Сколько копий сломано одними, которые защищают законы, и другими, которые ревностно следят за соблюдением религиозных устоев. Сколько судьб было положено ради одного или ради другого, но никто никогда не сможет найти тот единственный функционал, который бы согласовал законы, данные государством как сила и защита, с правилами и устоями жизни в представлении разного рода религиозных позиций.
Вот почитаем версию из накопленного опыта нашего всем известного Гугла:
Тиберий сидел в тени колоннады своей виллы на Капри, лениво перебирая свитки. Перед ним стоял Давид, иудейский законоучитель, прибывший из провинции по делам общины. В воздухе висело напряжение двух совершенно разных миров: сухой, и расчетливый римский прагматизм столкнулся с абсолютным моральным императивом пустыни.
- Я изучил ваш новый проект эдикта о брачных союзах, Цезарь, - начал Давид, его голос звучал ровно, но весомо. - Рим требует бумаги, печатей, свидетелей и жреческих формул, чтобы признать связь мужчины и женщины. Вы превращаете союз душ в налоговый реестр и контракт на имущество.
Тиберий медленно поднял глаза, на его лице застыла привычная усталая ирония.
- Мой юный друг, то, что вы называете "союзом душ", государство не может ни пощупать, ни обложить налогом, ни использовать для укрепления границ. Рим стоит не на ваших пророчествах, а на порядке. Закон о регистрации брака - это не каприз. Это гарантия того, что дети знают своих отцов, имущество не распыляется в хаосе случайных связей, а граждане не рождаются от сомнительных бродяг. Без бумаги нет семьи, а без семьи нет Рима.
- Вы путаете порядок с окотами скота, - парировал Давид, шаг вперед. - В законе, данном свыше, брак - это завет перед лицом Творца. Мужчина оставляет отца и мать и прилепает к жене. Это таинство верности, а не государственная перепись. Когда вы заставляете людей выпрашивать у ваших чиновников право любить и рожать, вы ставите кесаря на место Бога.
Тиберий горько усмехнулся, отложив свиток в сторону.
- Бог ваш, Давид, судя по вашей же истории, слишком часто молчит или требует слишком много крови. А люди - существа слабые и вероломные. Без моих чиновников, без жесткой римской регистрации и судейских плетей женщина останется беззащитной перед произволом мужа, а сироты - без наследства. Ваш "завет" держится на честном слове, а империя держится на законе, который можно предъявить в суде. Рим защищает порядок земной, потому что небесный ваш порядок слишком невидим для простых смертных.
- Вы защищаете не порядок, Тиберий, вы защищаете контроль, - твердо ответил Давид. - Бумага может зафиксировать сделку, но она не создаст любви и не очистит грех. Вы хотите подчинить даже совести людей своей канцелярии. Но то, что завязано только на печать претора, распадется от дуновения первого же ветра.
Тиберий помолчал, глядя на синее море, омывающее скалы. В его взгляде промелькнула тень человека, который видел слишком много человеческой подлости, чтобы верить в идеалы.
- Возможно, Давид. Но пока ваши пророки ищут истину в небесах, я должен сделать так, чтобы завтра зерно было доставлено в житницы, а налоги - собраны. И поверь мне, римская печать на брачном свидетельстве уберегла от слез куда больше женщин, чем все ваши молитвы.
Давид помолчал и добавил:
"Значит наш закон вероломен, и закон от Бога надо ппресматривать?
Тиберий слегка приподнял бровь, словно оценивая ход оппонента, и в его глазах промелькнула тень усталого превосходства.
- Вовсе нет, Давид. Законы вашего Бога вечны ровно настолько, насколько неизменна человеческая наивность, - тихо ответил император, откинувшись на спинку кресла. - Я не прошу вас переписывать ваши скрижали или менять устои синагоги. Мой закон не отменяет вашего неба - он просто действует здесь, на земле, где вашему Богу вечно некогда разобраться с мошенниками, уклоняющимися от алиментов, и брошенными женами.
Тиберий поднял перстень с печатью и легонько постучал им по столу.
- Рим не судит о чистоте душ. Рим считает граждан, охраняет их имущество и следит, чтобы дети не оставались сиротами при живых родителях. Хотите считать свой брак тайным союзом звезд и молитв - ради бога, молитесь в тишине. Но если мужчина берет на себя женщину и дом, государство должно иметь возможность призвать его к ответу, когда он решит бросить их на произвол судьбы. Ваш закон требует верности от совести. Мой закон требует ответственности от гражданина. И поверь мне, когда рушится государство, совесть на хлеб не намажешь.
Мне трудно будет объяснить это старейшинам, они никогда не признают Рим, и. никогда не поддержат никакие игры в регистрацию браков нигде, кроме Иерусалима.
Давид горько усмехнулся, опустив голову, и пальцы его нервно сжались на складках одежды.
- Мне трудно будет объяснить это старейшинам, Тиберий, - тихо произнес он, и в его голосе прозвучала глухая боль. - Они никогда не признают Рим и никогда не поддержат никакие игры в регистрацию браков нигде, кроме Иерусалима. Для них любой указ отсюда - это мерзость запустения, осквернение завещания отцов и посягательство на веру единого Бога. Если я вернусь в Иудею и скажу, что мы должны идти на поклон к преторским писцам, чтобы получить право на семью, меня объявят отступником.
Тиберий тяжело вздохнул, встал с кресла и медленно подошел к краю террасы, глядя на бескрайнюю гладь Тирренского моря.
- Старейшины твои живут в зазеркалье, Давид, - не оборачиваясь, бросил император. - Они думают, что стены Храма могут защитить их от законов этого мира, пока легионы стоят у их ворот. Империя не требует, чтобы они любили наши законы. Империя требует, чтобы они им подчинялись.
Тиберий повернулся, тяжело опираясь на парапет, и в его глазах блеснул холодный блеск многолетнего опыта правителя.
- Пусть твои старейшины думают, что их браки заключаются исключительно на небесах и благословляются в Иерусалиме. Но если этот брак распадется, если муж решит выгнать жену на улицу, оставив ее без гроша, или если возникнет спор о землях и наследстве - решать этот спор будут мои судьи. И поверь мне, в римском суде священные свитки твоего народа не заменят гербовой бумаги с печатью магистрата.
Император сделал шаг навстречу иудею, понизив голос до жесткого шепота:
- Я даю тебе выбор, Давид. Ты можешь сказать старейшинам правду, и тогда они сломают тебе хребет за предательство традиций. Или ты можешь сделать так, чтобы ваши общины в провинциях просто молча выполняли требования претора, продолжая молиться своему Богу в тишине. Рим не лезет в ваши молитвы, пока вы не мешаете Риму собирать налоги и держать порядок. Но на компромисс с хаосом я не пойду ради ультиматумов ваших ревнителей.
Тиберий:
Риму не нужна молитвы утром и вечером, Риму не нужны молитвы Солнцу и Луне, Риму нужны строители дорог,военные, швеи, почтальены...
Давид:
Доносчики..
Тиберий на секунду замер, словно от легкого удара хлыста, но тут же уголки его тонких губ тронула холодная, горькая усмешка. Он медленно подошел ближе, вглядываясь в глаза иудея без тени гнева - лишь с тяжелым, выжженным пониманием человека, который слишком хорошо изучил природу власти.
- И доносчики тоже, Давид, - голос императора прозвучал тихо, но отчетливо на фоне шума прибоя. - Без них империя рухнула бы изнутри задолго до того, как к ее границам подошли бы варвары. Тебе претит сама мысль о сыновьях земли, что доносят на соседей, потому что ты веришь в праведность сердец. А я знаю, что алчность, страх и зависть движут людьми куда надежнее, чем вера в твоего невидимого Бога.
Тиберий оперелся ладонью о холодный камень колонны и продолжил, не отводя взгляда:
- Доносчик - это та же сторожевая собака, Давид. Она лает не потому, что любит хозяина, а потому, что чует волка. Рим не строит царство небесное на земле. Рим строит машину, которая работает независимо от того, любят ее винтики или ненавидят. Ты хочешь жить среди ангелов, а я правлю людьми. И пока твои пророки ждут Мессию, который принесет вечный мир, я вынужден покупать этот мир у каждого рассвета за серебро, пот и, да, за доносы. Выбирай: жить в чистом хаосе или в несовершенном порядке. Третьего боги смертным не оставили.
Тиберий:
Я распорядился убирать глащатаев, твоего дома с площадей, а также публичное наказание женщин без суда.
Если станет известно, что это продолжается, я добавлю легионов в каждый город на каждую площадь.
Мне нужны легионеры, и служба в легионе определена во времени.
20 лет Давид,
Давид резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул огонь ярости, в котором смешались унижение, страх и застарелая боль его народа.
- Убрать глашатаев нашего Закона с площадей? Запретить судьям Иерусалима и синагог карать блудниц и нарушительницы заветов по закону Моисея?! - голос Давида сорвался на хрип, отразившись от каменных стен виллы. - Ты отнимаешь у нас меч правосудия, Тиберий! Ты хочешь превратить живой закон живого Бога в безгласную тень, загнать нас в подполье, а на каждую нашу площадь поставить когорту своих язычников с мечами!
Тиберий не шелохнулся. Он лишь устало прикрыл глаза на мгновение, словно отмахиваясь от жужжания назойливой мухи, а затем посмотрел на иудея с ледяным, убийственным спокойствием.
- Я не отнимаю у вас меч, Давид, я отнимаю у вас право устраивать дикие расправы на улицах моих городов, - чеканя каждое слово, произнес император. - Толпа, забрасывающая камнями женщину под крики фанатиков - это не правосудие. Это линч. А я терплю в провинциях многое, но не уличный хаос. Мои преторы будут решать, кто виновен, а кто нет, опираясь на римские законы и свидетельства, а не на экстаз толпы.
Тиберий сделал шаг вперед, нависая над собеседником своей непреклонной тяжестью, и голос его упал до зловещего шепота:
- И запомни: легионы в Иудее стоят не для того, чтобы слушать твоих проповедников. Двадцать лет службы вдали от дома, в пыли, под палящим солнцем, в постоянном ожидании ночного кинжала в спину в узких улочках твоего святого города - это цена, которую римский солдат платит за то, чтобы империя не рухнула. И если твои ревнители думают, что смогут перерезать горло моим сборщикам налогов или писцам под прикрытием ваших священных текстов, я не стану посылать туда вестников. Я пошлю два легиона. И от ваших стен не останется даже пепла.
Император резко развернулся к столу, давая понять, что аудиенция окончена.
- Иди, Давид. Передай своим старейшинам мои слова. Пусть молятся сколько влезет, но живут по римскому счету. Иначе двадцать лет легионной службы покажутся вашему народу курортом.
Раннее утро в порту пропахло солью, рыбой и пренебрежением к чужим планам