Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из темноты обломки чужих надежд: колбы с мутным осадком, засушенные листья мандрагоры и его.
Тварь не ела обычную пищу. Накануне она вскрыла старинный сейф и сожрала пачку редких гербовых бумаг семнадцатого века, а после потребовала компенсации в виде серебряных монет, которые выплевала на ковёр с тусклым звоном. Гера закладывала последние украшения, продавала книги из семейной библиотеки, чтобы покрыть счета за ремонт прожжённых серной кислотой полов и унять аппетит своего Франкенштейна.
Вчера он съел зеркало в антикварной раме - просто потому, что в нём отражался кто-то третий. А сегодня вечером кот сел посреди гостиной, раздулся до неимоверных размеров и заговорил голосом её покойной прабабушки, требуя немедленно оплатить налог на воздух.
Комната текла, как растаявший циферблат. Гера сидела на паркете, который пах сырыми анчоусами и старыми географическими картами, а перед ней, распадаясь на фрагменты бирюзового дыма, лежало зеркало.
Гера задумалась.
Кот без родословной. У него не было даже тени, зато имелось тринадцать усов, каждый из которых транслировал радиопередачи пятидесятилетней давности на непонятном наречии.
Гера слепила его из обрывков забытых снов, обрезков сукна и комочка утренней тоски, надеясь сбыть на блошином рынке у станции метро "Нигде". Но антиквары лишь крутили пальцем у виска: *"Без документов? Без выписки о происхождении от мартовских котов лунного света? Беспородная эклектика. Пять копеек за килограмм макулатуры"*.
Продать не удалось. И тогда кот пустил корни в саму ткань реальности вокруг Геры.
Куда бы она ни шла, пространство послушно искривлялось за её спиной. Стоило Гере завернуть за угол, как её туфли превращались в фарфоровые чашки, которые тут же со звоном разлетались вдребезги - за что городской совет незамедлительно выписывал космические штрафы в чешуйках сушеных мотыльков. Кот следовал по пятам, оставляя за собой влажные следы из разлитой краски и билетов в кино на сеансы, которые закончились до изобретения кинематографа.
- Мы в ответе за то, что вылупилось из наших коготков, - прошептал кот голосом сломанного граммофона, заменяя собственный хвост на швейную машинку "Зингер".
Машинка застрочила, вышивая прямо на воздухе чеки, долговые расписки и счета за аренду несуществующих балконов. Гера судорожно выворачивала карманы: оттуда сыпались обрывки лосковв, пуговицы от матросских шинелей и билетики на трамвай, который никогда не ходил по этой улице. Но расплачиваться приходилось настоящим - временем, застрявшим в складках вчерашних газет, синевой из глаз и звонкой монетой геометрии пространства.
Кот грациозно прыгнул на потолок, который внезапно стал полом, и сбросил оттуда тяжелую люстру, полную спелых лимонов. Лимоны покатились по стенам, оставляя кислые следы на обоях в цветочек.
Гера закрыла лицо ладонями, чувствуя, как её собственный силуэт медленно отслаивается от тела и начинает продаваться оптом и в розницу в ближайшем переулке по мерному кусочку хозяйственного мыла.
От ответственности не сбежать, особенно когда она пахнет валерьянкой, часами бьет хвостом по воде и требует ежедневной оплаты за новый экшен который будут транслировать его усы.
Когда она заглядывала в зеркало, то видела там не своё отражение, а **портрет скорбящей женщины кисти Пикасо, сотканный из осколков её собственной вины**.
Из зеркальной глади на неё смотрело лицо, вывернутое наизнанку кубистическим кошмаром: один глаз, огромный и скорбный, смотрел в профиль, в то время как другой, бессмысленный и стеклянный, таращился прямо на неё. Рот был искажен в беззвучном крике, обнажая частокол острых, как бритва, зубов, готовых впиться в её кошелек и рассудок.
Кожа женщины состояла из лоскутов грязно-желтого, серого и иссиня-черного цветов, словно собранных из счетов, судебных исков и квитанций за ремонт того, что разрушил кот. Волосы, похожие на дымящиеся змеи, сплетались в тугой узел неминуемых трат.
Этот портрет жил собственной жизнью внутри рамы: он то приближался, пульсируя в такт её головной боли, то удалялся, насмехаясь над невозможностью от него избавиться. И в глубине этого искаженного зеркального ада, в зрачке единственного видимого глаза, отражался крошечный, но совершенно отчетливый силуэт кота без родословной, который невозмутимо точил когти о её распадающуюся на глазах реальность.
Неожиданно что-то с грохотом упало и образовался новый проход, который охранял темный силует.
Гера ухватилась за тяжелую, пахнущую средневековой сыростью и чернилами полу его багрового плаща, словно за спасательный канат.
- Очнись же, Данте! - её голос срывался на визг, отражаясь от свинцовых сводов очередного круга, где вместо грешников в котлах парили счета, долговые расписки и пачки гербовых бумаг. - Ты водил по этим кругам самого Вергилия! Ты видел все девять бездн! Выведи меня отсюда! Мой личный ад имеет хвост, усы и неминуемо разоряет меня на каждом повороте!
Данте Алигьери тяжело вздохнул, медленно повернув к ней лицо, бледное, как пергамент, и испещренное строками терцин. В его запавших глазах отражался всё тот же кошмар: кот без родословной, который лениво следовал за ними по пятам, лавируя между кипящей смолой и криками фальшивомонетчиков. На каждом круге тварь умудрялась находить новые источники трат - то оформляя "паспорт за проход по мосту узурпаторов", то требуя с флорентийского поэта компенсацию за моральный ущерб в тройном размере.
Поэт посмотрел на свои худые пальцы, сжимающие лавр, и мрачно покачал головой:
- О, бедная женщина... Мой проводник вел меня через круги чужих грехов, кары за которые определил сам Всевышний. Но то, что преследует тебя - не замысел Творца. Это кара абсолютной ответственности, порожденная твоей собственной гордыней и ретортой.
Из-за ближайшего сталактита плавно вышел кот. Он зевнул пастью, в которой отчетливо виднелись шестеренки времени, и с брезгливым видом задрал хвост.
- Здесь нет девятого круга для тех, кто создал лишнюю жизнь и не смог её продать, - горько произнес Данте, отступая назад в спасительную тенистую арку. - Для твоего греха еще не придумали круга. Ты сама - его центр притяжения. Спасайся же сама, о Гера... если, конечно, у тебя осталось хоть что-то, чем можно расплатиться за следующий шаг.