Аннотация: Этот рассказ я написал для поступления в Алматинскую литшколу осенью 2025 года. Поступил))
Татьяна Петровна, неся под мышкой свою железную клюку, вылетела из подъезда, как торпеда, несмотря на замененные в прошлом году тазобедренные суставы. На улице все громыхало и хлюпало: ЗИЛ высасывал воду из колодцев возле соседнего подъезда. "Алибееек! Когда дососешь, позвони в КСК Людке, скажи, чтоб деньги тебе скинула", - красная от гнева и интенсивной ходьбы председательша выкрикнула указание и смачно сплюнула в недавно причесанный палисадник. Плевок приземлился на облупленный, как ногти председательши, красноватый ботинок гнома-огородника. Это не первое унижение, которое претерпел Гном, "охраняя" куцые бархатцы и ландыши второго подъезда, - периодически его метили коты и нахальные голуби, сбивали с ног дети и футбольные мячи. Но идиотская улыбка никогда не сходила с его лица. Он был рад, что хозяйка, Танюша, его не бросила.
Много-много лет и зим назад, когда он мерил время количеством солнц и лун за окном своей витрины, Гном жил в Детском мире вместе с лупоглазыми куклами, деревянными лошадками, плюшевыми медведями и оловянными солдатиками. Как он туда попал, Гном точно не помнил. Воспоминания начинались с того момента, как его упаковывали в хрустящую бумагу, клали в коробку и долго везли в Детский мир, где достали и расположили в огромной стеклянной витрине лицом к улице. И он очень ее полюбил. Когда всходило солнце, улицу наполняли автомобили, автобусы, различные голоса и звуки, куда-то спешащие с портфелями черные и коричневые ботинки, разносящие вдребезги лужи, смеющиеся и цокающие каблучками туфли, собаки, уткнувшиеся носами в асфальт, вальяжные коты. Но больше всех его радовали дети, которых заполошные мамаши волокли утром в детские сады, а может и поликлинику. Почти всегда они рыдали, пытались высвободиться из цепких женских рук до того момента, пока мамы не обращали их внимание на Гнома, весело глядящего с витрины в окно. "Светик, вон какой гномик! Он желает тебе хорошего дня в детском саду, смотри, как улыбается. Правда, хорошенький?". И он еще больше улыбался своей белоснежной улыбкой, стараясь развеселить ребенка. Дети стучали ладошками по стеклу, махали ему рукой и вечером, возвращаясь тем же маршрутом, приветствовали его. А он - их. "Ну вот, опять оттирать стекло. Ну сколько можно? Может, попросить Эдуардовну убрать тебя с витрины, шоб ее не заляпывала детвора?". "Не надо, женщина, прошу вас!", - взмолился Гном как можно громче, глядя в морщинистое, уплывшее от наклона вниз лицо в косынке. Но техничка его, конечно же, не услышала. Но и Эдуардовне, кажется, ничего не сказала.
Солнца сменялись лунами, ботинки и туфли превратились в валенки и сапоги, которые с утра до вечера без перерыва мелькали и скрипели перед глазами Гнома. Дети стали похожи на маленьких медвежат. Однажды та женщина в косынке достала его утром из витрины, на которой остались следы от двух его башмачков. "Куда? Что вы делаете?". "Во-от та-ак, аккуратно, вытру с тебя пыль, а то колпак вон аж серый стал. И глазки твои вытру, и ручки, и башмачки...". Гном впервые разглядел лицо этой женщины, как он разглядывал лица детей - вполне симпатичное такое лицо, даже доброе: светлые, почти прозрачные глаза с лапками морщин вокруг, еще налитые щеки и смешной как пельмешка нос (хотя откуда ему знать о пельменях?). "Не устал-то тут стоять? Никто, шот, тебя не покупает. Ну чудной ты. Разве ж это советская игрушка? Тебя ж кинешь, ты разлетишься на части. Потому что глиняный. Таких только на почетное место, куда-нибудь в сервант". "Глиняный... Сервант. Наверное, я и вправду, чудной - других таких же, я не видел. Кукол вон, меняют регулярно, хотя они все похожие между собой. И солдатиков меняют на витрине. А я стою уже столько, и все один, и никто никуда не уносит... Чудной", - думал Гном, пока женщина ватой проходила по каждой складке на его камзоле. А потом она вновь поставила его на любимую витрину, и дни продолжили сменять ночи, пока однажды он не увидел их: мужчину с аккуратной седеющей бородкой и женщину, показывающую на Гнома пальцем и что-то говорившую мужчине. Эти люди забрали его с собой, а утром поставили на столик возле кровати, в которой спала белокурая девочка. Девочку звали Танюшей, и она так обрадовалась, когда увидела Гнома, что даже обняла его. А он ее. Танюша сразу познакомила его со своими любимыми игрушками: куклой Катькой ("Она вечно теряет свои ботинки и не может полностью открыть глаз"), связанным мамой зайцем Федей ("Он муж Катьки, но иногда мой"), и пупсом Мишей ("Он еще не разговаривает, слишком маленький"). А еще показывала свои раскраски и книжки со сказками.
"Вот видишь, это ты - один из семи гномов, у которых жила Белоснежка". Читать она еще не умела, но помнила сказку очень хорошо, поэтому водила пальчиком по строчкам и почти без запинки рассказывала Гному историю его жизни у Белоснежки.
И хотя он еще иногда скучал по детям, которых видел каждый день за стеклом своей витрины, Танюша постепенно заменила ему и их, и женщину в косынке с добрыми глазами. Потому что стала смыслом его жизни, как та самая настоящая Белоснежка для своих гномов.
А затем Танюша пошла в школу и каждый день рассказывала ему про арифметику и Машку с голубыми бантами, которые она тоже себе хочет. А еще про Надежду Обоссанну, которая ставила ей двойки по письму. Про кружок пения, и "грустнющую" "Матушка, матушка, что во поле пыльно?".
- А знаешь, что такое "образА снимают"?
- ...
- Мама сказала, что раньше в избах висели такие картинки со святыми людьми. И вот когда невеста выходила замуж, их зачем-то снимали. Понял? Вот, учись, глупенький, пока я жива.
И постепенно Танюша взрослела, и стала уже Таней, и все реже с ним разговаривала. А Гном так же улыбался ей своей широкой и уже немного щербатой улыбкой, стоя на просторном подоконнике рядом со стопками книг и тетрадей. А потом к Тане в гости пришел Коля. Нет, до Коли, конечно, приходили к ней ее подружки. Но всяких колей не было. Они что-то вместе читали, хохотали, куда-то уходили, приходили. А потом Таня спрятала Гнома в шкаф ("Ну что я маленькая что ли, с куклой на подоконнике жить?"). И он больше не смог считать солнца и луны: все его бытие растянулось в одну сплошную темноту, изредка освещавшуюся ярким светом, когда Таня или женщина с седыми волосами открывали шкаф и что-то в него убирали или, наоборот, доставали.
А потом вдруг Таня вытащила Гнома, танцуя по комнате с ним вальс, и показала красивейшее белое платье.
- Видишь, что у меня есть? Нравится? И мне! О-очень! Прощай, друг!
И она уехала. А Гном остался жить в ее комнате на окне. И снова в его жизни наступила бесконечная череда дней и ночей. Он смотрел на наглых воробьев, ругающихся на подоконнике за окном, на дождь, зеленеющие и потом желтеющие листья, на снежинки, на пролетающие высоко в небе маленькие белые самолетики, оставляющие длинные расплывающиеся на голубом следы. И улыбался всем им, только уже не белым, а беззубым ртом.
Иногда к нему в комнату заходил тот мужчина с седой бородой, который когда-то забрал его из Детского мира, ходил из угла в угол, сидел на кровати Тани, или стоял, облокотившись на подоконник, и долго вместе с Гномом смотрел в окно. А однажды зашла седая женщина, легла на танину кровать и горько о чем-то заплакала.
А потом вернулась Таня - она встала на пороге своей комнаты, долго ее рассматривала, подошла к подоконнику, взяла Гнома в руки, прижала к себе и горько заплакала. И он тоже. И обнимал ее. Как мог - мысленно.
Она была потолстевшей, в черной косынке, но все еще его Танюшей. Его Белоснежкой с пепельно-белыми волосами, выбивающимися из-под косынки. И она забрала Гнома с собой. И у нее дома был Коля. Только почти без волос и злой, и постаревший. Таня покрасила Гному колпак, курточку, ремень, брючки и ботинки, а еще сделала его улыбку снова сияющей. Они опять были вместе, любили друг друга, разговаривали о всякой всячине: о том, что в этом году напасть на картошку - колорадский жук все пожрал, о том, что Светка ("Вот она, на фотографии, похожа же на меня?") поступила в медучилище, о том, что "Коля злой как черт, потому что закодировался". А еще был Кеша - попугай. Это была чудесная дружба, хоть Кеша и любил гадить на его колпак. А Коля не любил Гнома. "Нахрена он тебе нужен? Пылесборник этот, только место занимает?". И Белоснежка отвезла Гнома на дачу и поставила под навесом "следить за огородом". И не было больше Кеши, а были сороки и вороны. И ежик, и огромное небо - каждый день разное. Он научился различать его оттенки и настроение. Дней и ночей уже было не счесть. Белоснежка приезжала все реже. И однажды снова его забрала: "Все, продали мы дачу, поехали домой". А дома и она стала почему-то злой, ругалась с Колей и со всеми по телефону. А потом вынесла Гнома во двор, в палисадник - но он все равно любил ее. Потому что Белоснежка каждый день ходила мимо, хоть далеко и не всегда обращала на него внимания, гоняла с соседних скамеек алкашей, ругала громко смеющуюся молодежь, а сама так же громко с другими тетками обсуждала дорожавшие продукты, тараканов в подъездах и "хапугу-председателя" КСК.
"Ты думаешь, я плохая, что хожу тут на всех ору? Ты не прав. А помнишь Машку, подружку мою с бантами, еще приходила ко мне? Потом Сашка наш с ней гулял. Умерла вот говорят. Незадолго до Коли. А Светка сказала, что в этом году не приедет - у нее какие-то отчеты, да и Петра в первый класс готовить нужно. Один ты у меня и остался, дурень щербатый..."
И он помнил: и Машку, и Сашку, и Колю, и много кого еще. А еще помнил ту веселую Танюшу, его Белоснежку, которая плачет где-то там, за накрашенными глазами этой старой женщины с клюкой.
А однажды утром приехала огромная машина с узловатой железной рукой, которая поднимала высоко в небо над Гномом человека с электропилой. И он пилил и пилил ветки с огромного тополя. И они падали с грохотом вниз, засыпая Гнома сухой листвой. А потом кто-то вдруг подхватил его и вместе с ветками кинул в кузов другой огромной машины. И Гном долго куда-то ехал, укрытый ветками, и думал о том, что ведь за всю его жизнь он так и не сказал ей, Белоснежке, самого главного...