секрет ее непопулярности: во враждебности женщинам главной идеи романа (вот, у Толстого не получилось сформулировать...) -- требовании индивидуальности (исключительности) в отношениях мужчины и женщины. Или -- то, что в жизни порядочно человека все самое главное бывает только один раз. (И даже ребенок у Карениной, тоже, получается, был только один. Хотя, конечно, детей может быть и много, но в одной семье; ну да дети -- сами по себе индивидуальности, этого не обманешь.)
  Могла ли женщинам понравиться мысль: "Муж либо единственный, либо никакого"? Вронский, захотевший быть вторым мужем, хорошо почувствовал это во время аннинского бунта-эмансипэ (часть 5, гл. 32-33) -- бунта, который Толстой с тем и придумал, чтобы потом наказать. Как говорится, "участь Анны была решена". А то, что воплощение и, так сказать, пропаганда этой мысли была ни к селу ни к городу (или коварно) поручена именно женщине, самой Анне,-- это женщины иначе как подлостью и
  ____________________
  *А соблазненных и покинутых надо как можно скорее и трагичнее устранять -- как Бесприданницу, как Лизу из "Бесов" (надо же было пожалеть Маврикия, а то что Гончаров со своим Медведем). Тут то же самое, как с героическим рогоносцем, спасающем на пожаре ребенка. Кстати, насчет трагического колорита, без шуток. Удивительно, как он (Достоевский) смог дать готический абрис деревянному русскому городу! (ну и русскому роману, конечно; не люблю договаривать, но надо -- не из неуважения к публике). Для этого, может, в самом деле надо писать из-за границы.
  **Он поступил так, как считал нужным начинать Толстой, но не так закончил.
  ***Она там вернулась в прежнюю обстановку, снова кокетливо отдалилась от героя, ну и, как положено, "записочки и тайные свидания у рояля".
 
  называть не должны*. Да тут еще, в пику, образец в общем-то счастливо (пока) закончившейся борьбы Левина за единственность в своем браке (против пары Китти-Вронский и Васеньки: ну-ка, с кем были женщины, с Киттиным папой или с Киттиной мамой? Заговор старых пердунов, во главе с Толстым, против женских прав -- иначе не скажешь). И, в довершение всего, наглое утверждение "Нам можно, а вам нельзя"** в третьей линии Стива-Долли... И покушение на "девичью память" -- санкционирование "ревности к прошлому". Хуже этого разве что попытка Достоевского выбить из женских рук оружие -- ревность к настоящему ("Братья Карамазовы", часть 3, книга 8: "Могу заметить лишь то, что прошлое Грушеньки представлялось Мите уже окончательно прошедшим. Он... решил со всем пламенем своей страсти, что раз Грушенька выговорит ему, что его любит и идет за него, то тотчас же и начнется совсем новая Грушенька, а вместе с нею и совсем новый Дмитрий Федорович...: оба они друг другу простят и начнут свою жизнь уже совсем по-новому". Насмеявшись так над "очень простодушным" Митей (а люди с аналитическими способностями и склонностями -- или те, кого попросту можно назвать умными -- всегда и во всем (и во всех, включая жен) будут испытывать интерес к прошедшему, ибо где еще брать уже готовый (в кулинарном смысле***) материал для анализа?), Достоевский чуть дальше
  ____________________
  *Что значит семейный писатель! То ли дело, опять-таки, Гончаров с "Обрывом"! Или, опять-таки, Джеймс с "Дейзи Миллер" (и раз он попал на перо, то вот еще одна ни к чему не обязывающая цитата, из "Watch and ward": "Jealous as he was of admitting even to himself that she had ever lived till now.." -- о принятой на воспитание сироте, которая потом должна была стать невестой;-- "правильное отношение к женщине"). Вообще между писателями на поле свободы женщин происходит веселая спортивная драка, как у Шукшина: "холостежь против женатых". Есть тут, конечно, и натуральный оттенок заинтересованности в увеличении количества свободных и тем привлекательных в "художественном" отношении женщин (то же, что в чеховском "Мстителе"), но турнирный оттенок все-таки важнее. (По идее, среди писательниц такая драка должна быть еще круче -- но лень думать над примерами. Да я и не в материале. Пускай постарается любительница женских романов.)
  **"Равны, как только оба девственны".
  ***Хочу ответить одной читательнице. Прошлое это, конечно, прошлое, но это не значит, что его надо выбрасывать в мусорный ящик. Тут нет "строгой логики". Даже мусор, в конце концов лучше не выбрасывать, а перерабатывать. Выброшенное прошлое никуда не денется, надо прошлое перерабатывать в настоящее, только это дает власть над ним, потому что всякая власть -- в настоящем. Кроме того, не бросить и убежать, а именно
  ________________________________________________________
  это, уничтожение прошлого, дает возможность не стареть психологически, не чувствовать себя старым и даже меньше выглядеть таковым. Только это, конечно, труднее, чем (знаковое) хранение где-нибудь в ящике (в том же, по сути, мусорном) любовных записок, сухих букетиков и проч.
  Прошлое в признании таковым не нуждается и воспоминаний не боится. А история потому и врет так много (и может быть, только потому), что в прошлом, то есть глядя отсюда, никакого хронологического порядка нет. Справедливости ради добавлю, что когда мы говорим о недостатке памяти у женщин (в чисто компьютерном смысле), то прежде всего это означает недостаток памяти. (Фет высмотрел у Шопенгауэра идею, что и сумасшествие это расстройство памяти. А мне кажется, надо еще указать на нетронутую ближе связь совести и забывчивости.) Ну и, надо честно предупредить (честность тут ничего не стоит, потому что все бывает как бывает и с тем бывает, с кем и бывает), что не только результат превращения прошлого (и будущего) в настоящее -- то есть цельность восприятия собственной жизни -- имеет негативные стороны, но и процесс; -- о чем же иначе писал Пушкин? Чем "травил свой ум" Вельчанинов и что "почти убивало его... временами" (и может быть, не совсем обоснованно) мыслью о своей бесплодности? Но все это, конечно, не затмевает и, может быть, никогда вполне не затмевает высшей радости, наслаждения, которые не захочешь растворять в спирту или окуривать никотином. (Это я все еще отвечаю читательнице.) Верно писал Толстой -- не о спаивании народа или запойном пьянстве, то отдельно -- а о повсеместности "культурного" потребления ("в нашей среде", если не ошибаюсь), о том, что это сбивает верхушки, цвет мысли. Это верно, хотя показывает, может быть, только то, что мысль -- редкоцветущее растение. Один математик сказал: "Да вы что! Я бутылку пива выпью -- два дня работать не могу." Это мне понравилось. А спросили его, конечно, под влиянием "романтического" образа продвинутого ученого, так популярного в кино. Вообще, там, где мозг очевидно для его обладателя используется как инструмент (даже бескорыстно; лучше сказать, музыкальный инструмент, а не слесарный; а у меня еще и метеорологический), редко встретишь небрежное отношение к нему. Выпивохи-математика или философа не существует из-за этого отношения к мозгам, а не только потому, что иначе ничего не вышло бы. Правда, тут надо сделать исключение для домашнего, а лучше народного философа: Григория Сковороду иначе, как с чаркой горилки и представить невозможно. Это образ, конечно. Теперь представьте с чаркой Канта.
  Кстати, возможно я несправедлив к "превратившейся в дертыш" философии (цитата из "Введения к Правилам Игры в бисер"), но меня удивляет такое же отсутствие женщин-философов, как и женщин-
  продолжает: "Трудно представить себе, с чем может ужиться и примириться и что может простить настоящий ревнивец! Ревнивцы-то скорее всех и прощают, и это знают все женщины. Ревнивец чрезвычайно скоро
  ________________________________________________________
  математиков (даже в виде "докторов наук"). Есть ведь женщины-психологи (и психиатры, психоаналитики, психотерапевты -- еще кучка несуществующий профессий). Не смогли еще "ассимилировать"? (Надо же,-- дописываю позднее,-- не успел это написать, как сразу же (и как обычно бывает), типун мне на язык, полезли на меня женщины-философы из радио и телевизора; правда, пока что большей частью со "ста граммами для храбрости": философ-консультант или философ-дизайнер-эколог-психоэнерготерапевт-икакэтакитайскаяштуканазывается.)
  А насчет "культурного потребления" я думаю, что пить водку -- это занятие настолько дикое само по себе (вроде бокса), что пить ее "соблюдая меру" -- значит усугублять дикость тупостью. (Я не говорю о тех случаях, когда именно хочется выпить немного: хочется, не хочется -- это, конечно, все оправдывает.) Хотя нельзя не признать, что "окультуривание" пьянства и драки приносит-таки свои цивилизационные плоды... прежде всего для непьющего меньшинства. Какой %? Не знаю, не считал. Но знаю, что в молодости бывает и так и этак (всем ведь надо пройти период недоразвитости), зато уже после 30 начинается разделение: одни пьют намного меньше, другие пока по-прежнему. А к пятидесяти одни перестают пить совсем, другие начинают пить больше (я не про алкоголиков, конечно,-- там свое; кстати, говорят, что даже среди "алкоголиконикотинцев" есть несколько процентов, у которых не возникает физической зависимости, наркоманской. Но даже поэтов и композиторов, чтоб там ни говорили и о них тоже, и они о себе, есенины, тоже, я не представляю без довольно длительных светлых периодов). Моральная ценность порядочных людей в 50 довольно точно определяется количеством выпиваемого ими.
  А вот, кстати, вспомнил, в самом деле случайно, а не предварительно (такие совпадения, что приходится давать честное слово): 30-тилетний как раз Чехов писал в каком-то письме: "водка противеет с каждым днем". Но я в общем-то о собственном опыте. Меня один пятидесятилетний слесарь (раз уж мы о слесарях) спросил надысь, разливая по второму: "Скажи, Эдуард, почему к старости начинают больше пить". Будь я философ (раз уж мы о философах), я мог бы ответить то же (не подозревая, конечно, об этом), что Сорин, кажется, из "Чайки" на аналогичный вопрос: "Все-таки на жизнь похоже". Но я возразил, что не все начинают. Обидел человека. А может, и соврал. Может, все начинают -- кто может, хоть через силу (я буду стараться). Мне же еще нет 50-ти. И Чехову не было.
 
  (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например, уже доказанную почти измену, уже виденные им самим объятия и поцелуи, если бы, например, он в то же время мог как-нибудь увериться, что это "в последний раз" и что соперник его с этого часа уже исчезнет, уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место, куда уж больше не придет этот страшный соперник". Разумеется, оттого, что Ф. М. лягнул ревнивца, этот ревнивец не превратится в "доверчивого Отелло", и стало быть, ни одна женщина ничего не потеряет, но... Трудно быть и джентльменом и писателем, как заметил Моэм.) А в "Анне" чего только не найдешь*. И "мило" -- это Чехов повторил то, что решали о Левине Китти с мамой. И разговор за варкой варенья, заставляющий не только вспомнить моэмовскую фразу о бесстыдстве женщин (я перевел ее мягче, а у него "They have no shame"**), но и (при входе Левина) подумать, что женщины, наверно, были бы удивлены, как редко мужчины ведут между собой разговор, который не мог бы быть продолжен в присутствии женщин. И мое "бесполезно" (приезд умирающего брата), и даже "сине-зеленые водоросли" (часть 6, глава 6). Только написано плохо, особенно там, где общая, неплотская мысль ("духовное прозрение" Левина -- совсем никуда)***.
  ____________________
  *И вообще, все эти мужские чувства очень стереотипны, явно выдавая инстинктивную подкладку, даже в выдающихся, то есть отдельных произведениях искусства.
  **Недостаток скромности у женщин воспринимается так болезненно (еще раз "Учитель словесности") только потому, что это недостаток индивидуальности в отношениях, то есть диссонирует с главной половой потребностью мужчины. Все кричит об этом.
  ***Вообще, с этой Китти Левин (со всей толстовской программой впереди, вплоть до станции Астапово) натащил на себя такую муку -- объяснять ей, почему он должен быть для нее один, так же, как и она для него. (Говорить о литературном персонаже, как о живом человеке -- какая приятная наивность, не правда ли?) И -- какой рай настал бы, если бы она это поняла. А она не понимает и не поймет, и не должна понимать, потому что у женщин этого нет для мужчин. ("Красивая и тупая, как голубка" -- Гюго написал где-то эти ужасные слова о своей молодой жене.) Она и добра, и хочет, чтобы он успокоился, не мучился, не ревновал,-- она ведь видит, что он мучится. Но что она может сказать, если для нее прошлое -- прошло, и она убеждена, что так должно быть. Он жаждет слов понимания, именно понимания, а не сочувствия, а она подает ему камень: "Да уж простили бы вы меня, Иван Петрович" (как у Куприна в "Ночлеге") -- своей невинностью доводя его до бешенства. Но не всегда она будет просить прощения да уговаривать; тоже потеряет терпение и начнет, пожалуй, покрикивать на его
  Но! Никогда еще, несмотря на многовековые терпеливые старания, человечество не доходило до такой глупости, до такой "потери инстинкта", чтобы, как теперь (впрочем, по большому счету, это затянувшийся с начала 20-го века период), без всяких поддержек и подпорок (вокруг которых чувство к мужу могло бы "обвиваться"), наваливать на этот жалкий отросток женской индивидуализации половину брачной тяжести. Напротив, (как писал об этом Моэм), не сильно давя на индивидуализацию, а с ней и на любовь, выдают девушку за первую подходящую мужскую личность, которой она понравилась -- была бы только эта личность. Так и мужчины иногда начинают понимать с возрастом, что в любой женщине главное то, чтобы она была.Воспитание чувств, ничего больше.
  Мы говорили, что женская честь -- необходимое условие брака. Теперь добавим, что и достаточное. После этого можно говорить о недостатках и ненормальностях брака -- но брака. Добрачное целомудрие -- тот штифтик, к которому сходятся все нити. Сломался он -- и привет.
  ________________________________________________________
  блажь. А потом он начнет замечать, что для нее и в практических делах другие авторитетнее, чем он (и все потому, как ему кажется, что он хочет ее любви и не хочет надувать щеки). Потом несколько случаев вежливости, оказанной другим в ущерб вежливости к нему. Потом мысль (очень легко приходящая, когда нет "необходимого и достаточного условия брака" -- staple брака (зацепка и главная статья)): "Для чего тогда я ей нужен? Зачем я ей был нужен?" А если спросит и услышит про любовь, то подумает "Пропади ты с такой любовью". И наконец: "Почему именно она, в конце концов?" (самое смешное, что это действительно в конец концов) Вот так недостаток избранности, главного элемента любви, разъедает ее, как зубы кариес. (И причина всего этого -- то же "неправильное отношение к женщине", потому что и авторитет чужих и пренебрежение своими -- такое очень часто случается с детьми; и женщина это могла бы понять, во всяком случае, та мама, которая скрыпит зубами оттого, что "А учительница сказала..." (с ударением на слове "учительница"). И нигде, может быть, смысл брака не раскрывается трагичнее, как в иллюзии, в низкой (и приводящей к низостям) мысли о потерянной возможности выбора и другого ребенка тоже.) К 1899 году, когда Толстой хвалил "Душечку", нехватка кальция завела его довольно далеко -- он уже много лет ходил с гнилыми зубами всем напоказ, изо всех сил внушая себе всякие мистические вещи насчет неотвратимости и предопределенности своего брака. В это время для него важнее было, "чтобы она отдавала свое миросозерцание", то есть подчинить ее "миросозерцание". Мы же, когда сказали, что Душечка была безмозглой, но любила по-мужски, выразились может быть удачнее, чем казалось сначала: влюбившись в женщину, вовсе не обязательно перенимать ее мнения.
  Конечно, и сожительство (равно как, впрочем, и приятельство) может быть довольно приятным состоянием, но для мужчин оно все-таки неестественное. Есть, полагаю, у некоторых мужчин особый (в отличие от всеобщей брачной потребности) семейный талант, который и отвечает за те считанные проценты удачных браков, или того, что со стороны*, то есть в оценке завистливого или (и) мечтательного мужского большинства может показаться удачным браком, а на деле, конечно, обыкновенное сожительство с минимальной половой составляющей -- нечто вроде дружеского секса. Прибавим к этим процентам тех, кто живет с женами по тупости, лиц, чаще всего на почве пьянства, психически деградировавших до такой степени, что индивидуальный интерес -- а лучше сказать заинтересованность -- в жене свернулся у них до обычного женского размера, и в семье заинтересованных разве что из побочных соображений (больше всего, втайне, из страха потерять совсем человеческий образ). Прибавим -- их, впрочем, совсем чуть-чуть -- и тех несчастных, у кого, наоборот, индивидуализация жены гиперболизирована до психической зависимости, неважно, проклинает или благословляет он такую страсть (то одно то другое, обыкновенно).
  При всем этом найдется никак не меньше 80% мужей, которые бы с удовольствием разженились -- не переженились, а разженились. И это вполне оптимистическая цифра, учитывая, что по крайней мере 50% так и делают. Для всех них правильнее будет сказать не "сожительство может быть приятным состоянием", а "можно сделать приятным состоянием". По крайней мере попытаться, если "болезнь не запущена". Как это сделать?-- может быть, аутогенной тренировкой, ежедневным повторением: "Она мне не жена... не жена..., это временно... не на всю жизнь..." и т.д., даже если она законнейшая и живете вы уже черт знает сколько**. Хороши ли прогнозы в последнем случая -- не знаю, но лучше бы, повторяю, не запускать болезнь с самого начала знакомства, то есть не дать психологии сожителя перерасти в психологию мужа, психологию "Игр Вакха и Киприды" в психологию "отцов-пустынников и непорочных жен***" (для Пушкина это тоже плохо кончилось). Боюсь, что это процесс не только подспудно-коварный и
  ____________________
  *Есть тут немного и взгляда на себя со стороны.
  **Сам по себе, без серьезной воспитательной работы с женой, этот рецепт вряд ли будет способствовать приятности семейной жизни, и годится разве на то, чтобы, когда придет время, огорчение не превратилось в трагедию, особенно для тех, кто вряд ли способен представить себе эту приятность иначе, как имитацию брака.
  ***То есть дев, кажется. Может создаться впечатление, что "отцы-пустынники" начинаются с возрастом, а не с продолжительностью сожительства, но здесь довольно трудно отличить и отсеять связь последнего с возрастом, с общим развитием и т.д.
 
  автоматический, но и необратимый; если не для психики пострадавшего, то с одной и той же женщиной во всяком случае.
  Тут надо вернуться к самому корню проблемы, к назначению брачной составляющей полового инстинкта мужчины и к роли любви в нем. Цель -- длительное сожительство, с жертвованием всех личных интересов, а при благоприятный условиях -- учитывая интересы воспитания потомства -- предпочтительно пожизненное. (Хотя при неблагоприятный условиях оно и так, скорее всего окажется пожизненным. Природа, как можно видеть, не дает притупиться брачному инстинкту. Боюсь, как бы она по этому поводу, кроме обычной межполовой разницы в продолжительности жизни, не придумала специальную болячку (вроде гемофилии), сокращающую срок жизни мужичкам... Но нет -- это противоречило бы действующей в том же направлении культурной передаче и отодвинуло бы довольно четко определенный срок начала обратного движения, то есть возобновления развития мужского мозга. Это будет, как мы говорили, когда в значительном количестве появится дедушка, который помнит своего дедушку. То есть не когда я, а когда мой маленький сын станет дедушкой. Придется подождать.)
  Физиологическая функция похоти (которую только и признают обычно половым инстинктом), весь ее цикл, начиная от распознавания объекта, может быть завершен за несколько минут -- даже быстрее, чем требуется инстинкту питания. Но даже с едой, с формированием пищевых потребностей и вкусовых предпочтений все не так просто и не сводится к чавканию. Тем не менее, некий физиологический цикл размножения (для мужчин, конечно) завершен, вместе с потерей влечения и и без того не слишком сильного интереса к собственно объекту. Недавно в "Натуре" была статейка, объясняющая, почему "он сразу засыпает" и почему так и не удалось найти мужского ферромона: потому что такого просто нет и не может быть*. Это прекрасно. Это если не свобода, то твердое ее обещание. Свобода как осознанное отсутствие необходимости. То есть мужское влечение к женщине это вещь в себе и лично от женщины не зависит, тот же вывод, к которому мы пришли психологически. Надо сказать, приятно, когда такие вещи совпадают -- некоторым, видимо, настолько приятно, что им невозможно удержаться от "материальных доказательств того света", вроде "Большого взрыва" или "наука подтверждает" кошерную пищу.
  _____________________
  *Кроме довольно неприятных общих запахов, у каждой женщины есть свой, большей частью привнесенный (даже профессией) запах, который, помимо того, что он может быть приятным (духи вообще-то рассчитаны на это), как и все запахи, обладает огромной ассоциативной силой. А поскольку эти ассоциации связаны с женщиной, то в этом все-таки есть что-то ферромоническое. Хоть и не Венера, как грится...
 
 
  Вообще же, очевидная репродуктивная физиология, такая грубая, простая и понятная вещь, как производительность в смысле детей отвечает за большее и играет намного большую и первоначальную роль в расхождении психологических и интеллектуальный способностей м и ж, чем всякие влияния гормонов-нейромедиаторов на кору головного мозга, о чем тоже недавно писали в "Американском сайентисте". Но с гормонами можно интересно побаловаться, а тут шиш.
  Половая же функция любви совсем иная и для мужчин по сравнению с женщинами она важнее едва ли не в той же пропорции, что полчаса и девять месяцев. Цикл любви не должен завершаться даже с потерей способности к размножению, придавая (и до потери) сожительству характерные брачные оттенки, кажущиеся мужчинам -- и должные казаться -- привлекательными и внелогично естественными, они же привлекательные и для женщин, но не сами по себе, а как доведенные до абсолюта гарантии безопасности, благополучия и прочих пассивных радостей, описанных Моэмом. Ну и дети, конечно. (Природа, действуя через инстинкты, никому не указывает своих целей; это универсальный закон, заставляющий существовать все существующее, поэтому и женщины включают детей в этот ряд вещей, не имеющих прямого отношения к браку.)
  Цикл этот (что неудивительно, поскольку речь идет о врожденном инстинкте) может начаться и раньше, чем цикл похоти (похотливый, похотский, плотский) -- как у бедного Товии ("нет, Товий торг ведет иной"), но в полную силу, как мы замечали, вступает уже после его инициации, что вполне соответствует главной его задаче (хотя нельзя назвать второстепенной столь же культурно-базисную охранительную функцию, исполняя которую "инстинкт пола запрещает нам оспаривать девственницу"). Во всяком случае, чувство это, от того, что можно назвать влюбленностью, проходит несколько длительных этапов и, в соответствии со своим главным целевым фактором, временем, укрепляется. Поэтому в наше время и "в условиях нашей жизни" всякий мужик, желая себе добра, должен не зевать, не расслабляться и не попадать во временную ловушку инстинкта, а всячески угнетать, постоянно сбивать брак на сожительство*.
  ____________________
  *Именно фактор времени вполне логически объясняет то, чего не могли понять Аня с Доллей: у мужчин совсем разное (не обязательно плохое в одном случае) отношение к женщине, которую он берет на время и к той, что бессрочно (не навсегда, а именно бессрочно). Последнее, к сожалению, не требует предварительных решений и условий (когда обнаруживаются и решения и условия, мужчина заслуженно бывает разочарован), а происходит просто по факту продолжающихся отношений, каковы бы они ни были
 
 
  Так отчего мужички запутались? Ну, это как раз не странно. Скорее приходится удивляться тонкости настроек инстинкта, которые так долго позволяли регулировать "чрезвычайно утонченноые или усложненные" (Паркинсон) отношения между полами. Конечно, за всем этим стоял мощнейший инстинкт, для того, чтобы сломать который потребовалось "100000000 голов" и который невозможно было сломать (а мы говорили, что они как раз и были средством) без того, чтобы вместе с ним не нарушить (и это была цель) и естественный закон развития мыслящей материи -- часть всеобщего закона развития.
  Развитие это к концу 19-го века довело до такой утонченности и накопило столько разнообразных ответов без вопросов, что наконец и вопросы стали угрожать -- угрожать этой напрягшейся от тяжести нити, которая связывает две части полового инстинкта, точнее, мужского полового инстинкта: ибо, повторю, женский вопрос никогда не был вопросом женщин, это мужская проблема и мужская попытка повесить на женщину часть вышеупомянутой тяжести.
  Появился вопрос "почему муж хочет быть возле жены один". Розанов с насмешкой говорил, что муж не знает уже ответа на него, но не дал ответа и сам. А ведь не "почему", особенно философу, всегда и можно и должно ответить, какая бы мизерность под ним не лежала. Так почему? Потому что единственность, избирательность и индивидуализация -- это нормальный закон развития, главный закон развития, это "различение", которое Брюннер ставил в основу "процесса образования понятий". Причем развитие можно понимать и как усложнение и как упрощение (по-нашему увеличение или уменьшение числа действующий понятий), но без различения никуда. Важно только что мы различаем и когда и как это происходит, а этим занимается Игра.
  ________________________________________________________
  (решение расстаться -- это опять же что-то дополнительное); хотя речь идет не только о сожительстве, право считать женщину, с которой живешь, женой -- это естественное право (не требующее, как часто думают женщины, дополнительных подтверждений, "testimonials", если я не ошибся в выражении папы Доррита), и даже юридическое право, распространяющиеся на многие вещи, хотя во многих случаях (как и здесь) вводящее в заблуждение по принципу Silas Marner. В некотором роде, право без обеспечения, даже если говорить о придании супружеских прав длятельному сожительству. (Со своей стороны, в симметричных обстоятельствах, женщине "верховенства права" мало, ей нужна и "сила закона", и если мужчина почему-то забудет... но не будем продолжать.)
 
 
  Обратная сторона закона -- деградация и разрушение, некоторые говорят -- такой же естественный закон. Возможно. Не бывает односторонних "если". Но для здоровья полезнее придерживаться первого закона, даже (а может быть и в особенности) в те времена, когда мейнстримом его не назовешь. К тому же, в такие времена это особенно весело: тут как бы два удовольствия сразу, и созидательное и разрушительное тоже.
  Кстати. Сейчас только, под конец, заметил (случайно и с некоторой завистью представив себе некоего "гордого, правильного и твердого" мужчины в известных обстоятельствах (то есть и презрительного)) -- заметил о своем сочинении такое, что многим -- и традиционно -- могло бы показаться странным, а для него так естественно, что странно, что заметил, что, вернее, посмотрел с этой точки зрения, а именно с моральной. Ничего, кажется, морального, ни одобрения, ни осуждения, ни даже фразеологии мне не понадобилось. А вышло-то все равно на то же. (И оказалось, кстати, что "научная" и "реалистическая", то есть свободная от морализаторства точка зрения, действительно, вопреки предрассудкам Шопенгауэра, не означает сведения человека на уровень насекомого.) Получается, по этому признаку я могу причислить себя к настоящим новым людям, которых, по мнению Раскольникова, "они (ненастоящие) в то же время весьма часто не замечают и даже презирают, как отсталых и унизительно думающих людей".
  Раньше связь между частями инстинкта поддерживалась знаком -- а между частями понятия мы до сих пор его используем, по упрощенной схеме (то есть упрощая понятие до бисера). Но развитие мозга или сознания (по общей, детализированной схеме) сделало очевидной недостаточность знака. Развитие идет от центра, включающего в себя знак (поэтому зависимость от знака -- точный признак неразвитости, не говоря уж о способности к развитию), а полюса -- точки соприкосновения, вернее, максимального приближения к центру. Произошло отделение, как плоть созревающего персика* отделяется от косточки. Знак отошел к своей области, женщина осталась при нем, придающим, напомним, свойство разумности даже неразумным понятиям (многие, наверно, согласятся, что это неплохая характеристика и самих женщин, Lord bless them). Класс мужчин с наиболее развитым сознанием почувствовал отчужденность от женского пола и,
 
 
 
  ____________________
  Накапливая массу, как сознание накапливает массу понятий "П" и "З", отрывая эти области от "Р". Можно подобрать аналогию и получше, с иллюстрацией возможности коллапса.
 
  довольно неуютно, потерю уверенности в том, что знак дает знание*. Качественных же законов -- а знак, из Кондильяка, отличает одно количество от другого -- законов, в частности, связывающий половой инстинкт в целое и взаимозависимое, до открытия Правил Игры в бисер, принципиально ограничивающих область знака, никто, естественно, не знал**.
  ____________________
  *Вторичное в этой области; о вторичности понимания в науке давно стоит вопль; когда-нибудь как следует сообразят о вторичности понимания и в противоположно науке направленной философии.
  **Комментарии к книге Кондильяка автор дал в форме дополнения или обзорного очерка ко вступительной части, "Введению". Нам кажется полезным дать несколько небольших отрывков из него, относящихся к пониманию роли знака в Игре.
  "Как нетрудно догадаться, первоначально "Введение в Игру" должно было состоять только из одной части. Но спустя полгода после окончания работы над ним мне показалось полезным дополнить его. Именно через этот срок я вновь и более внимательно прочел некоторые части сочинения Этьенна Бонно де Кондильяка "Опыт о происхождении человеческих знаний" и пожалел, что так мало использовал его.
  Впрочем, в некотором отношении это было бы и неудобно. Приведу хотя бы два соображения. Мое "Введение", как и любое ему подобное, имело целью дать общую обрисовку предмета сочинения. Это потребовало выделения лишь нескольких линий из числа глав-ных, и, сверх того, уже отчасти вынужденной пунктирности этих линий, с приглашением читателя восстановить их непрерывность; Кондильяк же, как видно, стремился достичь полноты (в дальнейшем для сокращения объема текста имя Кондильяка будет обозначено буквой К.). Помимо стилистических затруднений, обширное цитирова-ние осложнилось бы и следующим обстоятельством: в той же степени, как различаются темы данных сочинений и способы мышления их авто-ров (порою кажется, что это одно и то же), -- в той же мере раз-личается и порядок изложения, принятый ими. Поэтому для мысли одного автора в сочинении другого просто не находится места. В цитате, которой хочется подкрепить свое настоящее рассуждение, обнаруживаются прямые связи как с тем, о чем уже говорил некото-рое время назад, так и с тем, о чем еще только намерен говорить. Разумеется, такое цитирование, с помощью двусторонних ссылок, способно не только запутать читателя, но и ввести во искушение самого автора. Расчленение же высказываний было бы не только бес-церемонным, но и означало бы потерю их ценности, наипаче для того сочинения, смыслом коего является единство, а темой -- всеобщая связь.
 
  ________________________________________________________
  Полагаю, сказанного довольно, чтобы оценить преимущества такого дополнения, в котором, опираясь на поразительную иногда близость чьих-то сужений, можно подытожить свою работу, уяснить ее выводы и еще раз поверить их справедливость. Не сомневаюсь, что читатель в состоянии сделать это самостоятельно, однако отсыл-ка его к этому произведению К. была бы не вполне добросовестной: на русском языке "Опыт..." был впервые -- и, вероятно, единствен-ный раз -- опубликован в 1980 г. (год рождения его -- 1746) и, думаю, большую часть его 70-тысячного тиража постигла или еще постигнет та же участь, которая ожидала и мой экземпляр: отправиться в ма-кулатуру ни разу не раскрытым. (Поскольку далее для этого вряд ли найдется место, я позволю себе высказать удивление по поводу того, что именно первое произведение К. оставалось непереведенным, тогда как другие уже были известны русской публике. Я думаю, что у лю-бого философа самое главное бывает выражено именно в первом сочи-нении. Все остальное -- только разработка, детализация. Вероятно, талант мыслителя созревает позже, а мастерство изложения (в той степени, как оно требуется) раньше, чем у писателя художест-венной литературы, и, таким образом, пик умственной деятельности приходится на довольно узкий возрастной промежуток -- как раз на пору первого законченного сочинения (обычно, к счастью, и первой публикации). Если мое наблюдение верно, то оно неплохое жизненное подтверждение предложенной мною схемы понятийного мышления.)
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Должен признаться, я с некоторой нерешительностью приступаю ко 2-ой части. Попытки договаривания вообще редко удаются: "Фауст", "Мертвые души", "Исповедь" Руссо, "Деяния апостолов"... Но и подходя с самой скромной меркой к задаче предполагаемого дополнения, следует спросить, существует ли какая-нибудь польза (помимо названной служебной) в чтении одних философов другими? Сам К. отвечает утвердительно: "не бесполезно ли ... читать философов? Но кто смог бы льстить себя надеждой преуспеть больше, чем столько гениев, вызвавших восхищение своего века (то есть речь идет о чтении философов именно философами, -- Здесь и далее скобки мои), не изучив их хотя бы для того, чтобы извлечь пользу из познания их ошибок? Для всякого, кто сам хочет преуспеть в отыскании истины, важно узнать промахи тех, кто полагал, будто открыл путь к ней... Опыт философа, так же, как и опыт кормчего, состоит в знании подводных камней, на которые натолкнулись другие; а без этого зна-ния никакой компас не может указать ему дорогу. Раскрытия заблуж-дений философов недостаточно, если не проникнуть в их причины".
  Коротко говоря, К. советует читать философов, чтобы избегать их
  ________________________________________________________
  ошибок. Но это трудно представить. Если речь идет о философах, которых мы в этом качестве ставим достаточно высоко, чтобы нахо-дить связь между их работой и своей, то либо мы их ошибки ("про-махи и подводные камни") разделяем и, следовательно, не избегаем, либо признаем их ошибками, но не раньше, чем уже избегнем. Это согласуется со сказанным о "непередаваемости мудрости", о том, что философии нельзя научить (кстати, в нашей схеме понятия по этому признаку выделяются весьма отчетливо), и о том, что вся фи-лософия -- не более того, что может сделать один человек. Конечно, я говорю именно о философии, этом чрезвычайно тонком налете само-стоятельного мышления на и без того нешироком слое философоведения. В "примерах", относящихся к последнему разряду, рассуждение о чьих-то ошибках -- совершенно необоснованная претензия из числа самых неприятных и опасных. В отличие от науки, любая философия, раз возникнув, и все они сразу находятся в обороте, и так будет, пока обращаются различные типы людей, о которых философия и рассказывает. Стало быть, в философии вообще нет ошибок, нет объективного критерия ошибочности и за него-то выдается отсут-ствие и неспособность субъективной оценки философии как таковой, для которой, в свою очередь требуется "объективность духа". (Здесь, как и в искусстве, мы наблюдаем взаимное отражение объек-тивного и субъективного). Получается, что только очень немногие имеют право говорить о чужих ошибках, соблазняя этим философоведение, которое, не создавая своего, вправе говорить только об ошибках одних философов по мнению других философов. Это столь же очевидно, как и то, что подобный порядок восторжествует еще очень нескоро, и не только в рассматриваемой сфере.
  Выходит, надежнее всего избегать ошибок по неведению о самой возможности их существования, а лучший способ о них не узнать -- это как раз не читать философов. Значит, чтение нужно для того только, чтобы, как я уже говорил, не забыть упо-мянуть о том-то и о том-то, о чем ты сам и не подумал бы разъяс-нять ввиду очевидности этого для тебя (да и просто затем, что всего не упомнишь). То есть чтение философов помогает переходить от общих решений к частным (а не наоборот, -- эту дорогу проходят только самостоятельно). Ну и, конечно, все это прибавляет убедительности, особенно если, как в данном случае, совпадению мыс-лей сопутствует случайность обстоятельств его нахождения.
  Почему я не сразу в должной мере оценил достоинства рассуж-дений К. и само направление их? Признаюсь, прочтя в начале "Опыта" фразу: "Идеи связываются со знаками и, как я докажу, только благодаря этому они связываются между собой", я не только решил, что с таким подходом у автора в достижении выбранной им цели ничего путного получиться не может (в результате так оно и вышло), но и слишком поспешно причислил
  ________________________________________________________
  его к числу тех, чей спо-соб мышления не позволяет им остановить внимание на интересующем меня предмете (вроде того, как животные безразличны к изображению на фотографии или экране телевизора).
  Мне показалось, что причина (или следствие) этого -- завышен-ная оценка роли знака, которую я и усмотрел в приведенной фразе. Но здесь мы имеем дело скорее с завышенной оценкой реальности "идей", с перекосом в сторону объективности (то есть в сторону "метафизики первого рода", по выражению самого К.) и с нарушением столь дорогого для нас принципа центризма.
  Мы, когда говорим о "связи идей между собой", отдаем себе отчет, что эта связь -- уже прерогатива "Игры" и при этом условии данная К. оценка важности знака уже не кажется чрезмерной. Ведь "Игра ведется знаками, и только благодаря знакам идеи (по-нашему понятия) связываются между собой"... добавлю: в нашей Игре (как и в данном сочинении). Чтобы знать нечто о части, надо знать, чего мы не знаем о целом. Законы сознания только наполовину есть собственно законы, подлежащие открытию и изучению как объективные. Этим и занимается наша Игра, чей односторонний детерминизм и позво-лил мне в самых первых строках "Правил" говорить о ней, как о явлении.
  К. так и не смог, несмотря на некоторые свои заявления, пре-одолеть психологический барьер, перед которым остановился и ге-рой романа Гессе; не исключено, что именно это на подсознательном уровне помешало ему сделать последний, хотя непростой также ин-теллектуально, шаг к представлению о бисере. Кто знает, может быть Игра началась бы еще два с половиной века назад, если бы в тогдашнем человечестве идея устроить такую игру могла придать жизненность и потенциал развития ее правилам. И может быть, именно в ту эпоху -- ни до, ни после -- человечество было ближе и способнее всего к открытию этих правил.
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Впрочем, есть ли у нас основания соотносить с бисером то, что К. говорил об идеях? Где доказательства, что его "компас" указы-вал на "общий знаменатель"?
  Первоначально сочинение К. вышло с подзаголовком "Сочинение, в котором все, что касается рассудка, сводится к одному -- единствен-ному принципу", и с ним оно многократно переиздавалось еще при жизни автора. И лишь через 30 лет, готовя свое, вышедшее посмертно, полное собрание сочинений, К. снял подзаголовок, -- может быть, признал задачу невыполненной?
  ________________________________________________________
  существует и прямое указание: "Можно ясно видеть, как здравый смысл, ум, разум и их противоположности проис-ходят одинаково из одного и того же начала, коим является связь идей друг с другом, и что, выясняя, к чему эта связь восходит, можно видеть, что она порождена применением знаков. Таков принцип". В последней фразе после слов "применением знаков" сначало было: "и что, стало быть, развитие человеческого ума полностью зависит от того, с каким искусством мы пользуемся языком. Этот принцип прост и проливает яркий свет на данный вопрос: никто до меня, насколько мне известно, не знал этого", но вместе с подзаголовком К. снял и это совершенно логичное продолжение -- опять признание, что к этому принципу все не сводится?
  Но какой смелый, широкий был размах! "Нужно доискаться про-исхождения наших идей, выяснить, как они образуются, следовать за ними до границ, предначертанных им природой, установить этим пу-тем объем и пределы наших знаний и возродить весь человеческий рассудок". После чего и следует фраза: "Я, кажется мне, нашел..."
  Все эти фантастические, грандиозные надежды и амбиции К. по сути дела связывает с полным определением понятия "идея". Но стран-но: он сам как будто не видит этого. Казалось бы, первым делом следовало уяснить требования, удовлетворяя которым "идея" могла бы послужить во исполнение великого принципа, -- а заодно уж неплохо бы сделать то же самое и с другими его составляющими, "знаком" и "связью". Конечно, это придает всему заметный оттенок условности, столь ценимый в Игре, но которого и без того не избежать в некоторых человеческих занятиях -- само-собою, и в метафизике. А уж по отноше-нию к "идее", -- и это был бы единственный в книге и все решивший пример,-- идее, как подлежащему в формуле Принципа, следовало в первую очередь сделать то, что К. призывал сделать с другими по-нятиями: воссоздать их, отрешившись от всего, с чем привычна и ходячие представления связывают соответствующие слова.
  (сноска: "Мнение о том, что можно брать слова в общеупотребительном смысле, есть избитое и общепринятое мнение (то, что слова обычно употребляются в обычном смысле -- это понятно, но мнение такое, на мой взгляд, трудно назвать избитым). Действительно, сна-чала кажется, что для понимания друг друга нет другого средства, как говорить так же, как другие (как уже мы говорили, начинать следует с общепринятого). Тем не менее, я считаю, что нужно придерживать-ся иного образа действий... Мне казалось, что для того, чтобы сделать язык точным, его нужно преобразовать, не принимая во внима-ние обычное словоупотребление... Обычное употребление единообраз-но и постоянно для названий простых идей и для названий многих по-нятий, привычных для большинства людей; в этих случаях в них ни-чего не надо менять; но когда
  ________________________________________________________
  речь идет о сложных идеях, в особен-ности относящихся к метафизике и этике, то нет ничего более про-извольного и часто даже зависящего от прихоти, чем нежелание ме-нять словоупотребление". Получается, К. не захотел помешать "произвольному и прихотливому" толкованию своей метафизики. Или, может быть, счел слишком "простыми и привычными" составляющие своего принципа; но стоило ли тогда писать целую книгу в объясне-ние его?
  Скажу более: если не сделать этого сразу после заявления принципа, то потом уже будет поздно, -- останется лишь уверять, что первичное может определяться через вторичное и т. п.
  Поставьте рядом с "идеей" любое слово с известным качеством, и это слово подомнет "идею". Все методические измышления здесь ничтожны. Сбывается эффект "сестры его дворецкого", то есть отве-чая на вопрос "какой он?", мы будем узнавать о дворецком, о сестре и т. д., но собственно о "нем" мы ничего не узнаем, да и задать вопрос "кто он?" будет все труднее и труднее. И если этот вопрос все таки будет задан, или будет дан ответ на него, то прозвучит он так же, а может быть и более неожиданно, как если бы не было дол-гих предварительных рассказов о дворецком и его сестре.
  Мне кажется, читая К., есть основания ожидать такого опреде-ления, которое, под видом вывода, поломало бы принятую систему вялых, разбросанных обоснований. И вот, ближе к середине книги такое определение появляется, -- но какое?
  "Синонимические слова "мысль", "действие души", "восприятие", "ощущение", "сознание", "идея", "понятие" столь широко употребля-ются в метафизике, что важно отметить различия между ними. Я назы-ваю мыслью все, что испытывает душа как в силу впечатлений, полу-чаемых извне, так и вследствие того, что она сама размышляет; действие души -- это мысль, поскольку ей свойственно производить некоторые изменения в душе и посредством этого просвещать и руко-водить ею; восприятие -- впечатление, рождающееся в нас при наличии предметов; ощущение -- это то же самое впечатление, поскольку оно приходит через органы чувств; сознание -- знание, получаемое о на-ших ощущениях, восприятиях и т. п.; идея -- знание, получаемое о них как об образах; понятие -- всякая идея, являющаяся нашим соб-ственным произведением; вот в каком значении я употребляю эти слова. Можно без разбора принимать одно за другое, поскольку тре-буется только основная идея (!), которую они обозначают. Простые идеи можно одинаково называть восприятиями или идеями; но не сле-дует называть их понятиями, та как они не произведения ума... Понятия можно в свою очередь рассматривать как образы; так что им можно дать название идей, но ни в коем случае не восприятий. Пришлось бы тогда считать, что они не наше произведение... Одним словом, так как мы осознаем впечатления, которые имеются в нашей
  ________________________________________________________
  душе, только как нечто простое и неделимое, название "восприятие" должно быть дано простым идеям или по крайней мере идеям, которые мы рассматриваем как таковые сравнительно с более сложными поня-тиями".
  Здесь "идея" теряет сам статус "его" и нанимается в "дворец-кие" к "впечатлению", и даже не прямо, а по рекомендации "вос-приятия", и, таким образом, поступает в штат на равных правах с "мыслью", "понятием", "действием души" и, в сущности, любым сло-вом. Могут возразить, что это как раз согласуется с принципом, с той важностью, которая в нем придается знаку (в частности, слову), но дело в том, что эту важность, в отличие от нашей Игры, знак приобретает в результате отделения его от идеи.
  К фактической ошибке принципа К. добавляет еще странное убеж-дение, что в физике и в метафизике должен применяться один и тот же метод. Сейчас нам нет необходимости останавливаться на сущно-сти этого метода и на том представлении, которое было о нем у К. Вспомним только, что наука -- отражение объективного в субъектив-ном, а метафизика, -- так, как ее задачи формулировал сам К., -- отражение субъективного в объективном (почему, мимоходом говоря, мы и относим Игру к той же области сознания, что и искусство). Подобную попытку "обратиться к иным источникам" делал, если помни-те, Брунер.
  А тут еще сложности с необходимостью "провести других тем же путем, по которому прошел сам", для полноты и достоверности чего надо "забыть, что знаешь то, что знаешь"... (сноска: Так Л. Н. Толстой называл попытку поднять брунеровскую "завесу над допонятийной памятью".)
  Одним словом, чи-тателю, который заинтересуется этим произведением К., я посоветовал бы читать его с конца, как приличные люди читают газеты и журналы.
  В самом деле, откроем "Содержание" и станем читать названия глав снизу вверх. О чем начинает думать писатель, задавшись целью сообщить некую новую истину? -- правильно, "О порядке, которому нуж-но следовать в изложении истины" (последняя глава). Делиться ли с читателями этими своими размышлениями -- его, писателя, дело; мы с К. не считаем это лишним. Нужно указать читателю, куда и как ему двигаться, чтобы найти истину, -- глава 2-я от конца: "О порядке, которому нужно следовать в поисках истины". И так далее. "О способе определения идей или их названий" (вот тут бы и дать определение идеи), "О первой причине наших заблуждений и об источнике истины" (не странно ли начинать писать главу с таким названием за 20 стр. До конца книги?). Потом (т. е. по-нашему) следуют главы, в которых рассматриваются разные стороны "первой причины": "О словах", "О значении слов", "О письменности" и пр. После этого, подобно опытному лектору, следует дать отдохнуть вниманию слушате-лей, а заодно придать лекции больше блеска и привлекательности.
  ________________________________________________________
  Оживление в зале вызывают главы: "О происхождении поэзии", "О происхождении басни, притчи и загадки", "О музыке", "Об успехах, кото-рых искусство жеста достигло у древних", "Сравнение певучей декла-мации с простой декламацией", "Об интонации в греческом и латинском языках и попутно о декламации древних" и проч. После отдыха насту-пает серьез. "Об абстракциях" говорится целых два раздела. Затем глава "О действии, при помощи которого мы устанавливаем знаки для наших идей" (кажется, немного не на месте; надо бы перенести в начало). Потом "О простых и сложных идеях", и далее 60 страниц всяких подробностей в главах "Утверждение. Отрицание. Суждение. Рассуж-дение. Понимание. Рассудок", "О размышлении", "О действиях раз-личения, абстрагирования, сравнения, сочетания и расчленения на-ших идей", "О разуме, об уме и различных видах разума и ума"...
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Итак, "идеи связываются со знаками, и только поэтому они свя-зываются между собой". Вопроса об определении "идеи" уже не возни-кает. Можно лишь сказать, что "идея" К. обладает важными задатками "психического атома" или "понятия" (в нашей терминологии), или "бисера" (в том случае, когда понятие становится предметом Игры; напомню, что предмет Игры -- "все", он же и понятие).
  Вопросам об определении "знака" мешает полный консенсус -- во всем, по крайней мере, что не касается "принципа", то есть умо-зрительных комбинаций.
  Стало быть, главные вопросы будут о "связи". А если учесть, что "связь порождена применением знаков", то уже и здесь можно уверенно сказать, что это сам знак сформулировал для себя принцип.
  К. выводит знак за рамки идеи и это с одной стороны облегча-ет психологически его агрессию против знака, но с другой стороны означает признание за ним равного статуса с идеей, что само по себе очень плохо согласуется с желанием доказать изначальную под-чиненность, вторичность знака. В самом деле, если вторичность не означает того, что одно является частью или частным случаем дру-гого, то что она означает? Тем же обусловлен и комический харак-тер, приданный "основному вопросу философии".
  Как только К. обособил знак, роль связующего идей была ему обеспечена -- ибо чем же еще ему было заняться? И все разговоры об условности, подчиненности, "придуманности" знака стали бездоказательными. Теперь уже знак придумывал идеи.
  Между тем, К. все время возвращается к этому очень важному для него пункту. Ведь если знак лишен произвольности, то с ним просто ничего не сделаешь, и указанный принцип, даже великолепный во всех отношениях,
  ________________________________________________________
  окажется совершенно непригодным для "возрож-дения всего человеческого рассудка".
  Чтобы сама система подтверждала первичность идеи над знаком, нужно, чтобы в ней знак был частью идеи, и знак был частным слу-чаем идеи (т. е. был вторичным и количественно и качественно). Это сделано в Игре: знак -- часть понятия, и знак -- одно из понятий. Не "идеи связываются друг с другом через знак", а "знак связывает части идей", -- вот какого хода не выдумал К.; правда, для этого как минимум необходимо представление о такой двусоставности -- и обязательно предварительное. У нас знак не определяет связь, а определяется ею. Он лишен свободы "неразделимым сочетанием" каж-дого (!) понятия. Тогда же, когда во исполнение принципа "исклю-чительности и непосредственности", знак сам является понятием, которые как бисер могут быть частными и общими, тогда он лиша-ется возможности что-либо связывать, будучи помещен среди тех понятий, в отношении которых даже Игра отказывается положительно говорить о связи.
  Может показаться, впрочем, что говоря "знак связывает части понятий" мы поднимаем знак на такую же высоту, что и К. Но эта фраза -- только очень грубая модель. С тем же успехом мы можем сказать, что знак разделяет понятия. В роли знака не больше исклю-чительности, чем в роли любого из физических чувств, с помощью которых мы приобретаем понятия и, кстати, пользуемся знаком. Про-сто в некоторой части понятий знак -- это именно то, что заставляет предположить их двусоставность. К тому же, вряд ли во всех случа-ях следует стремиться к абсолютной точности выражений. Фраза: "введение состояло из одной части" -- логически абсурдна, -- ну и что? Речь всегда идет только о большей или меньшей неточности, поэтому дословный анализ нужно предполагать только изредка. Вот и теперь я прошу читателя быть особенно внимательным и пони-мать все как можно точнее.
  Когда я говорю о связи понятий и о том, что понятия могут быть частными и общими, то я ни в коем случае не имею в виду, что общие понятия включают в себя частные или что связь частных поня-тий создает общие (мы говорили: "связь частного с общим, но не частного в общем"). Это как раз и подвело К., который представлял себе, что арифметическое сложение и деление идей может придать этим идеям математическую точность. На самом деле этого можно было добиться, применив к математике принцип зеркальности. Мы уже говорили, что в Игре мы вводим качественное и только качественное различение понятий, и в этом смысле Игра -- это антиматематика или, если угодно, со-матиматика. Любые числа различаются только коли-чественно. У нас, напомню, качество и количество, как и в матема-тике, не переходят друг в друга, а соединяются только в предмете Игры (потому и связать знак можно было только здесь). Это -- всё, и это -- понятие (а также сознание и любое слово, "обессмысливания
  ________________________________________________________
  которого мы не побоимся в качестве аналога слова "всё"). То и другое, как ноль и бесконечность, слито в недоступности для нас: "предмет Игры шире Игры", "всем не поиграешь"."Все" и "понятие" становятся пригодными для Игры тогда, когда мы объявляем, что "всё" -- результат последнего количественного соединения и качест-венного разделения, а "понятие" -- результат последнего коли-чественного разделения и качественного соединения (формула "нераз-делимого сочетания"). Вспомним: "Понятие состоит -- и этим словом начинается Игра -- ... "
  Теперь все это уже бисер -- "часть предмета Игры, выделяемая с помощью понятия в виде знака". Бисер -- это для Игры "всё". Если Игра на самом деле такова, как мы ее себе представляем, если она последняя, окончательная попытка достичь границы познания, если она "модель первая и последняя, модель настолько, насколько модель само сознание", то бисер -- единственное соединение качества и количества. В универсальности его -- универсальность системы.
  Для ясности приведу биологическую аналогию (и прошу учесть, что она пришла мне на мысль только сейчас: см. по этому поводу рассуждения о том, что "общий взгляд -- самый частный взгляд", а в виде ответвления обратите внимание, что и в этом действитель-но, внесловесно, частное не соединяется в общее).
  По современным представлениям, любые клетки организма (кроме половых), при всем их различии, имеют совершенно один и тот же генетический код, так что из ядра любой клетки может получиться полная генетическая копия всего организма... Нетрудно догадаться, к чему я клонирую: организм -- "все", клетка -- "понятие", количест-венное соотношение между ними так же непредставимо, как ноль или бесконечность, качественно же код организма и код клетки -- иден-тичны. Понятие -- самое мелкое количественно и самое крупное ка-чественно, "все" или сознание -- наоборот. Хромосомный набор опре-деляет жизнь организма, это -- детерминизм Игры. Но само возникновение этого набора (слияние половых клеток -- вот уж в самом деле неразделимое сочетание), создание бисера, создание Игры -- индетерминистично ("детерминизм Игры односторонне направлен", "в Игру можно было попасть только случайно").
  Это похоже на сотворение нового гомункула. Мы, только мы, вводя качественное различение, будем определять, из каких клеток, из каких органов с какими их функциями он будет состоять. Мы сде-лаем его таким, каким он нужен. Бог создавал мир, играя в бисер. Пройдет какое-то время, и определение Бога как Главного игрока в бисер станет таким же общепонятным и естественным, как образ Саваофа, сидящего на облачке.
  Это очередное "неожиданное подтверждение" дает, мне кажется, возможность судить, насколько Игра соответствует "всему", насколь-ко точна
  ________________________________________________________
  модель, насколько жизнеспособен "гомункул", насколько законы создания игры -- законы создания вообще, а законы ее раз-вития -- законы развития вообще, и насколько, следовательно, уни-версальны ее правила.
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Ну ладно, о генетике К. имел право не знать. Но вот что каса-ется математики.
  Наша Игра признает только один критерий -- качественный. Если самое большое и самое малое количественно соединяются у нас в одном и том же качестве, то мы вполне можем сказать, что все опе-рации анализа-синтеза проводятся по правилам Игры внутри одного количества. Как его назвать поэтому -- все равно: ноль, бесконеч-ность, а может быть, единица. Совершенно то же самое, только наобо-рот, делает математика. Внутри какого же качества оперирует она? Несколько цитат из К. "Но как получается, что арифметики имеют столь точные идеи? Дело в том, что, зная, как эти идеи порождают-ся, они всегда в состоянии сочетать их или расчленять, чтобы срав-нить их сообразно всем существующим между ними отношениям. Лишь поразмыслив о происхождении чисел, нашли правила их сочетаний". -- Кажется, происхождение чисел само обязано "отношениям и сочета-ниям"? "Арифметика доказана во всех своих частях лишь потому, что мы имеем точную идею единицы и что благодаря умению, с кото-рым мы пользуемся знаками, мы определяем, сколько раз единица прибавлена к самой себе в самых сложных числах. В других науках хотят при помощи неопределенных и неясных выражений рассуждать о сложных идеях и раскрывать их связи". (В самом деле, почему так "хотят"?)
  Вот именно эта "точная идея единицы" или "знание, как эти идеи порождаются" -- то самое качество, внутри которого действует математика. Выбор названий для него, к сожалению, также широк; пусть это будет "материалистичность". Надеюсь, читатель простит меня, если я приведу фрагмент своих же старых записок.
  "Материалистичность -- всеобщий безусловный принцип восприятия и поведения живых существ, основанный на обособлении ими своего физического существования. Материализм (порядок понятий) -- отожде-ствление или объективация Я. Почему Я на первом месте? -- это точь-в-точь вопрос: "Что щелкануло, рука или макушка?" Но вот полушуточное соображение: даже сравнивая один предмет с другим и математически (!) утверждая, что один предмет длиннее другого в четыре раза, не получается ли так, что оба предмета мы вначале сравниваем с собой, а уж потом совершенно бессознательно, но вполне математически сокращаем свое Я в числителе и знаменателе этой дроби? Не интересует же нас длина самой линейки (разве с точки зрения удобства? Я-линейкой тоже не очень-то удоб-но мерить миллиарды лет или километров).
 
  ________________________________________________________
  По-другому, материалистичность -- понятие о вещественности мира. Уточним: о разделенности мира на вещи. Если же мы утверждаем, что мир состоит из вещей, то это уже не о вещественности мира, а о всемирности, если угодно, вещи. И это уже идеалистическое пред-ставление, физический объективизм, порядок понятий второго вида. Так в пределе проявляются два начала сознания. Вещь -- понятие ра-зумное. Свойство вещественности присуще всем разумным понятиям. Для нас очевидно, что вещь может распадаться на части, быть частью другой вещи, что она может состоять из частей или что-то состав-лять. Но очевидно это опять-таки лишь потому, что разумное поня-тие -- равноправное сочетание двух начал. Став на эту точку, мы увидим, что никаких таких трансформаций на самом деле не бывает. Вещь может только существовать или не существовать. Вещи размножа-ются делением. Грубо: сломав карандаш пополам, мы получаем еще одну вещь. Сложив потом половинки, мы совершаем идеалистическую операцию, при которой одна вещь исчезнет..."
  Еще раз об идее единицы ("общего знаменателя"?) К. упоминает в тесной связи с избранным им (если так можно говорить) методом. "Мне кажется, что метод, который привел к одной истине, может при-вести и к другой и что самый лучший метод должен быть одинаковым для всех наук (найти бы еще что-нибудь безусловно одинаковое для всех наук, кроме названия "наука"). Значит, достаточно поразмыс-лить об открытиях, которые были сделаны, чтобы научиться делать новые открытия. Далее, беря "в качестве примера элементарные поня-тия математики", К. продолжает: "Несомненно, мы начали бы с того, что составили бы идею единицы, и, прибавляя ее много раз к самой себе, мы образовали бы из нее собрания, которые мы закрепили бы при помощи знаков". "Чтобы приобрести в других науках сложные по-нятия, у нас есть один только способ, как в математике, -- соедине-ние простых идей в различные собрания". "Итак, во всех на-уках, та же как и в арифметике, истина открывается только при помощи сочетаний и расчленений".
  Попутно замечу, что в другом своем сочинении, "Языке исчисле-ний", К. продолжает ту же линию, что говорит о ее устойчивости и неслучайности для него: "Слова для меня то же, что цифры или буквы для математика, который вычисляет", "рассуждения метафизика -- это механические операции, подобные вычислениям математика", "если операция является механической в одном случае, то почему она не будет механической в другом случае? И почему она не будет механи-ческой и тогда, когда решается какая-нибудь метафизическая проблема?"
  Ясно, что математика соблазнила философа как протест против власти слов и вызов ее креатуре. "Но если не хотят отказываться от надуманной
  ________________________________________________________
  учености тех, кто связывает слова с неизвестными ему реальными вещами, то тщетно надеяться придать языку точность". "Светские люди, особенно не задумываясь над предметами наук, до-вольно охотно сознаются в незнании их и в небольшой точности слов, которыми пользуются. Философы, стыдящиеся того, что размышляли понапрасну, всегда бывают упорными защитниками мнимых плодов своих бессонных ночей". "Если наши страсти вызывают заблуждения, то это потому, что они злоупотребляют расплывчатостью принципа, метафоричностью выражения и двусмысленностью термина, чтобы использовать все это для выведения тех мнений, которые льстят нашим страстям".
  Тут страсти, тут "разум чувству служит". И конечно, все это связано с определением предмета исследований, с прекрасно выраженной К. необходимостью отказаться от многих претензий (совершенно, впрочем, бесплодных, если не считать удовлетворения тщеславия фило-софов).
  К. пишет: "Не надо создавать себе иллюзию, будто идеи чисел, отделенные от их знаков, представляют собой нечто ясное и определен-ное. Идеи чисел не могут содержать что-либо, что соединяло бы в уме множество единиц, кроме самого названия, с которым их связали". "Всякий знак, -- говорили мы, -- имеет только один смысл, общий для лю-бого знака", и не надо искать разных "идей чисел"; число -- это и есть знак, такой же, как и название. Если нужно представить идею числа "тысяча", -- говорит К., -- то в уме "окажутся три вещи: идея еди-ницы, идея действия, при помощи которой много раз прибавляли еди-ницу к ней самой (по-моему, эти две идеи плюс идея любых действий с единицей -- только одна идея), и, наконец, воспоминание о том, что знак "тысяча" он представил себе после знаков "девятьсот девя-носто девять", "девятьсот девяносто восемь" и т. д. Конечно, это число не было определено ни посредством идеи единицы, ни посредством идеи действия, которое ее умножило, ибо обе эти идеи содержатся одинаково во всех других числах. Поскольку же знак "тысяча" принад-лежит только этой сумме, лишь он один определяет и отличает ее". Что в чем "содержится" -- еще вопрос. Для метафизики, в отличие от (противоположно у нас по схеме направленной) науки, вовсе не свойственно представлять, что общее может содержаться в частном. Но самое интересное, что кроме этого несделанного шага, К. должен был бы сде-лать еще один к "понятию" (чуть было не написал "к бисеру", но ре-шил в этом случае соблюсти строгость терминологии), то есть шаг к тому, что вообще ничто ни в чем не содержится. (Только что я говорил, что в арифметике действия с количеством происходят "внутри" одного качества, точнее было бы "при фиксированном качестве").
  Жаль, очень жаль, что К. не сумел подняться выше "механичес-кой операции" перенесения методов математики на чуждые им объекты. Верное
 
  ________________________________________________________
  стремление не осуществилось, верная цель осталась мечтой. "При рассмотрении всего, относительно чего у нас есть точные идеи, этих идей всегда достаточно для распознания истины; если, напро-тив, у нас таких точных идей нет, то, хотя бы мы и приняли все мыслимые меры предосторожности, мы всегда будем все путать.
  Одним словом, с идеями, которые хорошо определены, можно было бы уверен-но двигаться и в метафизике, а без этих идей можно сбиться с пути даже в арифметике". "Если обычно в других науках не рассужда-ют с той же точностью, как в арифметике, то это происходит потому, что еще не найдены верные правила, следуя которым можно всегда точно сочетать или расчленять идеи; а это объясняется тем, что в этих науках не удалось даже определить идеи", в детстве мы испол-нены предрассудков, которые задерживают развитие наших знаний и заставляют нас впадать в заблуждения. Человек, которого бог сотво-рил бы со сложившимися характером и органами, столь хорошо разви-тыми, что он с первых мгновений своего существования умел бы в со-вершенстве пользоваться своим разумом, не встретил бы в поисках истины тех помех, которые встречаются на нашем пути. Он изобретал бы знаки лишь по мере того, как испытывал бы новые ощущения и пре-давался бы новым размышлениям; он составлял бы свои первые идеи сообразно тем условиям, в которых он оказался бы; он закреплял бы каждое собрание идей при помощи отдельных названий, и, когда он хотел бы сравнить между собой два сложных понятия, он мог бы легко их анализировать, потому что совсем не встретил бы затруднений при сведении их к простым идеям, из которых он сам их составил. Таким образом, поскольку он придумывал бы слова лишь после того, как составил себе идеи, его понятия всегда были бы точно определе-ны и его язык не был бы подвержен неясности и двусмысленности наших языков".
  Конечно, это весьма упрощенный взгляд. Автор, исходя из по видимому материалистической посылки, в дальнейшем совершен-но отказывается предполагать, что недостатки языка могут быть орга-ническими. И кстати, читая последнее высказывание, вы не припом-нили нашей фразы о том, что для овладения правилами Игры нам придет-ся в чем-то вернуться к дословесному (допредрассудочному) детству? "Связывание идей со знаками -- это привычка, которую нельзя было бы приобрести сразу, особенно если при этом возникают весьма слож-ные понятия", -- говорит К.
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Обращение к роли знака в развитии индивидуального сознания заставляет вспомнить выражение Толстого: "До тех пор не заим-ствуй от других ответы на вопросы, пока вопросы не возникли в тебе самом". Мысль правильная, но как рекомендация никуда не го-дится, потому что постигается
  ________________________________________________________
  всегда задним умом, чем, собственно, и подтверждается. Мы назвали это "забеганием вперед".
  Вообще, большинство ошибок возникает именно тогда, когда (по принципу К.) мы позволяем знаку играть роль связующего идей. Идея, обязанная своим возникновением "связующей потребности слова" почти всегда бывает ложной. (Исключения случайны. "Часто кажется, что мысль, великолепно сформулированная, уже своим выражением вы-тягивает следующую мысль. С этим надо быть очень осторожным...) В практическом применении такие идеи крайне опасны. Их инкубацию (так же, как до этого инфекцию -- "заимствование от других" обес-печивает распространенность заблуждения ("распространенность словесного мышления"). Но рано или поздно сама жизнь накажет за ошиб-ку, потому что (цитата из дневника Толстого): "Мысль только тогда движет жизнью, когда она добыта своим умом или хотя отвечает на вопрос, возникший в своей душе; мысль же чужая, воспринятая только умом и памятью (только благодаря знаку, -- сказали бы мы) не влияет на жизнь (на внутреннее развитие) и уживается с противными ей по-ступками". И здесь уже только от духовной силы личности, от ее самостоятельности зависит, станет ли ошибка уроком или обернется только наказанием. (Впрочем, для слабых личностей есть своя защита -- быть "сильной личностью").
  Применительно к нашей теме мы уже говорили, что "болезненное возвращение назад" зависит от доли словесного мышления в сознании индивида. И применимость, универсальность Игры заключается, в част-ности, в ее методе, "следуя которому (словами К.) мы будем иметь то преимущество, что познавая происхождение идей, мы никак не бу-дем утверждать, что не знаем, где находимся, как сюда попали и как могли бы возвратиться назад".
  Еще несколько высказываний К. "Мы достигаем разумного воз-раста лишь долгое время спустя после того, как мы усвоили пользо-вание речью". "Чтобы судить о том, что нам невозможно было в дет-ском возрасте сознательно пользоваться словами, нужно лишь обра-тить внимание на затруднительное положение, в котором мы часто еще теперь оказываемся, когда употребляем слова. Однако привычка связывать знаки с вещами стала для нас, когда мы еще не были в состоянии обдумать ее значение, столь естественной, что мы привыкли относить названия к самой реально-сти предметов и считали, что названия вполне объясняют сущность предметов". "Чтобы устранить все слабости нашего ума, нужно было бы наделить его новыми взглядами и, не задерживаясь на частных обстоятельствах его недугов, докопаться до самого их источника и покончить с ним. Мы найдем этот источник в нашей привычке рас-суждать о вещах, о которых мы совсем не имеем идей или имеем лишь идеи, которые плохо определены".
 
  ________________________________________________________
  "Неясность и путаница при пользовании словами происходят от того, что мы чересчур расширяем или чересчур суживаем их смысл, или от того, что мы пользуемся словами, даже не связав их с идеями. Среди названий есть много таких, в которых мы улавливаем не все значение, мы извлекаем его часть за частью и что-то присово-купляем к нему или что-то отнимаем от него (тут особенно ясно видно, что дело не в языке, каким бы он ни был, а в том, что "ум настолько ограничен..." -- см. цитату выше). Отсюда получаются различные сочетания, выражаемые одним и тем же знаком ("слово уже обобщает", не так ли?), из-за чего случается, что одни и те же слова в одних и тех же устах имеют совершенно различные зна-чения".
  Что же предлагает К.? Об этом мы уже отчасти упоминали. "Чтобы приобрести в этих науках сложные понятия, у нас есть один только способ, как в математике, -- соединение простых идей в различные собрания.
  Значит, нужно следовать тому же порядку в развитии (!) идей и быть столь же осмотрительным в выборе знаков. Много предрассудков противостоит этому образу действий; но вот способ, который я придумал, чтобы уберечь себя от них..." Далее он советует забыть все, что мы знаем и обозначать все идеи от простых до сложных по мере их возникновения. Таким образом "мы создадим себе совершенно новый язык".
  "Я не считал, что следует что-нибудь менять в названиях простых идей, так как мне казалось, что их смысл достаточно определен обычным употреблением. Что касается сложных идей, то при их составлении точность так мало соблюдалась, что здесь не обойтись без того, чтобы взять заново материалы, из которых они строились, и составить из них новые сочетания, не обращая внимания на сочетания, созданные прежде". "... Чтобы иметь истинные знания в науках, нужно начинать все исследование сначала (замечено, что наука тем отличается от философии, что первая постоянно пересма-тривает свои основы, вторая -- никогда), не позволяя себе настраиваться в пользу распространенных мнений; мне кажется, что для того, чтобы сделать язык точным, его нужно преобразовать, не принимая во внимание обычное словоупотребление". Потому что: "В установлении смысла названий встречается столько препятствий и после стольких усилий там остается так много двусмысленного лишь потому, что берут слова такими, какими их находят в обычном словоупотреблении, с которым непременно хотят сообразо-вываться".
  "Я прибегаю к выражению "создавать слова" не потому, что я хотел бы, чтобы начинали с выставления терминов, а затем их определяли, как это обычно делается, а потому, что следовало бы, поставив себя в условия, в которых сам что-то ощущал или видел, дать тому, что ощущаешь и видишь, название, заимствованное из обычного словоупотребления".
 
  ________________________________________________________
  Вот мы и подошли к способу, каким К. предполагает создать "новый язык". "Есть только один способ придать точность языку -- тот, применение которого в прошлом обеспечивал точность словоупотребления. Таким, образом, следовало бы сначала поставить себя в условия, при котором мы испытываем определенные ощущения (всякая мысль, говорили мы, в момент своего возникновения намного больше, чем впоследствии), чтобы создать знаки для выражения первоначальных идей, приобретаемых посредством ощущения и размышления; а когда в результате размышления об этих идеях приобретались бы новые идеи, тогда создава-лись бы новые названия, смысл которых определялся бы благодаря тому, что другие люди были поставлены в условия, в которых нахо-дились мы сами, так чтобы они размышляли о том же, о чем мы размышляли создавая эти названия. Тогда за словесными выражениями всегда стояли бы идеи; таким образом, выражения были бы ясными и точными, потому что передавали бы лишь то, что каждый сам ощупал и испытал. Действительно, человек, который начал бы с того, что создал себе язык для себя самого и вознамерился беседовать с другими, лишь связав смысл своих выражений с условиями, при которых он испытал соответствующие ощущения и в которые сумел поставить других, не совершил бы ни одной из столь обычных для нас ошибок".
  Спрашивается, кому он нужен, этот "новый язык", при такой-то телепатии, когда "мы сможем ставить других в те же условия, при которых сами испытывали соответствующие ощущения"? Ну а поскольку телепатии еще нет к нашим услугам, то остается только вспомнить нашу же фразу: "Горький парадокс заключается в том,... что че-ловек, завершивший систему во всей ее полноте, ничего не сможет о ней рассказать; "Игра как универсальный язык" окажется беспо-мощной и ненужной".
  Конечно, если Игра будет развиваться очень постепенно, и если ее конечной целью считать слияние всех индивидуальностей в единый планетарный разум (тут так и тянет на терминологию а-ля Артур Кларк), то... Но если мы говорим о языке, то надо помнить, что знак (даже денежный) имеет тем большую ценность, чем он более общий для всех. И в этом смысле язык, "придуманный для себя самого" для всех остальных окажется иностранным и бу-дет иметь такое же хождение, как денежная купюра, нарисованная по собственное вкусу.
  Неточность языка и "употребление слов вместо идей" -- это органический порок словесного мышления, "связывания идей посред-ством знаков", а следовательно, это органический порок системы, в которой такое связывание сделано главным принципом. Признаем мы этот порок таковым или нет, миримся с ним или нет, -- он нику-да не денется и проявится сразу же, как только мы захотим кому-нибудь что-нибудь сообщить.
 
  ________________________________________________________
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  "Вот душа человека со своими ощущениями и действиями; как распоряжается она этими материалами? Жесты, звуки, цифры, буквы; при помощи этих орудий, столь чуждых вашим идеям , мы пуска-ем их в дело, чтобы достичь самых возвышенных знаний. Материалы одни и те же у всех людей, но разнообразным бывает искусство употребления знаков; и отсюда существующее между ними неравен-ство".
  Но если эти знаки так чужды нашим идеям, то не похоже ли это на попытку "говорить о том, что словами на выражается", и в связи с этим, не являются ли эти "самые возвышенные знания" второсорт-ными (мудрость-то непередаваема)? И так ли уж существенно разли-чие, основанное на обладании такими знаниями? Почему, исключив фразу "развитие человеческого ума полностью зависит от того, с каким искусством мы пользуемся знаком", К. не исключил и "разно-образным бывает искусство употребления знаков, и отсюда неравен-ство между людьми"? Ведь это одно и то же, не правда ли? (неужели цепляться за то, что в одном случае употреблено слово "полностью", а в другом нет слова "только"? -- разве это существенно при исповедании такого принципа?).
  Мне кажется, что отказ от категорических высказываний в по-добном духе воспринимался К. как отречение от всего, что вдохно-вило его на это сочинение (ибо что тогда осталось бы от "принци-па"), а может быть, и на занятия философией вообще. (Тут прямая связь с тем, что первое произведение философа почти всегда бывает самым значительным. Новых идей вообще немного, и редко достается больше одной даже на долю гения). В самом деле, озарение теоретика в любой области знаний -- это единый, общий принцип, который вдруг начинает связывать и по-новому объяснять дотоле чуждые друг другу явления. У человека и человечества нет другого способа развивать свои представления нигде и ни в чем, от теории всемирного тяготения Ньютона до сексуальной теории Фрейда, от религиозного подвижничества до правил дорожного движения (и, конечно, Правил Игры в бисер). Вспомним: "Вот почему, когда благодаря этой общей точке, мы замечаем в чем-то сходство, то испытываем чувство, только ради которого мы, собственно, и философствуем". (И пусть у искушенного читателя -- в том числе и моего -- часто возникает желание посмеяться над автором, который ко всему привязывается со своей идеей и носится с ней, а дурак с писаной торбой, -- такой смех, будучи искренним, никогда не имеет в себе ничего злокачественного.)
  Это -- вдохновение, похожее на то, с каким садовник смотрит на растущий стебелек диковинного цветка, ухаживает за ним, пишет сочи-нение, развивает "принцип". И вот -- очень часто -- вместо долгождан-ного цветка
  ________________________________________________________
  вырастает другой, совсем обыкновенный, "теория как вся-кая другая". Сначала сомнения, потом уверенность разочарования. Хва-тит ли духу растоптать его, не видеть его таким, каким он должен был стать? (А ведь бывает, что и другим надежда передалась, была вну-шена). Тут не только "стыд за бесплодность своих бессонных ночей", как говорил К.; -- трудно сознавать, что жизнь потрачена на ошибку. (Чехов, "Черный монах": "Кстати же он вспомнил, как однажды он рвал на мелкие клочки свою диссертацию и все статьи, написанные за время болезни, и бросал в окно, и клочки, летая по ветру, цеплялись за деревья и цветы; в каждой строчке видел он странные, ни на чем не основанные претензии, легкомысленный задор, дерзость, манию величия, и это производило на него такое впечатление, как будто он читал описание своих пороков; но когда последняя тетрадка была разорвана и полетела в окно, ему почему-то вдруг стало горько и досадно...)
  Продолжим чтение К. с того места, где мы остановились. "Откажите превосходному уму в употреблении букв -- как много знаний станут ему недоступными, знаний, которых легко достигнет посредствен-ный ум. Отнимите у него еще употребление слов -- судьба немых покажет вам, в какие узкие границы вы его заключаете. Наконец, отберите у него употребление всех видов знаков так, чтобы он не смог вовремя сделать ни малейшего жеста для выражения самых обычных мыслей, -- и перед вами окажется слабоумный".
  Мне кажется, здесь К. сказал нечто совершенно для себя неожиданное. Точный смысл его слов тот, что превосходный ум может принадлежать слабоумному. А в действительности это означает, что из-за неупотребления (бедного употребления) знаков обладателя превосход-ного ума могут принять за слабоумного, а, следовательно, благодаря широкому употреблению знаков "посредственный" ум может сойти за "превосходный".
  Вот вам и "неравенство" от употребления знаков! Какое же это неравенство? -- напротив, равенство... только несправедливое. "Деньги, конечно, есть деспотическое могущество, но в то же время и высочай-шее равенство, и в этом их главная сила", -- так говорил о денежных знаках Подросток Достоевского.
  Это "равенство" -- очень характерный душок, появляющийся всякий раз, когда знак вылезает наверх: разве сам К. не начал с того, что "материалы (то есть "душа человека со своими ощущениями и действиями") одни и те же для всех людей"? Ой - ой! Подросток с помощью знаков хотел сравняться с Талейраном и Пироном, но ведь не в смысле же ума, а в общественном признании, в возможности порисоваться, теша свое самолюбие. Вот тут знак незаменим (вспомните еще про наградные знаки).
  Учитывая, что "мудрость непередаваема", роль знака в отношении умственных способностей заключается в маскировке их величины, как
  ________________________________________________________
  употреблением так и неупотреблением. (Когда я говорил, что ко всем способностям человека придается и своя для них мерка, я не имел в виду, что мы никак не можем оценить их действительный относительный размер. Мы готовы простить другому частное умственное превосходство -- превосходство в знаниях, то есть пока сохраняется возможность считать, что в чем-то он глупее нас. Но если уж признается, что он вообще умнее -- то считаем этот ум лишним, вы-ходящим из мерки, и усиленно ищем причин, по которая этот "лишний ум" можно считать глупостью).
  "Несправедливое равенство" или общественная тирания против "лишнего ума" лучше всяких доказательств объяснит природу, роль и возможности знака. Здесь любой Кондильяк спасует перед любым дураком и будет им опровергнут совершенно блистательно:
  -- Дурак -- это тот, кто не умеет выразить свои мысли так, чтобы его понял другой (принцип!). Вы меня понимаете?
  -- Нет.
  Никто не отнимает у нас ни букв, ни цифр, ни слов. Так почему же (словами Раскольникова) "людей с новою мыслию, даже чуть-чуть только способных сказать хоть что-нибудь новое, необыкновенно мало рождается, даже до странности мало"?
  Если под умом понимать врожденную способность к самостоятельному мышлению (а именно так его понимал и К., говоря о "превосходном уме", которого лишили пользования знаками), то почему доля людей, облада-ющих этой способностью в той или иной определенной мере, представля-ется удивительно постоянной во все времена и для всех социальных слоев, независимо от общественной и политической обстановки, степени разви-тия письменности, образования, информатизации, средств коммуникации и пр.? Можно ли сказать, что человечество поглупело или поумнело, (даже учитывая, что "чтобы умно поступать, одного ума мало)?
  Причина такой стабильности в том, что знак в самом деле "чужд нашим идеям", точнее, чужд их возникновению и потому никак не может связывать их. Знак не производит идей, но и не вытесняет их. Он запол-няет пустое место.
  Когда "врожденная способность" действительно имеется в наличии и требует реализации в какой бы то ни было области, тогда человек, имея даже доставленные знаком материалы, ищет уединения и там, в изоляции от знаков, на языке "для одного себя" начинает разговор с собой... и о себе. Если человеку есть с чем уединиться -- он уединит-ся, причем любой ценой; если нет -- свято место пусто не бывает. Обо всем этом хорошо, хотя и желчно писал Шопенгауэр.
  Почему так упорно (и, может быть, только мне) кажется, что для рождения новой мысли в знаковой среде требуются такие же, а точнее
  ________________________________________________________
  говоря, те же усилия, что и для внесловесного, понятийного мышления? Неужели я ошибаюсь, и все можно подвести под "искусство употребления знаков"?
  Нет, дело в самом знаке. Проблема К. в том, что функцию связи идей ему приходится поручить тому же самому знаку, который уже занят передачей идей (там, где это возможно, и там, где только хочется). Ведь другого знака нет, как нет и знака вне языка. Своим возникнове-нием и развитием (а иногда деградацией) знак обязан только потребно-сти общения (и связан с уровнем этой потребности). И, повторяю, только так рассматривая знак, можно говорить о его вторичности.
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Если ум -- способность мыслить, а мышление -- связывание идей (с чем трудно не согласиться), то добавив к этому тезис К. о том, что идеи связываются благодаря знаку, мы вместе с К. должны логически вывести, что ум -- искусство пользоваться знаками (если последнее сомнительно, значит сомнителен принцип К.). Но в какую щель при этом проваливается "идея"? Где она?
  Тут мы опять упираемся в отсутствие определения "идеи". В одном из примечаний, сделанных к сочинению К. комментатор также замечает, что "К. применяет термин "идея" обычно ко всем без исключения явле-ниям сознания". Тут уж ничего не поделаешь, только руками развести: как не понять, что идея может быть всем, но не чем угодно.
  К. поминутно жалуется, что мы употребляем знаки, не связывая их с идеями. "Сколько же раз даже самые привычные восприятия не вспоми-наются, особенно в разговоре, в котором нередко довольствуются тем, что говорят о вещах, не представляя их себе?!" Выходит, знаки могут связываться не только с идеями, но и сами по себе, причем связываться осмысленно, иначе "разговора" не получалось бы (словесное мышление как-никак). Идеи же, по принципу, связываются между собой только бла-годаря знаку и, таким образом, оказываются оттертыми в сторону за ненадобностью. И так оно в самом деле бывает, но ведь все-таки не во всех случаях, а только в большинстве. Так почему бы в противоположность "хаосу", созданному ассоциированием знаков без участия идей (обрывистому "словесному мышлению") не предположить существования связи идей без участия знаков -- "понятийного мышления" отличающе-гося строгой последовательностью? Так просто!
  Без представления о таком мышлении не может возникнуть и пред-ставления о каких-либо правилах, подобных правилам Игры, пусть даже мы оговариваем, что проследить эту связь мы можем только благодаря знакам, которыми поэтому и ведется Игра, которая поэтому и являет-ся всего лишь игрой. Наверное, возможность проследить связь идей только по знакам и
  ________________________________________________________
  сбила К.
  "Итак, я повторяю: все те, кто заглянет в самого себя, найдут там огромное количество знаков, с которыми они связали лишь весьма несовершенные идеи, и даже много знаков, с которыми он вовсе ничего не связывают. Отсюда хаос, в котором оказываются абстрактные науки, хаос, из которого философы никогда не могли выпутать-ся, потому что ни один из них не знал его первопричины. Локк -- един-ственный, для которого здесь можно сделать некоторое исключение".
  Локк упомянут недаром. К. считает его своим ближайшим предшест-венником. Тем больше, казалось бы, оснований для К. прислушаться к его мнению в вопросе о функции знака (впрочем, тогда опять же пришлось бы отказаться от "принципа"). "Он, - говорит К., и я вынужден ему верить, - полагает, что ум строит мысленные предложения, в которых он соединяет или разделяет идеи без вмешательства слов. Он даже утверждает, что лучший путь для достижения званий -- рассмат-ривать идеи сами по себе; но он отмечает, что делается это очень редко, поскольку, говорит он, мы имеем обыкновение пользоваться звуками вместо идей". И К. добавляет, что все это очень неточно. А к процитированному месту о "превосходных умах и слабоумных" имеется в данном издании следующее примечание:
  "Об отношении Локка к ... вопросу о значении языка для размышления можно судить по его заявлению, что он "не считал необходимым какое бы то ни было исследование о словах. (сноска: Тут я могу отметить сходство с собственным признанием: "Первоначально, не имея цели объяснить правила Игры, я и представить не мог, что "слову" придется уделить столько внимания".) Занявшись этой проблемой сравнительно поздно, Локк усмотрел лишь связь возникновения речи с необходимостью общения: "Так как удобства и выгоды общественной жизни не могут существовать без сообщения мыслей, то необходимо было, чтобы человек придумал некоторые внешние чувственные знаки, при посредстве которых можно было бы делать известными другим неви-димые идеи, из которых состоят мысли... Так мы можем понять, каким образом слова.... стали употребляться людьми в качестве знаков их идей". А "от постоянного употребления между определенными звуками и идеями, которые ими обозначаются, образуется столь тесная связь, что названия, когда их слышат, почти так же легко вызывают опреде-ленные идеи, как если бы сами предметы способные вызвать эти идеи, на самом деле воздействовали на чувства". Взгляд К., дока-зывающего, что никакое мышление без языка невозможно, существенно отличается от воззрения Локка". (Стало быть, и мы не ошиблись, оце-нив высказывания К. как достаточно однозначные).
  Тут есть еще одна странность. Почему в своей метафизической картине К. считал главной частью, и зачем так настаивал, что "никакое
  ________________________________________________________
  мышление без языка невозможно", если для нужд метафизики он считал совершенными те обозначения, которые 100%-но соответству-ют задачам общения, передачи "идей", независимо ни от чего другого?
  "Значение названий простых идей, которые приходят к нам непосредственно от органов чувств, известно сразу: оно не может иметь своим предметом воображаемые реальности, потому что непосредственно относятся к простым восприятиям, которые на самом деле в уме таковы, каковы они в нем кажутся. Следовательно, этого рода термины не могут быть неясными. Их смысл настолько хорошо связан со всеми об-стоятельствами, при которых мы естественно оказываемся, что даже дети не могут в нем ошибаться". "Быть может, мне возразят: доказано, что одни и те же предметы вызывают у разных лиц различные ощущения; при виде одного и того же предмета у нас возникают различные идеи величины, цвета и т. д. Я утверждаю, что, несмотря на это, мы все-гда достаточно понимаем друг друга относительно цели, которую ста-вят в метафизике и этике... (об этике пропустим)... Для метафизики достаточно, чтобы ощущения показывали протяженность, фигуры и цвета. Различие, имеющееся между ощущениями двух людей, не мо-жет породить никакой путаницы. Например, пусть тем, что я называю "голубым" мне постоянно (!) кажется то, что другие называют "зеленым", и пусть тем, что я называю "зеленым", мне постоянно кажется то, что другие называют "голубым"; мы поймем друг друга так же хорошо, как и в том случае, когда говоря: "луга зеленые, небо голубое", мы испытывали бы от этих предметов одни и те же ощущения. Это происходит потому, что в таких случаях мы не хотим сказать ничего другого, кроме того, что небо и луга становятся нам известны теми своими признаками, которые входят в нашу душу благодаря зрению и которые мы называем "голубые, зеленые". Если бы мы захотели вложить в эти слова тот смысл, что мы имеем в точности одни и те же ощущения, то в этих предложениях не было бы ничего неясного, но рассматривать их как несомненные было бы ошибочно или по крайней мере недоста-точно обоснованно".
  Кроме того что мысль, высказанная здесь, совершенно правильна, я должен сказать, что именно она окончательно склонила меня к письменному рассмотрению "Опыта о происхождении чел. знаний". В самом деле, трудно пройти мимо такого совпадения: то, что К. го-ворил о голубом небе, я говорил о синем. Давайте вспомним: "Я гово-рю: "небо синее". Некто также говорит "небо синее". Где доказательства, что мы имеем в виду одно и то же? Такой вопрос, конечно, из области понятий "3". Но в ответе на него мы не испытываем потребно-сти, так как убежденность в том, что небо синее одинаково для всех -- лежит в другой области, "П". Ну а само синее небо -- это разум-ное понятие, "Р."".
  Как видите, та же самая мысль; можно сравнить стиль изложения.
  ________________________________________________________
  Ясно, что с философской точки зрения (то есть "3") "рассматривать их как несомненные было бы ошибочно или по крайней мере недостаточно обоснованно"; вопрос поставлен и остается вопросом. Вещественные понятия -- частный случай "Р"-понятий, а небо и луга -- частный случай вещественных понятий, которые "становятся нам известными теми своими признаками, которые входят в нашу душу благодаря зрению (и не только ему)". Что же касается "П", то размазать пример К. в этом направлении поможет примечание, сделанное к нему (напомню, что книга издана в 1980 г): "Таким образом, по убеждению К., тот факт, что определен-ные предметы внешнего мира дают нам знать о своем существовании и о своих свойствах (признаках) посредством ощущений, какие они у нас вызывают, ничем не может быть поколеблен, даже различием ощущений, вызываемых одним и тем же объектом у разных людей. ("Одним и тем же"! -- как это мило со стороны комментатора). Это различие, по мнению философа, вовсе не служит свидетельством того, будто нам недоступно достоверное знание".
  Вот и из К. сделали материалиста. Если бы он разъяснил и зая-вил примерно то же, что мы, то есть что "убежденность в том, что небо синее одинаково для всех (объективно) -- лежит в области "П", то это, вероятно, затруднило бы сделать из факта представления просто факт.
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Когда К. называет идеи простыми или сложными, это не просто эпитеты, это -- категории. Качественное дифференцирование идей К. проводит по степени необходимости для них знака, - может ли быть более яркое подтверждение действительной роли знака в системе К.? Это еще один хороший пример обманчивости мнения, что слова имеют смысл того, что они обозначают, и, кроме того, свойства слова обобщать: " -- Идеям знаки бывают нужны, а бывают и не нужны".
  Довольно парадоксальное сочетание, с одной стороны, представления о необязательности этих связей (тут даже нет нужды говорить, что в математике не бывает "много" или "мало") и, с другой, представления о неограниченной применимости над идеями математических операций, приводит к следующему определению: "Я называю сложной идеей соединение, или собрание, многих восприятий, а простой идеей -- одно-единственное восприятие, рассматриваемое совершенно отдельно".
  Вдумайтесь в это определение, и вы увидите, что оно даже в "математическом" смысле не вяжется с находящимся на следующей странице призывом "познавать сложные идеи, анализируя их, т. е. сводить их к простым идеям, из которых они составлены". Впрочем, точность термина -- это он сам. Надо помнить это, иначе толку не будет.
  Градация сложности идей такова: ощущения, субстанции, абстрак-ции, архетипы. Кроме того, сложность (или простота) идей может быть
  ________________________________________________________
  относительной: "Помимо идей действительно простых часто счи-тают таковыми собрание многих восприятий, когда оно входит в большое собрание, часть которого оно составляет. Нет даже ни одного понятия, каким бы оно ни было сложным, которое нельзя было бы рассматривать как простое, если к нему применима идея единства."
  Последним предложением К. допускает (для нас) возможность Игры, не так ли? Более того: "Все действия души, если рассмотреть их происхождение, одинаково просты, потому что каждое оказывается в таком случае лишь одним восприятием. Но затем они сочетаются, чтобы совершаться совместно, и образуют сложные действия". "Слож-ные действия" -- это Игра.
  "Все действия души, если рассмотреть их происхождение, оказываются одинаково простыми". Я недоумеваю, почему К. не сделал именно это своим принципом, базовым выводом, если он сам несколь-ко раз говорил, что занимается как раз "рассмотрением происхождения действий души", и только этим? Рядом он пишет: "Но анализ страстей подобает скорее сочинению, в котором шла бы речь о развитии наших знаний, чем сочинению, трактующему лишь об их происхождении". А мы -- помните? -- пообещали вообще не употреблять слова "происхождение", зато широко пользуемся "развитием". Почему? Потому что все усилия понятийного, не поддающегося знаковому контролю мышления пошли у нас на то самое "исследования происхождения", результатом которого, так же, как у К. (и, я уверен, тем же путем) стал вывод об "одинаковой простоте действий души, т. е. об "общем знаменателе", о бисере.
  Но чтобы остановиться на этой точке, требуется гораздо большие, чем выказал К., почти трансцендентальные усилия. Это и есть в чистом виде идея центризма: "подброшенный камень повисает в воздухе", "полураспад-полусоединение", "полуанализ-полусинтез" и т. д. и пр., воплощением чего служит бисер, придающий требуемые качества всей системе, состоящей из бисера "исключительно и непосредственно".
  К. проскочил мимо исходной точки, как маятник проскакивает положение покоя. После этого всякий анализ, столь им пропагандируемый, сводится к анализу слов. В самом деле, исследование происхождения слов (которое в "Опыте..." достаточно обособлено) он выполнил прекрасно, и, конечно сооблазнившись этим, он нагрузил слова сопротивляющимися этому идеями, да еще удивлялся Локку, который этого не сделал. (Кстати сказать, слово тоже сопро-тивляется: легкость и резвость словесного мышления -- это легкость слова, разорвавшего связь с идеей). Вот одна из психологических, подспудных причин "принципа".
  Где был бы этот принцип, если бы К. вспомнил, что простые идеи, к которым приводит его же анализ, это идеи, вовсе не связан-ные друг с другом.
  ________________________________________________________
  Если же "принцип" -- не более, чем констатация дефектности человеческого ума, то все идеи и предложения, содержа-щиеся в основанной на таком принципе системе, также не могут не быть дефектными. (Неясно также, откуда взялось представление об этой дефектности, если "принцип" в самом деле всеобщий? Тут опять вспоминается вопрос: можно ли чему-то научиться на ошибках других философов). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  В общем, К. все перепутал. Занимаясь анализом слов, он своими оппонентами считает тех, кто синтезирует понятия. Любопытный при-мер упорствования в этой ошибке К. дал в другом трактате, где, объ-ясняя принцу Пармскому (своему ученику) движение Земли в мировом пространстве, он, вместо того, чтобы нарисовать на бумаге простую и ясную модель (знак понятий, синтезируемых наукой), рассказывал о том, как первобытные люди наблюдали заход и восход солнца, смену времен года, движение планет, и что они при этом думали. Таким обра-зом, он постарался не заметить прямую дорогу, которую данная истина открывала к себе для всех желающих (тут "небо синее"), но совершенно натурально не заметил, что всеми этими объяснениями он подводил ученика к пониманию терминов "эклиптика", "тропик", "экватор" и пр. (ибо не мог же он оставить принца в неведении от-носительно них), т. е. тех самых терминов, которые сами созданы для объяснения.
  "Сделаем же вывод, что если анализ является методом, которому должно следовать в отыскании истины, то он также и метод, которым нужно пользоваться для изложения сделанных открытий; я старался сообразоваться с этим".
  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  Есть в сочинении К. один раздел -- "Об абстракциях", - который я с удовольствием привел бы целиком. Начинается он так: "Мы видим, что абстрактные понятия образуются, когда мы перестаем думать о свойствах, которыми вещи различаются, а думаем только о качествах, в которых они сходны".
  Вероятно, различие не хуже сходства могло бы послужить обра-зованию абстрактных понятий. Абстрагирование вообще не следствие, а предварительное условие всякого сравнения, хотя бы по той при-чине, что невозможно смотреть на два предмета сразу. Конечно, при-веденная фраза довольно жестко определена представлениям К. об избранном им методе -- анализе. Но есть еще одно обстоятельство.
  Говоря о "сходстве и различии", мы остаемся на том же уровне словесной замкнутости, которую образно можно сравнить с поверх-ностной пленкой воды на озере -- она обладает той же притягательной устойчивостью для всего падающего и всплывающего. Критика здесь похожа
  ________________________________________________________
  на мельтешение водомерок, для которых, впрочем, всегда до-статочно пищи, ибо надолго ли удается нырнуть или приподняться над водой? Не будем поэтому касаться "различия", но заметим, что употребленное К. слово "сходство" в любом языке имеет соединяющий смысл (и это указывает на некую доминанту мышления -- вспомним "объединяющую роль общего знаменателя"), поэтому роль "образователя абстрактных понятий кроме как "уже обобщающему" слову отдать вроде бы и нечему. И точно, на соседней странице читаем: "Если только мы как можно точнее определим наши простые идеи, связанные с каждым знаком..." Тут уж, кажется, ясно, от чего к чему идет К. и что он анализирует.
  К. изо всех сил удерживает абстрактное в рамках обычного, еще имеющего смысл понимания: "Если мы перестанем принимать в сообра-жение то, в силу чего данное пространство именно таково, данное целое именно таково, то мы получим абстрактные идеи пространства и целого", потом добавляет к ним "субстанцию, тело, душу, животное", а потом оказывается, что неабстрактных понятий не существует. Напротив, реальность-то и есть что-то самое абстрактное, предположительное... Но обратимся лучше к самому К.
  "Так как наш ум слишком ограничен, чтобы в одно и то же вре-мя размышлять о всех видоизменениях, которые он может претерпевать, ему приходится различать их, чтобы рассматривать их одно за дру-гим. (Здесь можно увидеть один из редчайших у К. намеков на какую-то роль времени как формы познания. Вообще же К. ее совершенно проигнорировал; само по себе это вызывает удивление, но для концепции К. вполне логично.) Основанием для различения этих видоизменений служит то, что они происходят непрерывно и следуют друг за другом в нашем существе, которое кажется нам некой основой, всегда оста-ющейся одной и той же. Несомненно, эти видоизменения, так отлича-емые от существа, являющегося их носителем, больше никакой реаль-ностью не обладают (не правда ли, материалистический подход?). Однако ум не может размышлять о том, что есть ничто: ведь это зна-чило бы, собственно, не размышлять. Как же эти видоизменения, взя-тые абстрактно или отдельно от существа, которое претерпевает их и которое совпадает с ними лишь постольку, поскольку они в нем заключены, станут предметом ума? Это происходит благодаря тому, что ум продолжает их рассматривать как нечто самосущее... Какую бы ошибку не содержало это противоречие, оно тем не менее необхо-димо; ибо если ум слишком ограничен чтобы охватить сразу свое существо и его видоизменения, то нужно ведь, чтобы он их различал, образуя абстрактные идеи; и хотя благодаря этому видоизменения на самом деле теряют всю реальность, которой они обладали, нужно, чтобы он ее в них предполагал..."
  О том, как эта ошибка проявляется у философов, а в сущности, и в
  ________________________________________________________
  любой науке, К. совершенно справедливо говорит следующее: "Когда они спрашивают, состоят ли лед и снег из воды; является ли урод-ливый зародыш человеком; являются ли субстанциями бог, духи, тела или даже пустота, - очевидно, что здесь вопрос ставится, не о том, соответствуют ли данные вещи простым идеям, собрания которых наз-ваны словами вода, человек, субстанция; если бы вопрос был пос-тавлен об этом, то он разрешился бы сам собой. Но тут речь идет о том, чтобы узнать, заключают ли в себе эти вещи определенные сущности, определенные реальности, относительно которых предпола-гается, что их обозначают слова вода, человек, субстанция".
  Но ведь эта ошибка вытекает из ложности того самого "принципа", который если и высказывается, то вполне разделяется. То, о чем можно рассказать -- только то, о чем можно рассказать. "Тело -- комплекс ощущений" значит "тело -- комплекс слов". Уже игра.
  К. протестует против мысли о существовании "врожденных идей", чем-то отличающихся, надо думать, от очевидно врожденной и бессловесной способности идеи приобретать, имеющейся у нас в общей форме еще до знакомства с миром, познаваемым с помощью органов чувств. Но где следы этого мира в его сочинении? В рассуждении "о простых и сложных идеях" белизна этого, только этого снега, зелень этих лугов, синева этого неба, и все предметы, определения которых тем точнее, чем менее нужны, куда-то исчезают. И даже само слово "вещь", "тело" заменяются на "субстанцию". Нет морковки, а есть "субстанция морковки". Понятно, что иначе не напишешь (оно само напишется), но зачем так думать?
  И при этом: "Невозможно было придумать названия для каждого отдельного предмета; стало быть, с давних пор необходимо было иметь общие термины". Посмотрите, как тело подменяется субстанцией (сноска: Тут К. именно обосновывает свою классификацию понятий, -- "понятия-субстанции".): "Я наталкиваюсь на какое-то тело и вижу, что оно имеет протяженность фигуру, что оно делимо, твердо, жестко, способно к движению и по-кою, что оно желтое, плавкое, ковкое, гибкое, очень тяжелое, неподвижное, имеет способность растворяться в царской водке и т. д. Несомненно, если я сразу не могу дать чему-нибудь идею всех этих качеств (сноска: Задача для кроссворда, и только. Нечему дать "идею"? А тому самому телу?), я смогу их сам вспомнить, лишь предоставив их на рассмо-трение своего ума; но если я, не будучи в состоянии охватить их все вместе, хотел бы думать только об одном-единственном качестве этого тела, например о его цвете, то идея столь неполная была бы мне бесполезна и нередко заставляла бы меня путать это тело с теми, которые этой стороной похожи на него. Чтобы выйти из этого затруд-нения, я изобретаю слово "золото" и приучаюсь связывать с ним все идеи, которые я перечислил. Когда
  ________________________________________________________
  я в дальнейшем буду думать о понятии золота, я буду, стало быть, слышать этот звук, "золото", и вспоминать, что с ним связано определенное число простых идей, которые я не могу вспомнить сразу, но которые я видел сосуществу-ющими в одном и том же предмете и которые я вспомню одну за другой, когда я этого пожелаю".
  Превращение тела в субстанцию облегчается тем, что собственно "тельного" в нем, помимо свойства быть ("протяженность и способность к движению и покою"), - только "фигура", причем фигура вообще. К. ведь не говорит, что золото имеет цвет, а говорит, что оно жел-тое, не говорит, что оно имеет вес, а говорит, что оно очень тяже-лое (то есть большой плотности) и так далее, вплоть до водочных под-робностей. Не правда ли, довольно странная конкретизация на переходе от "вещи" к "субстанции"? Надо очень постараться, чтобы не увидеть разницы в реальных телах из того же золота, в их форме, величине, назначении предметов из него, в значении обстоятельств, при кото-рых "я наталкиваюсь на тело из золота" (вот бы неплохо!). " -- Морковка состоит из моркови. Приятного аппетита!" Вот тебе и врожденные идеи!
  А что значит "думать о понятии"? Как понятие золото от мор-ковки ничем не отличается. Можно думать о слове "золото" и "когда я этого пожелаю" находить в словарях в алфавитном порядке, "одну за другой" все простые и сложные идеи, связанные с ним. Можно ду-мать и о самом золоте, но тогда надо выбирать, о каком: о золоте -- деньгах или о золоте -- проводнике (субстанция, вода, человек -- да разве обозначенные этими словами "собрания простых идей все-гда одни и те же?). Соединять то и другое у нас куда меньше осно-ваний, чем соединять ощущения в комплексы-тела. Вам кажется, что у нас есть такое право? Может быть. Но мы пользовались им всегда, а правил всесоединяющей Игры так и не нашли.
  В данном случае К. предпочитает говорить о синтезе научного понятия вещества. Что это так, видно из следующего отрывка: "Хотя различные части одного и того же металла сходны по тем ка-чествам, которые мы знаем, из того не следует, что они сходны по тем качествам, которых мы еще не знаем. Если бы мы могли подвергнуть их окончательному анализу, мы, возможно, нашли бы такую разницу между ними, какую мы теперь находим между металлами разных видов". Тут снова вспоминается мысль, что наука пятится назад, так как на "переднем крае" у нее всегда фундаментальные понятия.
  Надо сказать, что термин "субстанция" К. употребляет в этом случае довольно своеобразно. В "Трактате о системах", написанном спустя три года после "Опыта...", мы находим более философское, т. е. общее определение: "Итак, субстанция... не представляется сама через себя; она вообще не представляется: мы воображаем ее как связь, основу для представляемых нами качеств, и неопределен-ная идея ее, создаваемая воображением, могла
  ________________________________________________________
  быть образована нами лишь после того, как мы предварительно узнали ряд других вещей". Здесь мне трудно удержаться от цитирования находящегося рядом: "Хотя я и готов признать, что в субстанции имеется некоторое первое существенное определение, но она -- какой-то Протей, являющий-ся мне в тысяче различных видов и не дающий поймать себя ни в одном из них. Постараюсь объяснить это.
  О каждой фигуре, как и о субстанции, можно сказать, что она есть "то, что сохраняет существенные определения и постоянные атрибуты и т. д." Понятие это столь неопределенно и туманно, что человек, не имеющий другого, в действительности не будет иметь идеи ни о какой фигуре. Это понятие изменчиво; в одном случае это одно определение, в другом -- другое: Протей повсюду принимает раз-личные формы. Тем не менее он никогда не ускользает от меня, и я всегда могу уловить существенное определение каждой фигуры. Но он становится столь увертливым, когда дело идет о субстанциях, что исчезает всегда в тот самый момент, когда я, как мне кажется, пой-мал его. Ни один философ не мог бы удержать его и указать суще-ственное определение какой-нибудь субстанции. Точно так же человек, знающий фигуры лишь на основании только что приведенного мною ту-манного понятия о них, не мог бы указать существенного определения ни одной из них."
  Замените слово "фигура" на слово "игра" и вы получите в точно-сти наше самое первое рассуждение о соотношении идеи и правил в Игре. Итак, мы вернулись к началу и это, пожалуй, хороший случай закончить наше "Введение".
  В этом последнем примере мы снова наблюдаем, как суть мысли сливается с формой и порядком думания в нечто столь же убедительное, исчерпывающе-реальное, как предметы и явления материального мира, в каждом из которых суть и форма слиты в полной недоступности для какого бы то ни было анализа. Кстати же, я никогда не мог уви-деть присутствия бога во взаимосвязанности, взаимоприспособленности явлений природы, и не мог понять восторгов по этому поводу. Что удивительного в том, что наши понятия целесообразности, наши конструктивные, технологические и социальные приемы так хорошо согла-суются с приемами природы, частью которой мы и являемся? Все это частная целесообразность (общие правила которой мы ищем); общей же цели природа нам не покажет. Вот почему мы допускаем и даже не мо-жем не допустить всеобщее чудо мироздания, но не верим в частные чудеса (о чем писал Ренан в предисловии к "Жизни Иисуса").
  Можно сопоставить свою мысль с чужой, но невозможно вывести одну из другой, передать, научиться, потому что сам предмет размышления, идея игры или понятие субстанции уходят от всякого выражения, уходят в
 
  Вследствие этого возникло представление (горячо поддержанное женщинами), что связи этой нет, что половой инстинкт мужчины -- это всего лишь похоть, что никакой особенной любви к женщине нет, а что есть только "одна любовь" (Паркинсон), все равно к чему. "Легкие одежды" (знаковая составляющая любви, или последовательность, выстроенная анти-активной силой) объявлены дикостью, благо они одного знака с реактивной похотью. Зато, чтобы не было скучно, анти-реактивная сила, анти-похоть заняла qui pro quo место любви. И началась "героическая" и бессмысленная ломка здоровых инстинктов и естественного права мужчины иметь персональную жену. А женщины поддерживают эту борьбу, но не поддерживают в ней мужчин и не дают, заразы, передышки.
  И всего-то четыре силы действуют в половом инстинкте (у женщин реально две)*,-- четыре силы, два типа понятийных цепочек (напомню, только по знакам этих цепочек можно проследить действие активной и реактивной сил, то есть сил развития) и всего один тип понятий, понимаемый,-- но запутались мужички, ох как запутались!
  О самостоятельности и несвязанности** мужского инстинкта мы говорили. О том, что в области половой морали ничто для мужчин и женщин
  ________________________________________________________
  бесконечность, за пределы жизни. Саму человеческую душу "мы воображаем как связь, основу для представляемых нами ка-честв, и неопределенная идея ее, создаваемая воображением, могла быть образована нами лишь после того, как мы предварительно узнали ряд других вещей". Пусть момент времени "лишь после того" удаля-ется от нас, как линия горизонта, но если идея Игры та же непере-даваема, то насколько же важным становится то, что помогает узнать "ряд других вещей" -- то, чем для нас являются правила Игры в бисер."
  *У женщин любовь к мужчине менее инстинктивна, как ни странно может это показаться. Просто по этой причине ее значительно меньше, и мужчинам иногда кажется (как Толстому), что они должны подняться до этой женской чистоты. Да, и это ведь Толстой говорил, что женщины мало любят.
  **Несвязанность, между прочим, и означает отсутствие знака и в то же время способность к развитию. И все это подстегивалось с самого возникновения пола и в онтогенезе и в филогенезе. Вот и говорите о мужском шовинизме! Ведь это значит (несмотря на отсталость мужчин по количеству поколений), что сам половой инстинкт, то есть сам первоначальный, понятийно-определительный, хирургически точный разделитель, стимулирует умственное развитие мужчин и сдерживает его у женщин. (Отсюда, конечно, следует и то, что высшего развития культура достигает в те времена, когда семья строится на основе брака, то есть в соответствии с мужским половым инстинктом и свойственной ему
 
  не может звучать одинаково мы говорили тоже. Но взывать к логике все равно что кричать в подушку. Два-три слова и "начинай сызнова" -- для мужчин в силу как раз обособленности полового инстинкта, для женщин в силу необособленности. Надо бы что-то среднее найти. Для мужчин подмешать к половому другие инстинкты, для женщин завести особые игрушки, да сделать это так, чтобы одно было понятно другим, в чем и заключался бы баланс между полами. Все культурные наработки человечества, в смысле таких отношений, это и есть поиски баланса. Изобретение военных чинов, допустим,-- прекрасная выдумка, для мужчин смягчающая (иногда, к сожалению, до полного забвения) тот факт, что мужская армия -- это голый половой инстинкт. Она, эта выдумка, и женщинам ужасно нравится, с их "высшим и низшим кругом": полковница и -- майорша. Или генеральша, пусть даже она моложе. А там, вместе с лампасами она, глядишь, и мужа станет отличать. Но без женского общества, в холостой армии, или холостой по преимуществу или в холостой части армии (как это есть в призывной) или, наконец, в воюющей звездочки и лычки быстро теряют самостоятельное значение (вспомним-ка о батьке Махно). Все более или менее превращаются в офицеров и джентльменов (или делятся на них). Поэтому и гражданские мундиры и табель о рангах -- тоже была отличная мысль. Только не надо мундиры и погоны вешать на женские плечи: это обессмысливает всю идею. "Женщины чина не имеют".
  Но в наше время одичания и "потери баланса" обычная, бытовая мужская половая жертвенность не встречает особой благодарности от женщин* и потеряла должную оценку у самих мужчин. Эти письмена уже
  ________________________________________________________
  "добавочной частью".) Грубо говоря, женщина не должна быть намного умнее ребенка (см. на эту тему рассуждения известного женоненавистника Чехова в рассказе "Дома" ("Потому-то матери и незаменимы при воспитании, что они умеют заодно с ребятами чувствовать, плакать, хохотать..."; но точно ли это воспитательное влияние?); там же, кстати, про "цветной слух", который Набоков представляет чуть ли не как собственное открытие; мне это, кстати, тоже близко, хотя точно я помню только коричневое (клистирное, как гадко пишет Набоков) "Ч", желтое "Л" -- у него оно вермишельное, и красное "А" (черное) -- кое-что может и совпадать, но может быть, дело не в слухе, а в кубиках или букваре? И не синим ли карандашом я, прицелившись, выводил на стене рядом с китайским ковриком три снайперских палочки своего первого, не набоковского, но четырехбуквенного слова?).
  *А понимания ее и никогда не было, иначе бы, как говорил Паркинсон, женщины не выхватывали того, что досталось бы им в любом случае.
 
  ничего не говорят. Слишком тонки. Нужно рожна. Только тогда, когда половой инстинкт заставит женщину спасаться (с детьми или без), а мужчину идти на гибель (вместо, казалось бы, убежать и размножаться), только тогда начнется обоюдное уважение мужских требований к женщине и подтягивание ее личности к уровню ее же идеализированной мужчинами индивидуальности. Придется уважать, потому что нельзя же требовать от человека смерти за кого угодно,-- надо ответить ему, дать оправдание жертве, положить хоть что-то в протянутую за помощью, за оружием руку.
  Давайте почувствуем эту мысль. У мужчин и женщин инстинкт самосохранения находится в противоположном отношении к половому инстинкту. Ведь это да и нет в вопросе о жизни и смерти! И это постоянно, а не только в героических ситуациях. Пусть женщина хоть на минуту представит себе эту маленькую разницу и поймет, насколько глупо ей пытаться иметь "свое мнение" о том, что мужчинам нужно в семье и браке, что у нее нет никаких шансов понять мужчину и его отношение к ней*, и что тем больше оснований для нее -- если, конечно, она хочет жить с ним -- отнестись к его хотя бы выраженным так или иначе требованиям почтительно и послушно, а не пытаться решить за него, как он должен вести себя и что при этом чувствовать. Глупее этого -- только когда мужчина придает значение тому, что думают женщины о мужской психологии**.
  Если бы странному методу сбора психологических данных, отмеченному нами у Брунера или, вернее, странному мнению о предпочтительности "иных источников" для сбора какой-то части этих данных потребовалась поддержка, то больших поклонниц этого метода, чем женщины (открыто -- в отношении мужчин) Брунер не нашел бы. Причем другой источник-то всегда известен и всегда один и тот же -- Я. Вместо "он" -- "я". "По милу хорош" -- это как раз о таких "логических методах".
  Один из "ярких примеров" (спекулятивные кавычки) -- ревность, представление о ней. Благодаря "принадлежности общественного мнения женщинам" можно говорить, что мужчинам навязывается ревность женского образца, то есть боязнь потерять что-то в настоящем***, или ревность к
  ____________________
  *Мужчине женщину понять проще, ведь голос "Беги!" слышен и ему довольно отчетливо.
  **Собственно мужское -- то, чего женщины даже понять не могут, не то что оценить или одобрить. Выше: поскольку бесполых ангелов среди нас нет, то моральная оценка в половых вопросах не может быть объективной. Но здесь и надо принимать на веру мнение другой стороны, и стараться;-- "Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена" (1-е Кор. 7:4)
  ***Легче всего отождествить это с чувством собственности, особенно женщинам, поскольку женская ревность в существенной части
  настоящему, единственный тип ревности (если есть разные)*, который позволяет или, во всяком случае, с помощью которого женщина умеет манипулировать мужчиной. Она ни за что не хочет увидеть, что это "настоящее" крайне unreliable (ненадежно), потому что у мужчины в отношении нее оно ограничивается теми самыми несколькими минутами (да еще без ферромонов). У женщины это настоящее -- широкое многолетнее основание, в пределах которого лежит центр тяжести ее отношений с мужчиной. И качество собственного основания, вне-брачное качество, она пытается приписать тому, на чем мужчине так же трудно сбалансировать свое отношение к ней (именно к ней), как тарелку на шарике из подшипника.
  Тут дело не только в том, что женщины, бедняжки, не сильны в логике и не способны отделить от себя некоторые абстрактные критерии ("абстрактные" и значит "отдельные"), но и в том, чего ей хочется, то есть в том, что инстинкт выставляет ей как желаемую цель. Если мужчина хочет быть у своей женщины единственным, то есть вне конкуренции, как петух в надоевшем от сравнений курятнике, то женщине конкуренция необходима**, потому что она хочет быть лучше других***. Где же еще возможна конкуренция, как не в настоящем? Кому нужен прошлогодний чемпион? Кому нужно знать результаты позапрошлой олимпиады? Кого интересует, была ли популярна у современников книга, которая читается через сто лет?
  Ценя же в браке его общественный статус, то есть знак своей конкурентоспособности, наравне с сопутствующими бытовыми и
  ________________________________________________________
  собственническая по сути, тогда как у мужчин она такова по форме (как защита чести в дуэли). Но опять же, верят ли в это сами женщины (как в Шопенгауэровскую теорию женской чести), жены, переставшие принадлежать мужьям, то есть потерявшие в их глазах и ту исключительность, которую дает право собственности?
  *Достоевский, как мы видели, только ее считал ревностью. (А другой и в самом деле нет, что бы дамы из "А. К." не говорили о "ревности к прошлому". Женщины, мы знаем, любят такие "переносы". Но к какому бы времени не относилась ревность, называть ее собственничеством -- невыносимая, позорная грубость. Почему это представление не идет дальше тела? Ведь своими могут быть и мысль и воспоминание -- не сложенными в "ящик", живыми, близкими. Какой "заботы" хочет женщина, если она не хочет чтобы мужчина так чувствовал ее своей?)
  **Опять "высший свет и низший".
  ***Простительно ли будет сказать, что по этой причине женщины более завистливы друг к другу и не дают избираться своего поля ягоде, странным образом (по Шопенгауэру,-- хотя с тех пор многое изменилось), несмотря на все-таки разные способности и специальности, принимая за постулат, что главная профессия женщины -- мужчина?
 
  материальными сторонами его, женщина никогда не будет по-настоящему спокойна в другой самооценке. Поэтому ей ужасно хочется, чтобы мужская ревность была "чувством собственника", от которого она могла бы впадать в такое же радостное возмущение, как жена миссионера из "Дождя", рассказывавшая подруге о брачных обычаях туземцев. И никогда она не согласится, что мужчина, ревнуя и требуя от нее целомудрия, как ответа и соответствия своей брачной концепции, вовсе не боится проиграть в сравнении, как она сама*, а боится самого сравнения. Хотя, казалось бы, ясно, что если физиологически полигамные мужчины начнут еще и оценивать и сравнивать, то есть выбирать,-- выбирать и, пардон, перебирать,-- по критериям, которые к себе прикладывают и в которых любят соревноваться женщины, то не только брак, но и сожительство стало бы чрезвычайно редким явлением.** Так что будь у них "натянут парус разума", по выражению Толстого, женщины больше мужчин должны были бы бояться быть сравниваемыми*** и держались бы поодаль от всякого "бабья" (по выражению Чичикова), то есть не в смысле женского общества только, а в смысле его характеристик. Да и наблюдение могло бы показать, что свобода от бабья, которую женское общество, конечно, предпочитает для этого случая называть стервозностью (и которая с ней, равно как с мужеподобностью, не имеет ничего общего) -- это "страшная сила". Но беда-то в том, что и мужчина боится не разумом, а инстинктом, как прикоснуться к раскаленному предмету или злой собаке. "Бог даст, дойдет и умом".
  Надо заметить, женщина всегда провоцировала мужчину на выбор, но он все-таки держался. Да и до эпохи мировых войн и прочих массовых убийств выбор не был необходимостью. Теперь же эти печальные последствия продолжаются как бы по традиции (подчеркиваю: как бы). Своей неестественной полигамностью (естественной для них и естественного
  ____________________
  *Природная женская скромность также мешает ей поверить в шопенгауэровскую теорию женской чести. Еще одна шутка (уныло-задумчиво-протяжно). Есть у них какое-то инстинктивное понимание, что ни одна женщина не хороша настолько, чтобы жить только с ней поэтому. Жаль, что им не всегда хочется это помнить (а надо бы, особенно устраивая скандалы мужу -- но тут как раз и не хочется).
  **Такую теорию, исходящую из предположения, что женщины, реально оценивая свои шансы в условиях настоящего выбора, вместо конкуренции идут на сговор и монополия, выдвигал, как помним, Шопенгауэр.
  ***То есть подвергаться сравнению вообще, а не то что водить с собой некрасивую подругу. (И не то что некрасивая подруга, надевающая погоны, чтобы оказаться несравненной.)
 
  для них типа, но неестественной (регрессивной) для человеческого рода)* женщины оставляют своих мужчин в полном одиночестве с их инстинктивным моральным запретом на оценку и сравнение, проще всего выражаемым словами "Какую бог дал". Мужик помается-помается, да и выберет другую, зато новую. (Если еще раньше она не выберет. Судя по тому, что женщины чаще инициируют развод, даже знак в паспорте не слишком поддерживает идею богоданности мужа.)
  Можно добавить, что женщина всегда предпочтет конкурировать с соперницей, чем с абстрактной идеей -- если мужешовинистическую идею брака можно считать абстрактной (для женщин, кажется, можно). Делить мужа женский инстинкт, в крайнем случае, допускает, но когда от уходит в недоступную для нее сферу, это уже преступление против рода, и женский половой инстинкт бросает на такого отступника и самолюбие и тщеславие и агрессию защиты потомства. Об этом у того же Моэма (раз уж пошел Моэм), в "Луне и гроше" есть нижеследующий пассаж.
  "Она мертвенно побледнела и заговорила с придыханием:
 -- Я могла бы простить, если бы он вдруг отчаянно влюбился в какую-то женщину и бежал с нею. Это было бы естественно. Я бы его не винила. Я считала бы, что его заставили. Мужчины слабы, а женщины назойливы. Но это -- другой дело. Я его ненавижу. И уж теперь никогда не прощу... Вы-то хоть меня понимаете?
 -- Не совсем. Вы хотите сказать, что простили бы его, если бы он оставил вас ради другой женщины, но не ради отвлеченной идеи? Видимо, вы полагаете, что в первом случае у вас есть возможность бороться, а во втором вы бессильны?
  Она бросила на меня не слишком дружелюбный взгляд, но ничего не ответила. Возможно, что я попал в точку. Затем она продолжала сиплым, дрожащим голосом:
 -- Я никогда не думала, что можно так ненавидеть человека, как я ненавижу его. Я ведь тешила себя мыслью, что сколько бы это не продлилось, он все же ко мне вернется. Я знала, что на смертном одре он пошлет за мной, и была готова к этому; я бы ходила за ним, как мать, и в последнюю минуту сказала бы, что я всегда любила его и все-все ему простила.
  ____________________
  *Требование верности от мужа не всегда, мягко выражаясь, имеют отношение лично к нему, к избирательности, к единственности, но являются выражением страха потерять материальные и психологические (знаковые) выгоды замужества. В большинстве случаев, чтобы быть спокойной, женщине достаточно узаконенного многоженства.
 
  Я часто с недоумением замечал в женщинах страсть эффектно вести себя у смертного одра тех, кого они любят. Временами мне даже казалось, что они досадуют на долговечность близких, не позволяющую им разыграть красивую сцену" и т. д., перевод не мой.
  С одной стороны, чувство собственника это как раз то, с чем мы согласились как с правильным отношением к женщине. (Да и правильное отношение к детям, то есть право на их воспитание и требование послушания от них -- это все то же крепостническое право собственности на человека, с идентичной, не побоюсь сказать, дореформенной системой общественного и государственного ограничения этих прав; физическое наказание крепостных допускалось, но истязания и убийство были подсудным делом и до 1861 года. "Вы наши отцы, мы ваши дети", не так ли?). Также одобрительно, в смысле поддержания утонченных межполовых отношений, упоминаемая Паркинсоном система законов описывается как право собственности мужа на жену.
  Но вот что интересно. Для того, чтобы это заявить, Паркинсону пришлось утверждать такую очевидную нелепость, как то, что любви между мужчиной и женщиной как отдельного чувства не существует. То есть индивидуализация у него уже не качество любви, как у нас, но любовь -- одна из разновидностей индивидуализации, уже практически не различающая между любимой чашкой, кошкой и мужчиной (для правдоподобия он взял именно любовь женщины к мужчине). То есть он пошел за знаком и принял за истину то, что мы называем Игрой и остановился перед моментом, с которого -- помните?-- "с этого момента начинается Игра", то есть с момента превращения слов в бисер. (Иначе говоря, с момента "понятие состоит", то есть с приложения принципиального, внутреннего, "общее" к "понятию". А если нет общих понятий, тогда и ветер оттого, что деревья качаются. И ветер и деревья -- все это ВСЕ, все это ИГРА, и ее ПРАВИЛА.)
  Чем объясняется аномальное поведение Паркинсона? Болезнью? Нет, а тем, что до открытия правил Игры никто, насколько мне известно, не знал принципов, которые, в частном применении, связывают две части мужского полового инстинкта. А правильное отношение к женщине -- это действительно "с одной стороны", это одно знание Понимания. С другой -- другое знание понимания, любовь и ревность*. И что может быть более непохожим, чем эти две части, эти две противоположно направленных совокупности последовательностей понятий, используемых инстинктом, обособленным самим по себе? Это понятия одного рода, П, но даже разнородные могут казаться более похожими, благодаря известной роли
  ____________________
  *И не хочет любовь "прав на воспитание. Родитель "не жалеет розги" и не жалеет себя. Любовь не ищет прав.
 
  знака и симметричности схемы Игры. И конечно же, раздвоенность эта в гораздо большей степени свойственна мужчинам. Женское отношение к мужчине однобоко, почти все на "юго-западе", малонравственно, так что понять мужскую раздвоенность они к счастью для себя и несчастью для мужчин, не могут.
  Если у женщин и возникают иногда неприятно-тревожные (как, может быть, при всякой серьезной, телесно-серьезной перемене в жизни), то положительного отвращения к объекту сексуального влечения они, берусь утверждать, не испытывают. Между тем у мужчин это общее явление, особенно у мальчиков (раз "грехопадение интереснее и показательнее греха"), особенно у умных мальчиков -- доходящее до болезненности, даже до самоубийств иногда. Примеров не счесть, в том числе литературных (и конечно же, особенно в литературе периода высшего развития брака; стрелялся "Володя" у Чехова, стрелялся какой-то юноша в "Климе Самгине", да и у Бунина в "Митиной любви" этот Митя с "наслаждением" застрелился, довольно странно спародировав чеховского журналиста, который "с удовольствием повесился" из-за отсутствия сюжетов). Это отвращение указывает, стало быть, и на способность к развитию, то есть к восприятию одной части понятия, так сильно отличающему мужской пол от женского и резко ускоряющуюся, как было упомянуто, именно с началом полового созревания.
  И потом, уже в юношеском возрасте, тем дольше, чем дольше способен развиваться юноша, чем больше у него задел развития, это отвращение (то есть, как частный случай, нежелание "переходить к практической жизни" в отношении женщин -- Толстой, дневник 1852 года)*, под влиянием растленной и как всегда тупой знаковой среды (тупых людей, прежде всего), будет пониматься им самим как робость, немужественность и т. п., и порождать всякие комплексы. Но тогда все это уже той самой средой размыто до мути, а чище всего как раз лет в двенадцать проявляется у мальчиков абстрактная эротичность, к которой реальный сексуальный позыв (appeal) относится так же, как реальная женщина к ее образу, увиденному во сне. Это нормально.
  Ненормальна порнографическая пропаганда, внушающая мальчикам, что они хотят женщину, а девочкам, что мужчину. За девочек, впрочем, я отвечать не стану, а одного такого мальчика как-то раз занесло на телепередачу. Говорит "Мне нужна женщина". Каждый, кто был когда-то мальчиком, понимает, с чего это началось, но идея эта все-таки навязанная, чужая (в том числе такими передачами). (Талантливый ребенок даже свою эротичность (причем намного раньше 12 лет, и вполне определенную, без
  ____________________
  *Это я пошутить хотел.
 
  всяких фрейдистских "переносов") выстраивает сам, или в нем она выстраивается независимо. Это я по себе знаю. Чужие идеи, чужие слова даже на эту общедоступную, общеподверженную тему как-то не отображаются в его душе, звучат бессмысленно. Но назвать это чистотой... Кто-то из чеховских героев, влезши в прерогативу литературного дьявола, в соответственно издевательском тоне и с обличительным пафосом праведного грешника, обращается к мгновенно растерявшейся и смутившейся совести другого: "Вы потому так добродетельны, что у вас грешить не получается". Эх, голубчик дьявол! Да ведь порядочный, хороший человек только тем и отличается от плохого, что у одного получается, а у другого -- нет.) Так вот, пошел мальчик искать женщину. Что делать, спрашивает?-- накопил денег от школьных завтраков, подошел к проститутке (мальчик-то смелый, что называется современный, то есть нахальный, насмотревшийся этого телевизора и прочего). Та отказалась, несовершеннолетний, говорит, по закону не положено. А соседка согласилась, но тут уж он сам пошел на попятный: "Какая-то она некрасивая". И вот это гротескное, жалкое "некрасивая" -- это, по-моему, такой приговор, такое обвинение всем этим мерзавцам, что у меня слов больше нет.
  Набоков себя вспоминает. "...She was the first to have the poignant power... of burning a hole in my sleep and jolting me into clammy consciousness, whenever I dreamed of her, although in real life I was even more afraid of being revolting by her dirt-caked feet and stale smelling clothes than of insulting her by the triteness of quasi-seigniorial advances". Курсивом я выделил ту часть текста, которую я позволю себе не переводить и которая так сильно отличает его от русского варианта: "Странно сказать, но в моей жизни она была первой, имевшей колдовскую способность накипанием света и сладости прожигать сон мой насквозь (а достигала она этого тем, что не давала погаснуть улыбке), а между тем в сознательной жизни и не думал о сближении с нею, да при этом пуще боялся испытать отвращение от запекшейся грязи на ее ногах и затхлого запаха крестьянского платья, чем оскорбить ее тривиальным господским ухаживанием".
  Когда я решил (то есть сразу, как увидел передачу) написать о мальчике, в одиннадцать лет "хотевшем женщину", я сразу вспомнил об этом месте в набоковских русских воспоминаниях, но не так посмотрел -- вроде не подошло оно. И уже написав предпоследний абзац, я заглянул в английский текст, и вдруг сочетание двух фраз, дополнявших друг друга, и без которых общая мысль была бы незаконченной, превратилось не то, что в иллюстрацию, а в аналогию моей мысли. Две фразы: о clammy consciousness и о том, что в "сознательной жизни я и не думал о сближении с ней". И то,
  что они все-таки не сошлись у писателя в одном тексте*, хотя он переписывал одну книгу по другой (и фразы не сошлись и сам дух отрывков, не позволивший мне воспользоваться только одним из них), не сошлись у писателя даже на пятом десятке жизни -- это, знаете ли, тоже факт. И у Паркинсона не сошлось**, несмотря не его отстраненный quasi-scientific тон. Потому что это естественно не сходится, а именно расходится (в последовательностях понятий) -- выдавая первичность собственно похоти в этих ранних впечатлениях. А если вторичные составляющие понятий с прицепленным к ним знаком, дают иногда обратный эффект, то это обычная знаковая ошибка или обман, вроде теперешней мерзости воспитания, убеждающего мальчика в том, что он хочет женщину, хотя сама природа явным образом отвращает их от женщины, и тем дольше, чем он талантливее (и "stale smell" здесь ни при чем -- просто подвернулся)***.
 
 
 
 
  Эта абстрактная эротичность или анти-реактивная сила, как баланс -- и возникающая очевидным образом как баланс -- обычной гормональной перестройки организма и связанной с нею вполне механической потребности в размножении (хорошо видимой на примере животных, у которых к ней, собственно, все и сводится, особенно несемейных животных вроде кошек, но и у семейных тоже: ввиду того, что при сравнительной интеллектуальной недоразвитости наших младших братьев и сестер, у которых "добро еще не перестало быть хорошим", то есть когда еще не возникло понятий о добре и зле как прокладок или промежуточных положений от приятно, но стыдно до
  ____________________
  *Поймите, не как противоречие.
  **А у нас вот сошлось! Но разве мы не обещали универсальную Игру?
  ***Да и то, что Достоевский сделал героем "Подростка" двадцатилетнего парня, который "не знал еще женщин". И это вовсе не потому, что "узнав женщину" он потерял бы что-то от своей талантливости (даже Толстой считал, что потери невелики, особенно по сравнению с женщинами: "как только оба девственны"), а потому, что это было бы свидетельством его ординарности ("развязна одна середина"), то есть это было бы нетипично для талантливого юноши, или антихудожественно. (Добавьте к этому или лучше свяжите -- если я этого еще не сделал -- "отвращение" к женщине и неинтерес к личности;-- потому что похоть лична). Развитие детской сексуальности (то есть сценарий событий) героя "Лолиты", при всех скидках на извращенчество, выглядит страшно неубедительно. Биография самого Набокова, в этом смысле, довольно точно обозначила его долю таланта.
 
  полезно, но противно (замыкающих нашу универсальную понятийную дугу через самобичевание, например); "триггер" у них переключается намного резче),-- эта эротичность является психическим феноменом каждого мужчины. Я говорю "мужчины", отдавая себе отчет, что, декларировав универсальность "мыслящей материи", универсальность самой Игры, ее правил и бисера ("универсальность того, выражением чего служит бисер"),-- при том, что бисер служит для игры качествами, как цифры -- количествами: бисерины все отличаются между собой, но общие для всех, кто имеет мозги* (я готов это еще и так выразить), я обязан допустить и для женщин нечто в этом роде, и даже для кошек -- хотя и в недоступном для инструментального измерения количестве. (Интересно, долго ли еще можно писать такими предложениями?) (И сколько таких предложений согласен принять читатель? -- и может ли писатель, если он не Солженицын, нарочно писать корявыми фразами, чтобы заставить читателя читать медленно, перечитывая, "вдумчиво", как они говорят? -- и какой мерой читательского тщеславия можно спекульнуть для успеха книги? -- и как не превысить меру самолюбия читателя, для которого, как и для всех нас грешных, дорого не то, что ценно, а то, что дорого досталось?) Но я не согрешил здесь переходом
  ____________________
  *Развитие которых, или сознания, определяются... хотел сказать "комбинаторными возможностями",-- нет, способностью действующих понятий создавать структуры -- можно сказать, валентностью "элементов сознания". Валентность же определяется удаленностью внешних орбит -- от "косточки в персике", от разумной области в поле Игры, от знака в бисере, от атомного ядра: все это в равной степени модели или модели в равной степени. Ну а связь валентности с комбинаторикой (не с "милой затейливостью", а с "выдумыванием узора") окажет себя сразу, как только начнется игра, от игры стихийных сил как низшей ступени творения до Игры в бисер, как высшей. И тут, конечно, тупик непереходности количества в качество, разлитый во всей природе, тупик неисчисляемости "вещественных существительных", непереходности градусов термометра в твердость замерзающей воды, невозможности ожидать, что когда-нибудь женщины придумают игру или хотя бы профессию, в которой будут сильнее мужчин. Я, допустим, не знаю ни одной готовой шахматной комбинации, считая их неизбежным (в Игре нет комбинаций, которые не были бы правилами), хотя и заслуженным унижением шахмат и шахматистов -- почти мошенничеством. И наверное, я проиграл бы любой женщине, сколько-нибудь знакомой с шахматными узорами, но (так уж получилось) я в своей жизни сыграл по нескольку партий с несколькими женщинами одинаковой с моею шахматной невинности и все, штук пятьдесят, выиграл. Вот похвастался!
 
  количества в качество, а скорее подчинил одно другому, качественному отличию половой функции мужчины и женщины. (По настоящему, количество-то у нас все равно одно -- единица. Если надо пристегнуть сюда философию, то это конечно солипсизм).
  Давайте лучше воспользуемся этим переходом, никуда не годящемся в гносеологическом смысле (то есть в смысле -- как и до этих пор -- разобраться что к чему), но зато дающем некую простецкую понятность. Скажем, что у женщин этой анти-реакции совсем немного, как соли в каше -- получается даже вкусно, вкуснее, чем без. А мужику эта каша так пресна, что от соли, которую в нее надо всыпать, его "несет и спереди и сзади", по выражению Розанова (о "соли земли"). В этом проявляется общее качество (мы размешали кашу -- значит, уже качество) парадоксальности полового инстинкта мужчины.
  Так вот, чтобы не "несло", эту соль (раз уж без нее не обойтись) надо употреблять... вприкуску, дозируя ее во времени и в количестве. То есть "с чувством, с толком, с расстановкою", как говорил Гоголь, а вслед на ним (о чем, кажется, не все догадываются), киногерой Жеглов. А его родственник товарищ Сухов, тоже, подозреваю, повторив кого-то, говорил "Лучше, конечно, помучиться". Это правильная концепция. ("Папенька наш, конечно, был поросенок, но мыслил он правильно".) Или вот так: "Мучиться получше". Да и что еще нам остается в сей юдоли, где "всех веселей тот и живет, кто всех лучше себя сумеет надуть". Но для этого "разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать?"
  Однако заметьте: "сумеет надуть", а не "позволит надуть". Тут, конечно, опять "невозможность перенестись в глупого человека", но все-таки не кажется, не кажется, что глупому человеку (или "порядочному человеку") живется весело. А штука в том, что матушка-природа, как сорока из считалки, которая "кашку варила деток кормила", раздает эту кашку уже посоленной, и хотя "у одного так, у другого иначе"*, никто, или почти никто, эту соль отдельно от каши не представляет, потому что, как уже мы говорили, каждому полагается "своя мерка", то есть оценка или вкус (в том числе по отношению к соли буквально).
  Ну и как же, спросит читатель, понять, что соль эта что-то отдельное от каши, чтобы мы могли солить уже самостоятельно, разумно и хоть и в соответствии со вкусом, но и с "подлым расчетом" -- чтоб было весело, короче говоря? Для этого (поскольку я настаиваю, что проблема, проблема
  ____________________
  *Цитата из "Преступления и наказания" читается так: "Но ведь это, во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать?.. Я согласен, что порядочный человек обязан скучать, но ведь однако ж..."
 
  последнего времени особенно, состоит в логической ошибке*), нужно и достаточно (sapienti sat), чтобы кто-нибудь указал на характерные отличия соли и каши, а также объяснил, почему соль в каше так хорошо растворяется. Откуда же этот "кто-нибудь", спросит читатель, откуда он сам узнает про эти свойства?
  А вот для этого (и может быть, именно для этого -- если уж искать (а не создавать) во всем смысл) существуют специальные типы, которые до того уж пересаливают**, или которым природа так пересаливает (это все равно, потому что каждый сам восполняет данную ему -- "одному так, другому иначе" -- меру; это как с инстинктом, который выставляет ложные цели), что соль уже перестает растворяться и выпадает в довольно явственный осадок. Наступает предел соответствия компонентов или предел насыщения... тут не следует переоценивать образность сравнений, поскольку все эти явления, о которых мы говорим, вполне природные, хотя и редкие (соленой воды на планете много, но Мертвое море все-таки в числе исключений). Если же к этой естественной редкости прибавятся нечасто встречающиеся естественно-научные наклонности и если последние, более того, не будут совсем уж затушеваны естественным для таких типов нравственным сенсуализмом и прочей мировой скорбью (Свидригайлов и Ставрогин), то из этого пожалуй, кое-что может и выйти.
  Первым делом (в отличие от методических идей Кондильяка, мы начнем с готовой схемы, раз уж она есть) давайте вспомним, что активная и реактивная последовательности понятий в каждой области различаются тем, что одна из них (к Южному полюсу) аналитическая, а другая синтетическая. В этой области первая -- моральная, вторая нравственная (вышеупомянутый нравственный сенсуализм это, конечно, общепринятая лексика).
  Сразу сделаем закладку на будущее: свою роль в "разъяснении ошибки" будет играть и то, что признак (и сам признак) активности силы и выстраиваемых ею последовательностей, при "переходе" от знаемых понятий к понимаемым и обратно "переходит" от аналитических к синтетическим и обратно. Впрочем, и без закладок должно быть уже понятно, что ничего лишнего, то есть неиспользуемого в нашей системе нет. Поэтому напомним также, что главные силы определяют знак, но последовательности знаков определяют антисилы, или, если быть точным, антисилы выявляются
  ____________________
  *Пример маленький и немного некстати, но ошибка перехода количества в качество тоже ведь мешает мужчинам понимать себя в необходимости абсолютной верности женщин.
  **Может быть, чтобы преодолеть отчужденность, почувствовать реальность окружающего, но от этого отчужденность еще усугубляется -- еще и отчужденностью от себя.
 
  последовательностями понятий. Это можно видеть на всех уровнях Игровых (иных нет) обобщений, и это объясняет очень многое, и письмо Татьяны Лариной, и то, как к нему относятся, и то, почему любовь молчалива и почему так трудно в ней признаться, и почему "если мужчина придумывает знак, то женщина заставляет мужчину его исполнять", почему порнография хуже проституции* и почему "женщины редко любят", почему для женщин
  ____________________
  *Когда мы призывали открывать публичные дома и запрещать порнографию, то, может быть, это показалось недостаточно обоснованным (как и слишком грубым, грубо-практическим толстовское оправдание "магдалин"). И это, конечно, мужские идеи (запретить порнографию и узаконить проституцию). Если происходит наоборот, то это лишь еще подтверждение, что нынче мы живем в царстве разврата и женщин". Почему можно делать, но нельзя говорить? Потому что знак, привязывая второстепенную часть понятия, создает возможность обратного развития, и эта возможность реализуется, если он не на своем месте. Культура -- это всегда развитие, и культура -- это в том числе и система моральных запретов, среди которых запрет на открытый разговор о совокуплении (как бы они не делали вид -- если делают,-- что о другом) один из главнейших. Но беда в том, что женщина и культура -- понятия довольно далекие, что видно по тому, что в культуре женщины не создали практически ничего "с непреходящими достоинствами" (возвращаемся к Шопенгауэру). Культура -- это путы (или как мы это называли?), которые налагают на себя лучшие мужчины, путы, которые дают свободу в отношениях с людьми (или от людей) -- как результат; но сам процесс культурного развития -- это нечто очень далекое от радостей эмансипации.
  Недавно слушал двухчасовую передачу (я, как Порфирий Петрович, все больше практические случаи люблю). Тема -- эта самая. Ведут ее две женщины, конечно. То есть ведущая и специалистка в этой области. В научном смысле специалистка. Хотя тут... Ну, ладно,-- кандидат или доктор наук, завкафедрой какой-нибудь сексуальной психологии. По голосу еще молодая (представляя участницу, год рождения, конечно, не указывается, несмотря на всю эмансипацию). Поговорили о том, как надо жить с мужьями и почему женщины не получают удовольствия и о древних символах плодородия и о современных тенденциях, о начале половой жизни у девочек и сколько в среднем у них мужчин до брака (пять), и о викторианской эпохе с ее высоким уровнем культуры -- высоким за исключением представления, что благовоспитанная леди не должна шевелиться, и про то, как плохо "обо всем узнавать в подворотне". В общем, весь набор. Звонят слушатели, человек по десять каждого пола (сначала написал "с каждой стороны"). Все женщины, за исключением одной, которая читала письмо "девочки",
  "соль" приятна, почему у женщин антисилы, тормозящие развитие, так велики, понятия так инертны, а знак так активен,-- потому же, почему у инертного золота очень большая плотность ("Наталкиваюсь на что-то тяжелое... Золотко мое!").
  Кроме того, это уже на уровне качественного смещения отвечает за то, почему "что бабе здорово, то мужику смерть". Но и мужику наша теория дает кое-что в утешение. Во-первых, такая квази-любовь или антипохоть, как вторичная составляющая, находится в прямой и постоянной зависимости от гормональной активности. У стариков, потерявших уже способность и желание, как профессор из "Скучной истории", "различать одно человеческое существо от другого" (особо заметить) ее практически нет. Во-вторых, что должно быть утешительно уже лично, это неприятное чувство
  ________________________________________________________
  подыхающей -- это ее выражение -- от СПИДа ("будьте вы прокляты, что вы мне совали этот секс на каждом шагу, лучше бы я целину пахала" и т. д.), но все остальные с удовольствием делились "богатым жизненным опытом" -- какие бывают мужчины и проч. Зато что ни слушатель мужского пола -- то ханжа. Во всяком случае, ведущая обвиняла их в ханжестве: ни одного, ни двух (я посчитал), а целых четырех слушателей каждого в отдельности и почти одними и теми же словами (это было невероятно!), очень быстро, как бы вспомнив, переходя от прислюненного б...ски-кокетливого тона ("получается, мы тут две развратницы собрались...") до сухого полного достоинства отстаивания прав женщин. Из десяти человек никто не одобрил темы разговора, никто не рассказал сального анекдота. Один таксист позвонил и чуть ли не с горем говорил, что приходится возить двенадцатилетних проституток, другой уговаривал: не надо об этом, секс -- это же любовь животных, третий как отец возмущался: во что вы страну превратили -- ученая тут же выразила сочувствие его детям (можно представить, с какими базарными интонациями) и -- как за родных!-- надежду, что они все-таки получат половое воспитание; четвертый обращал внимание: вы же сами говорили, что пропаганда безопасного секса среди детей в США дала только увеличение (и довольно резкое) того, против чего боролись -- на что ученая отвечала: но это не значит, что надо молчать (еще бы!), наоборот, надо еще больше говорить, пропагандировать воздержание, внушать школьникам, что они и без секса достойны уважения, в общем говорить, говорить, говорить... Некоторые мужские звонки были так хороши и красивы, что я даже не ожидал. Я почувствовал, что есть для кого писать (и что это тоже может быть приятным), есть кому понимать, что все-таки еще что-то будет, и пора. Я даже свой пол немного, но положительно, а не относительно, зауважал (слегка поняв, почему Чехов не остановился на "два сапога пара"). Это не "ханжество", это сама культура вежливо, но достаточно громко кричала бабьему полу: "Заткнитесь!"
 
  пропорционально способности к развитию, то есть таланту (одним из признаков которого мы считаем отсутствие интереса к "человеческим существам" -- профессор соединял в себе и талант и старость). Согласимся, что мужская...
  Впрочем, давайте еще раз бросим общий взгляд на схему. У нас, как и полагается, есть три параметра симметричности. Центральная (радиальная), горизонтальная (по экватору) и вертикальная, относительно центральной вертикальной линии, делящей (уже совершенно умозрительно) пополам область разумных понятий и принадлежащей -- что важно -- только ей. Центральная симметрия имеет огромное теоретическое значение, в теории Игры собственно (и не забудем, что в Игре участвует всё). На втором интеллектуальном уровне стоит вертикальная симметрия. Тут уже затронуты и тут есть ответы на многие практические вопросы преимущественно коллективного, общественного характера, вопросы социального устройства, вопросы "точки зрения", знаковые вопросы "отнесения к области", вопросы "образования и воспитания" -- а надо ли говорить, как это касается каждого. Но самые бессонные вопросы группируются около горизонтальной черты, требуя расставить их, а сами своевольничают, перебегают -- лови их! Причем, раз экватор проходит через все три области, в каждой они свои. Благодаря этому разнообразию можно сказать, что именно горизонтальная линия создала Игру -- догадка о том, что именно общего в той напряженности размышления, с какой можно обдумывать таблицу химических элементов, сюжет романа и вопрос о женитьбе. Вот в решении этого последнего самым опасным практически является эта квази-любовь. Хотя... хотя и квази-похоть не менее опасна, особенно в пред-решении и после-решении. Согласимся для начала, что мужская...
  Так, еще раз... (что-то я стал сбиваться). Горизонтальная линия, которую в божественном смысле мы назвали линией Христа, делит мужской половой инстинкт на любовь (активную силу) и похоть (реактивную). К любви прилагается антилюбовь она же квази-похоть, а к похоти квази-любовь и антипохоть. Обе анти и квази надо отличать от одного и другого (любви и похоти) и не перепутать друг с другом. Почему это важно? Потому что ошибка делает человека несчастным.
  (В чем тут новая заслуга Игры? В том, что половой инстинкт как понятие тоже (тоже как любое понятие) состоит из двух неотделимых составляющих, а не имеет какое-то противоположное понятие. Ошибка в том, что вторичную составляющую полового инстинкта приписывают либо к похоти либо к любви. Шопенгауэр тащил любовь в похоть, Розанов -- похоть в любовь, Паркинсон считал, что любовь к инстинкту пола вообще не имеет отношения. Значение же Игры для половой темы в том, что мы должны искать не обозначенную второстепенную составляющую полового
  чувства; люди же ее не видят и мечутся, не зная, что она есть, и что первичная составляющая потому и первичная, что захватывает знак (разумную область понятия), а вторичная определяется по последовательности знаков, а не по ним самим. А разрыв между первостепенной и знаком, когда знак увлекается второстепенной частью, анти-силой (то есть некоторый анахронизм, "заднее число") приводит к неприятностям, к совести, например. Переживание измены -- чувство той же категории.)
  Мне известен только один случай, когда квази-любовь и квази-похоть были не размазаны по роману, а сопоставлены на одной странице, в художественном, эстетическом прозрении, но почти с научной точностью. Правда, до Игры все это купы не держалось -- и тут тоже, и, правда, в самом деле, не в романе, а в публицистике. Я говорю о "Зимних записках о летних впечатлениях" (господа, ссылка на Достоевского -- гарантия качества!). Фру-фру и легкие одежды. Одно псевдолюбовь, другое -- ложная похоть..
  Начнем с турнюрчика. Согласимся, наконец, что мужская похоть, как главная, реактивная (в этой области) и потому аналитическая вещь -- это чистейшая абстракция. Именно. Столь неразборчивая полигамия предполагает разборчивость иного рода. (В недавней сноске мы писали, что сам пол у мужчин развивает аналитические способности.) Совершенно очевидно, что полигамия невозможна без абстрагирования у каждой конкретной женщины, у женщины лично некоторого синтетического женского качества. Так вот, характер реактивных понятий должен быть аналитическим, а последовательных этих самых понятий, заставляющих подкладывать вату в нужные места, должна быть синтетической. Не вата должна быть синтетической, а последовательность. Вата не должна быть синтетической!
  Тут без примеров не обойтись, и лучше всего литературных. Это реактив готовый, патентованный и общедоступный, главное достоверный (в отличие от реальных или претендующих на реальность историй), дающий проверяемость и повторяемость -- критерий научности и теории и эксперимента. Моэм, "Бремя страстей человеческих", "Of human bondage". История "любви" героя -- заметим, талантливого молодого человека (как и автора) -- это типический пример псевдолюбви, неправильного определения этого чувства. (И тут приходится снова пожалеть о недостатке тяги или способности к теоретизированию у людей, которые так точно и комплексно способны были описывать чувства.)
  Первый практический признак, по которому псевдолюбовь можно отличить от любви: она никогда не возникает с первого взгляда. В первые секунды возникает либо истинная любовь либо плотский позыв (это будет важно, когда мы станем описывать псевдопохоть и ошибки, в которые можно впасть в связи с нею). Первичная составляющая понятия и главная сила
  всегда опережает вторичную и антисилу, даже по времени ("что было раньше"). Но не забудем про абстрактный характер псевдолюбовных понятий. Это означает, что по отношению к конкретной женщине она хотя и будет всегда следовать за похотью (когда она есть), но может возникать и по независящим от похоти, но абстрактным причинам, которых очень много и которые очень индивидуальны, зависимы от индивида, от места и времени события. У героя романа это было презрительное отношение к нему девушки-официантки, и зацепило его это может быть потому только, что он был хромой и с детства страдал самолюбием.
  Что происходит дальше? Если любовь или похоть создают анти-любовь и анти-похоть с некоторым запозданием (опять же, чем талантливее человек, тем больше у него свобода составляющих понятий), но все-таки довольно быстро, то и анти-похоть (пока что только о ней) создает похоть (можно было бы сказать псевдо-похоть, но качественно это все та же похоть, только температурой поменьше). Происходит это с гораздо большей задержкой, в зависимости от частоты и продолжительности контакта с объектом (я имею в виду встречи, а не "встречи"), но обычно это от нескольких дней до нескольких недель. Ни в первый, ни во второй день знакомства такого не случается*. (Кстати, прекрасный пример всего этого есть в "Даме с собачкой", обстановка, в которой оказались Гуров с ...забыл, с дамой с этой. И вот еще какой-то свежий аспект мысли: специфика литературы, с одной стороны положительная, ибо укрепляющая личность на достигнутом уровне развития, а с другой -- вредоносная, опасная, эмуляционно обманчивая, не могущая не иметь своим описательным материалом иного, как псевдолюбовь и псевдопохоть, ибо что такое сама литература, как не последовательность знаков.) Конечно, можно и по привычке, в первый раз, познакомившись с женщиной, подумать "А не переспать ли с ней", и даже переспать -- но я не об этом и даже не об этих людях (их брачная составляющая инстинкта тоже может стукнуть, но это случай комический, а у нас разговор сурьезный**).
  Причем заметьте, что анти-похоть -- это все-таки вторичная составляющая похоти, связь между непосредственная или устанавливается посредством знака, который все-таки неотъемлем от понятия (так или иначе, "з" (как и "п") есть во всех трех областях); или так: последовательность
  ____________________
  *Замечу, что у женщин этот срок должен быть короче, благодаря большей "плотности", инерционному влиянию знака. Уточню, именно этот срок, то есть продолжительность этого процесса. Другой процесс, первичный, то есть процесс влюбления как выбора, о чем мы говорили раньше, должен быть, наоборот, дольше.
  **Женятся -- и те, кто "хорошо разбирается в людях с 16 лет, и те, кто женится по талантливой невнимательности к ближнему, все -- неудачно.
 
  понятий похоти определяется воздействием силы анти-похоти на вторичную их составляющую. И если похоть вызывается анти-похотью, то это, так сказать, отражение первого порядка, через знак понятия. (Отражение: второго порядка -- это анти-любовь, и отражение третьего порядка, совсем бледное -- любовь, единственный первоклассный материал для строительства брака.)
  Что касается Кэри (героя "Бремени"), то я не очень помню развитие его чувства (не перечитывать же ради этого целый роман), но то, что частота и продолжительность его контактов определялась посещениями кафе (вначале) -- это я помню. Думаю, что и это там описано точно. Тут интереснее момент возникновения наведенной похоти, (не назвать ли мне свое сочинение "Формула любви"? -- оригинально, по крайней мере). Особенно интересно, что каждый может сам проанализировать свой собственный практический случай -- если боится ошибиться или хочет понять ошибку. Потому что это момент, который всегда можно вспомнить. Чаще всего это какой-то плотский взгляд на женщину ("начинающую нравиться", сказал бы Шопенгауэр) -- причем почти всегда до этого -- за все время знакомства -- даже первичной мысли переспать с ней не возникает. Так было у Петьки Безухова*, подведенного своим индивидуальным обстоятельством к этому моменту. Но тут еще любопытнее другое: самый момент этот промелькнет скорее всего именно как привычная мысль переспать. Главное, что он, момент, в отличие от подобных же мыслей, потом вспомнится (кстати, было ли это у Кэри?). Вспомнится он, когда будешь засыпать. Если в обычное время, в обычной обстановке и в обычном состоянии, то в тот же день. Если нет, то на следующий, но тоже скорее всего перед сном. Так или иначе, это плотское впечатление вспомнится в течение двух суток, и это еще одна четкая примета квази-любви. А поскольку впечатление это ложится на подготовленную ею почву, то спросит ли себя мужчина "Неужели это любовь?" или, менее романтично, "А хорошо бы с ней..." -- коготок увяз. Внутренний конфликт между характером и направленностью, то есть между силой, образующей последовательности понятий (мы не говорим образующей понятия, так как это означало бы выход за пределы Игры или всего) -- образующей последовательности через воздействие на главную составляющую, и силой противодействия, выявляющей последовательности понятий через знак -- это конфликт предопределенный (не то, что между любовью и похотью, там речь скорее о компенсации, причем о компенсации, связанной скорее с субъектом или в субъекте, и лишь после того с объектом, то есть с той или иной женщиной, поэтому, как мы замечали, к разным женщинам мы можем испытывать
  ____________________
  *С первой женой, конечно.
 
  довольно чистые чувства того и другого, -- "любовь дураков" и "любовь извозчиков" в сцене Пьера и Рамбаля из "Войны и мира", 3,3,21).
 
 
 
 
  Вообще, ничего кроме дури не выходит из всех житейских историй "об отношениях" и рассуждений на их основе, если вначале не поставлен вопрос, любишь (или любил, любила -- что бывает чаще, поскольку такие истории обычно -- то есть особенно до разрешения этого вопроса -- рассказывают женщины), любишь ли ты этого человека? Вопрос не ставится поскольку ответ предопределен отрицательный: житейских историй много, а любви мало; а за этим четко просматривается вопрос "Чего же ты тогда хочешь?", ответить на который неловко и неинтересно. Ибо "во всех сожительствах, законных и незаконных суть одна", как говорил джентльмен из "Рассказа неизвестного человека". И уж скорее не "тьма низких истин и возвышающий обман, а низкая истина и -- как бы человек не насочинил тьму возвышенных обманов, если они дороже? (Если непонятно -- собьем немного тон -- то речь идет о таких же истинах, а не о научных, допустим, получаемых в результате других процессов.)
  Но это для женщин -- просто дурь, а для мужчин и дурь и трагедия. Поэтому и думать приходится им, это их интерес. А думание хоть и трагично, но раз уж закопошилось что-то скорботное и тошнотное, то думание, и логическое думание -- это единственный выход из трагедии.
  Что думал Кэри? "He did non know what it was that passed from a man to a woman, from a woman to a man, and made one of them a slave: it was convenient to call it the sexual instinct; but if it was no more then that, he did not understand why it should occasion so vehement an attraction to one person then another." -- "Кто знает, какие токи идут от мужчины к женщине и от женщины к мужчине, превращая одного из них в раба; людям удобно называть это половым инстинктом, но если это только инстинкт, почему он рождает такое сильное влечение к одному существу, а не к другому?"
  Первое, конечно, что мы тут видим, это понимание, что половой инстинкт не может быть избирательным*. Второе -- также правильно -- что в его случае главной силой и первичной составляющей была похоть. Но мы говорили, что здесь мужчинам трудно ошибиться. Так же трудно (и по той же, общей причине) не ошибаться в третьем, в свойственном мужчинам
  ____________________
  *Женщина говорит: "Я не пойду с тобой, даже если ты будешь последним мужчиной на Земле". Мужчина так не скажет. Экой неразборчивый! (Соль шутки: женщина выбирает, мужчина -- нет.)
 
  ложном убеждении, что индивидуализация не может иметь отношения к половому инстинкту. И это снова (четвертое -- ошибка), то ли вывод, то ли применение к частному случаю, будто в заколдованном круге,-- любому частному случаю, но у Кэри было, как он сказал ей: (нет точной цитаты) "Когда я вижу тебя, то представляю тебя с тем-то и тем-то (любовником), и не могу побороть отвращения". Понятно, ведь это все-таки анти-похоть, и инстинкт индивидуализации должен соотноситься с индивидуумом, на которого этот инстинкт действует (в "Митиной любви" Мите тоже свои телесные нежности с возлюбленной казались прекрасными, а то же ее с другими отвратительным. В смысле "прекрасности" (не помню точного слова, но помню впечатление от него) Бунин, по-моему, антихудожественно соврал, перегнул палку, потому что первичное без вторичного вообще-то не ходит, а уж в художественной литературе тем паче) -- и как раз в сознании того, кто все это испытывает.
  Между тем, ключ к решению этих проблем, который я сильнейшим образом рекомендую всем желающим отличать истинные свои чувства от их знаковых заменителей,-- ключ этот находится там же. Цитата: "He could not understand himself. Would he love always in absence and be prevented from enjoying anything when he had the chance by that deformity of vision which seemed to exaggerate the revolting". -- "Он не мог понять себя. Неужели он обречен любить только не расстоянии и лишен способности, когда выпадает случай, получать хоть какую-то радость, этой странной деформацией зрения, которая преувеличивает отвращение". Это, заметим, еще до того, как у нее появились какие-то любовники.
  Для чего же здесь необходимо отсутствие (absence) объекта? Для того, чтобы можно было создавать вторичные реактивные построения*. (Первичные -- пересчитаем еще раз -- это, собственно последовательности понятий, формируемые доминирующим** чувством (силой). Сами же понятия формируются реактивной силой*** нулевого уровня, что показано в наименовании понятий как просто знаемые и понимаемые: З+п -- знаемое.) В этом смысле поговорка "ревнует - значит любит" совершенно верна, именно потому, что истинный ревнивец или "ревнивец первого порядка", как было замечено Достоевским, теряет ревность в присутствии предмета ("прощает", по-другому)****. Ревность второго порядка, как анти-анти-(и
  ____________________
  *Снова терминологическая небрежность. Следует понимать: построения антисил.
  **Активным.
  ***Антисилой.
  ****Мы тут все-таки перескочили к последовательностям нравственного типа, но, кажется, такой порядок изложения более естественен.
 
  анти-псевдо)-похоть, так же, как анти-анти- и анти-псевдо-любовь, напротив, требует присутствия предмета. Ревность третьего порядка, допустим, анти-анти-анти-похоть снова требует отсутствия перед глазами ее предмета, и так далее*. Но так далеко мы в этот раз не пойдем. Тем более, что сила чувств с каждым отражением уменьшается. Ясно, что далее все строится по зеркальному принципу, причем нравственные и моральные последовательности похожи на два параллельных зеркала, вернее даже, каждое из таких понятий похоже на такую пару полупрозрачных зеркал, имеющий как внутреннее отражение, так и могущих отражаться друг в друге**. Но кажется, я уже делал такое сравнение (телескоп Максутова).
  Отражение нулевого уровня всегда и у всех самое сильное, а дальше, с учетом того, что в абсолютных величинах природа "провела линию между мужчиной и женщиной не по самой середине", благодаря различию в полупрозрачности зеркал (иначе о том же самом мы говорили, как об инертности или "разумности не-разумных" понятий), у одних, в процентном смысле, сильнее четные, а у других нечетные отражения***. Скажем так, нечетные отражения у мужчин сильнее на 10%, а четные на 20%****. (Конечно, это относится не только к любовным отношениям. Ничто из изложенного в этой статье не относится. Задача с самого начала была иллюстрация.) Однако, повторяю, нулевой уровень, внутриядерный, так сказать (вспомним опять, что и всё -- только одно из понятий) -- самый высокий. Об этом все ядерщики знают. А выражается это в степени абстрагирования, которая (вопреки обычному пониманию этого слова -- с оттенком равнодушия) тем выше, чем ближе предмет. (Это опять же в абсолютных величинах.)
  Мы это видели в том, что касается похоти и согласились (кажется, согласились?), что высшего напряжения это чувство достигает тогда, когда в общем-то все равно... Три точки. "Довольно с вас, воображенье вмиг
  ____________________
  *Видимо, шутка.
  **Оба вида отражений можно разместить под одной статьей (номером), по принципу одновременности. Тут могут быть интересные сопоставления.
  ***Тут же пример: ревнивцев первого порядка (нечетных) больше среди женщин. Именно поэтому женщины так хорошо их понимают ("любая женщина знает...") и умеют ими манипулировать.
  ****Может быть, это как раз такое соотношение, какое у мужчин и женщин дает упомянутый эффект "белого быка" или степень "тунеллированности" зрения. И к тому же оно (соотношение) тоже, конечно, какое-то среднее, и разное для разных особей, начиная от тех, для кого ноль так близок, что вычислять процент совершенно бессмысленно.
 
  дорисует вам все остальное" в меру испорченности. Кстати, Дон-Жуан, вместе с Отелло -- это неплохой пример обычных заблуждений публики: что "ревность" одного, которого приходилось мордой совать в "доказательства измены", что сексуальное гурманство другого, который в этом смысле был обыкновенным любителем-обжорой, вроде Стивы Облонского, который любил не еду, а рестораны*. Но абстрагирование в любви (особенно у мужчин, конечно) так же сильно, как и в похоти, и если что-то не так, если нарушена требуемая степень индивидуализации, главного качества любви, и произошел сдвиг, дисбаланс, переход на другую энергетическую орбиту, то случается если не Хиросима чувств, то уж мини-бикини точно. Причем страдания совершенно серьезные и законные (что бы ни казалось в обратном смысле; и многие тут ошибаются), при том, что страдать очень часть приходится не то что понимая (это слово уже занято женским желанием обмануть и обмануться**), а совершенно чувствуя ничтожность персоны, по поводу которой все это происходит***. И конечно, все это легко перепутать с
  ____________________
  *И не умел, бедняга, найти ничего более подходящего к своим ресторанным вкусам -- чтобы не приходилось объедаться (ибо -- куда денешься?).
  **Вспоминается разъяснение, данное Чеховым Книппер. Та не поняла (то, что тут было чего не понять -- это само по себе показатель такой лошадиной грубости... -- в том смысле, как это прилагательное прилагается у нас, к людям, а не к лошадям: лошадиный смех, лошадиный (родной для Книппер) язык). Так вот, она не поняла, почему Ольга (кажется), которую она играла в "Трех сестрах" говорит "Я знала, я знала". Откуда, мол, она могла узнать, что Тузенбах кого-то застрелит на дуэли (или кто-то другой кого-то другого (а не кого-то) -- мне все равно, как по мнению Моэма, Чехов и добивался). А. П. объясняет жене (воображаю, с каким настроением), что когда женщина(!) о чем-то догадывается, то потом говорит "я знала".
  ***Что это не пустые слова и не праздные спекуляции (к тому же неоригинальные), я обязан подтвердить личным примером. Потому что мне самому доводилось испытывать сильнейшие муки ревности, или чего-то, что должно было бы ею быть, но очевидно ею не было, а было каким-то наваждением, и душевным страданием и мозговой горячкой, от которых отлично помогали встречи с предметом раз в три-четыре дня, иногда неделю -- сколько можно было вытерпеть. После этих встреч можно было плюнуть и три-четыре часа отдохнуть. И ясность оценки ситуации при этом нисколько не страдала, что впоследствии вполне подтвердилось практически. впоследствии вполне подтвердилось практически. (Вообще, должен признаться, что в спектре моих способностей чувство ревности -- пробел. Наверно, это некомпетентность своего рода, но приходится чем-то
 
  тем, что переживал Кэри, потому что качество абстрагирования и тут и там одно и то же. Разница в том, что в одном случае присутствие любимой не мешает (в конечном итоге -- то есть не делает невозможным), а в другом мешает, потому что хотя по количеству больше в первом случае, зато во втором больше по качеству (то есть в процентах -- тут тоже, конечно, нет никакого перехода; так же надо понимать слова в сноске о том, что ревнивцев-женщин больше). Еще раз: когда анти-похоть, как у Кэри, принимается за любовь, то присутствие возлюбленной мешает ее любить, потому что мешает процессу абстрагирования (как и всегда; чтобы представить, надо хотя бы глаза закрыть)*.
  ________________________________________________________
  жертвовать. Попросив сделать на это скидку, выскажу предположение, что ревность -- чувство, связанное с завистью,-- тоже белое пятно.) Кстати, если бы Шопенгауэр имел в виду именно эту страсть, говоря, что она угасает в совокуплении, то с ним можно было бы согласиться. Ибо совокупление может выступить логическим доводом, опровергающим логическое же заблуждение.
  Сначала вместо "Шопенгауэра" я хотел написать, что женщины могут использовать такую "ревность" для завлечения мужчины или манипулирования им, но, проверяя предположение (в этих случаях я достаточно добросовестен), не мог вообразить себе реального случая, чтобы от этого могло зажечься (хотя попытаться, пусть не совсем осознанно и продуманно, женщина может -- я это знаю). Саму по себе карту недоступности (одну из этой масти) не разыграешь. Да оно и по теории так не получается. Сначала все-таки нужен хотя бы и вторичный эротический позыв, либо кое-что посущественнее -- половой инстинкт мужа, то есть чтобы такая ревность включилась, с женщиной надо "пожить".
  *Еще немного для ясности. Мы говорили 10%, 20% -- а увеличение общего количества, то есть талантливости, увеличивает и массу этих дополнительных процентов, что ведет в частности (только в частности) к тому, что было сказано об абстрактной эротичности и об отвращении от конкретных женщин при довольно развитом романтическом воображении. (Обычно, замечая такую связь, говорят, что на него не угодишь, неодобрительно называют эстетом, или, реже, что женщина не дотягивает до представлений, однако теперь мы видим, что эта связь осуществляется через посредство высшего уровня.) Конкретные женщины за это редко любят талантливых мужчин, то есть отвечают взаимностью. Кстати, тут надо различать степени "отвращения", как я, не совсем, наверное, удачно это назвал,-- соответственно уровню отражения, то есть в зависимости от того, является ли это непосредственной реакцией на эротический позыв. В этом смысле талант дает заметный "сдвиг по фазе" и в общем, как и везде, имеет
 
  Это, повторяю, если что-то пошло не так. А вторичное отражение всегда воспринимается как "что-то не так". У мужчин (четное отражение) это случается относительно чаще и сильнее. Женщины же бывают чаще успокоены, или успокаиваются на "правильном", первичном отражении или абстрагировании. Не знаю, как это бывает у них, не спрашивал -- подозреваю, что в общем так же, а у мужчин (тоже не спрашивал, но тут есть я сам и литература) это вышеупомянутые плотские воспоминания-впечатления, или, абстрагирование уже не похоти, а любви, -- как, допустим, у того же Пьера и опять же, естественно, воспоминания -- о встрече с Наташей во время эвакуации Москвы: "Тогда эта встреча не произвела на него впечатления; он даже ни разу не вспомнил о ней (два-то дня помните?*). Но теперь ему казалось, что встреча эта имела что-то очень значительное и поэтическое". (Кстати, не стоит ли назвать это первое отражение романтизмом?) Добавлю важную вещь: если кто-то потом понимает, что влюбился с первого взгляда, то это чушь.
  Говоря о практическом применении нашей теории, мужчины (ну и, вероятно, женщины) делают и обратные, зеркальные ошибки. Женятся (то есть индивидуализируют женщину) не по квази-любви и антипохоти, а по квазипохоти и антилюбви. В литературе, если брать того же Достоевского, это отношения Лужина и Дуни**, Версилова с матерью
  ________________________________________________________
  благотворное влияние. Повторю, что качества отвращения это не меняет, и в большинстве случаев это просто непростительная с женской точки зрения асексуальность отношений, дружелюбное и спокойное равнодушие (не обязательно безразличие) без примеси половой заинтересованности. Это свойство характера на всю жизнь, конечно, но в возрасте 17-20 лет составляет любопытный и часто юмористический контраст с девичьими интересами. Одна из бойких барышень сказала мне когда-то, что я не умею ухаживать за девушками. Это было довольно неожиданно, поскольку я за ней и не думал ухаживать -- умело или неумело. Конечно, ей могло это показаться, но женщины любят приврать в подобных случаях (заметьте, как она себя обобщила -- мужчина готов попасться даже на такой пустяк), поскольку прямо поставить в вину неухаживание мешают и мораль и самолюбие,-- это больше подходит (тут уже без обобщений) женщинам лет за тридцать, когда того и другого поубавится (они так начинают "кокетничать" -- что неизменно производить впечатление ледяного душа).
  *Да с задержкой на "ненормальные обстоятельства" (как-то так я говорил).
  **(в ее честь я свою собачку назвал, представленную мне как карликовый пинчер. Она приходила в восторг от малейшего внимания, тут же
  ________________________________________________________
  писалась, с изумлением заглядывала себе под хвост, а потом смотрела на меня, чуть не говоря: "Ах, что это, какой конфуз!"), безупречной Дуни, требовавшей "из гордости" уважения к своему жениху (от брата), но допустившая (себе допустившая) быть секретным от того же жениха -- и в его же присутствии -- предложениям... подумать только -- от Свидригайлова! Вот вам и женское достоинство! ("Слыхал я про какого-то Разумихина, -- сказал Свидригайлов Раскольникову.-- Вот пусть и бережет вашу сестру". -- то есть следит за ней хорошенько). Вообще, меня именно женщины удивляли сочетанием весьма чувствительного самолюбия и невероятной грубости в отношении самолюбия чужого. (А!-- да ведь это же то самое, что Чехов назвал недостатком справедливости -- или часть этого. "Winner takes all", есть еще такой рассказ Во.) И тут не "особая холодность художника", не сознательное исключение из мировоззренческой концепции возможности существования других я (в этом как раз никаких сомнений -- паучья субъективность) -- все люди не больше одного человека -- в этом есть идея универсальности. Нет, а это просто паучья субъективность некоторая интеллектуальная, математически-пространственная неспособность представить себя на месте другого ("умнее и справедливее"). Если указать женщине на такую возможность, то она удивится и начнет (начнет,-- нельзя ведь, чтобы она никогда не слышала о такой идее в ее знаковом выражении) самым наивным образом серьезно об этом думать. Я ж говорю, что женщина не Тартюф. То, по чем мы тоскуем и чего ищем в женской любви -- некоторая компенсация этого недостатка, отсутствие которой так больно и полынно-горько бьет по чувствам мужчины, даже от самых пустяковых проявлений. (Солоухин, например, расстался с подругой, в конце концов, из-за того, что заметил, как из кулька с черешнями она выбирает себе получше, ему -- похуже.) А уж если тут Свидригайловы замешиваются, то этого и для Лужиных чересчур. И, кстати: чего он был такой уж подлец? Из-за "двойных мыслей", от которых даже князь Мышкин не был свободен, или из-за того, что скрыть их ума не хватило (не "главного ума" к тому же)? Из-за слишком строгого следования системе, в которой он слишком себе доверился. Или, если говорить о поступках, только потому, что -- правда что подло -- размазал репутацию честной проститутки, которой (репутации) и так в его (и только ли в его?) глазах не существовало? И если по совести, то он ее просто обидел, так же, как можно обидеть животное, которых кто из нас не обижал, о, господи! (Хотя перед обидчивой Дуней я почти не виноват.)
 
 
 
  Подростка*, или Кроткой с рассказчиком**. Начальный позыв, основа вроде бы правильная -- любовь (настолько же вроде бы, как и похоть), но брак представляет собой ошибку (или представлял бы, если бы осуществился), ибо строится не из того и не по тому плану***. Тут что фру-фру, что легкие одежды. Но тут интересно, что у того же Моэма в том же романе есть такое же сопоставление, только намного более развернутое, именно: альтернативная любовная история того же героя. Видимо, легкие одежды показались автору предпочтительнее (он и сам тогда подошел к тому возрасту, когда заканчиваются "игры Вакха и Киприды", то есть когда эхо подросткового гормонального взрыва затихает и не заставляет преувеличивать компенсационную ценность фру-фру), потому что в финале он все-таки нарисовал счастливую семейную перспективу таких отношений. Многие критики, по его признанию, находили эту часть романа наименее убедительной...
 
 
 
 
 
 
 
  ____________________
  *Не знаю, комплимент это Достоевскому или мне самому, но я написал это только по общему впечатлению, и тогда вовсе не вспомнил (да и читал лет двадцать назад, еще до всяких "Правил") об исповеди отношений между этими героями, начиная со слов Подростка (3;8;1): "За границей, после долгого, впрочем, времени, он опять полюбил маму заочно, то есть в мыслях... Скажут, пожалуй, "заблажил", но я скажу иное: по-моему, тут было все, что только может быть серьезного в жизни человеческой". Правда, оценка серьезности всего этого у меня все-таки пониже, да и как иначе, когда речь заходит о схеме и технологии в сердечных делах. (О, я прочитал дальше, и там есть даже такие слова: "...я всегда начинал любить твою маму, чуть только мы с ней разлучались, и всегда вдруг холодел к ней, когда опять с ней сходились; но тут было не то, тогда было не то". Не то?
  **А у Джеймса как раз "Watch and ward".
  ***Главное же, что все это происходит не на необитаемом острове и не в Эдемском саду. То есть я хочу сказать, что в любви главное индивидуализация, а во всем этом ее очень мало, и обман или самообман таких отношений, заканчивающихся всегда трагично, заключается в том, что индивидуальное на самом деле вытесняется из того, что было любовью.
 
 
  Уважаемый читатель! Можно было бы и дальше жевать мочалу (кажется, я уже начал), но если даже и не жевать ее, то тема эта все-таки слишком обширна, особенно учитывая предмет Игры, то есть все, что может быть вовлечено в любую из ее партий. Можно продолжать, стало быть, можно и закончить,-- не отдаленность, а близость цели мешают сделать остановку. Некоторой же промежуточной -- изначально весьма скромной -- цели наше сочинение (или эта его тематическая часть), пожалуй, достигло.
  Интересно было бы с помощью нашей теории объяснить некоторые более тонкие нюансы отношений мужчины и женщины, частные случаи общих правил. Но эти нюансы, и даже их объяснения -- дело, скорее, литературы художественной. К тому же это потребовало бы более детальной и, должен признаться, упорядоченной классификации. Но, как, обычно, если человек не хочет чего-то делать, он выдумывает правило, которое ему это запрещает, так и я, выдумав себе принцип не использовать в этом сочинении схем и сокращений, отложил техническую работу составления точных определений и перекрестных ссылок до той стадии изложения Правил Игры, когда схемы и сокращения смогут сильно упростить и прояснить дело.
  Главное же, чему читатель обязан удовольствием закончить (или лишением удовольствия продолжить) чтение этой книги -- то, что автор ее, отвлекшись на довольно значительное время, почувствовал психологическую невозможность вернуться к данному предмету -- по крайней мере, к систематическому его развитию и, по крайней мере, на данном этапе.
  Зато теперь, наконец, мы можем перейти к другим, не менее увлекательным предметам, считая то, что женщина человек -- торжественно доказанным.