Я ребенком ходил по черствой земле,
В сапогах, насквозь промокших мочой,
И чьими-то горькими слезками,
Горькими, сладкими, быть может прозрачными...
Весной покрывался нарывами, гноем кормящими десны любимой,
Затыкал чьи-то рты внешним видом,
Вызывал горстку жалости и лже-понимания,
Страдания, страдания, страдания...
Промокшая печень ныла ночами как проклятый пес под окном,
Вызывающий ненависть у домохозяек и прочей нечисти.
Тревожный церковный нарыв, словно взрыв,
Пронизал колокольным глотком небеса, и слова сразу стали глухими,
Как вода без глотка, или я без меня.
Гладкошерстная тварь затмевала клубочком своим гениталии бледного сфинкса,
Мурчала, как дряхлая глотка моей пожелтевшей старухи,
Ревела куском теофидрина...
Жрала дикий хлеб, спорыньей одоленный...
О чем я? О том? Об этом?
О силе которая в каждом из вас, из меня, из расширенных метких зрачков
Из могилки пахнуло весной.
Пестрой лентой укутали ватное тело, засунули в старый челнок,
Домой отвезли по утру, как кусок, как несвежий но нужный кусок.
А на свадьбу никто не пришел,
Значит "горько" кричать остается невесте в синем прозрачном белье на коне.
А жених будет пьян, и навеки останется им, не мужем, а сладким юнцом.
Извергающим злые поллюции и ебущим все звезды.
Ласкать.