Карл Маркс, приступая к своей 'Немецкой идеологии', говорит: 'Люди до сих пор всегда создавали себе ложные представления о себе самих, о том, что они есть или чем они должны быть'. Я же, желая представить трагическую историю философствований Бориса Тиглевского, скорее сказал бы, что люди, стремящиеся познать истину, являются ниспровергателями устоев мироздания. Ведь пытаясь вырваться из плена самообмана, тщась взглянуть на общество как бы со стороны, они одновременно вычеркивают себя из социального контекста (в котором сами же продолжают жить), где определенное конкретное проявление самообмана, или социальная мифология, цементирует общую почву для общественного согласия, создает систему координат, в рамках которой мыслит большинство.
Подозреваю, что имя главного героя моего повествования неизвестно широкому кругу читателей. Борис Тиглевский родился в провинциальном городе и, будучи всецело поглощен философскими изысканиями, не имел ни времени, ни желания, ни достаточно здоровой подлости для приобретения славы или успеха. Не оставил он и неотшлифованных записей для друзей. Борису всегда хотелось раскрыть саму суть вещей, но простая и всем понятная формула так и осталась неотшлифованной. А незаконченной неидеальной философией он не хотел плодить несовершенство, которое в словесном выражении оборачивается обманом. Как говаривал Экклезиаст: 'Нет лучше для плоти, чем молчание; кто умножает многословие, умножает ложь'. Ему вторил Тютчев: 'Мысль изреченная есть ложь'.
Между тем, я считаю, что фигура Бориса знаменательна и замечательна для истории человеческой мысли. Таково мое независимое личное мнение, плод независимых продолжительных и усердных размышлений. Собственно, что здесь может служить непредвзятым объективным критерием? Ведь все философские системы равно недоказуемы. Но они как бы несут печать своего творца и выражают в той или иной степени общее мирочувствование эпохи. Так вот, мне кажется, что никто не выразил столь адекватно неосознанного потока наших мыслей и не собрал их столь грамотно, связно и ясно в целостную систему, - которая, впрочем, столь сложна и изыскана, что никто ее так до конца и не понял, - как Борис Тиглевский. Относительно же влияния на современников выскажу следующее. Книги, вопреки модному нынче мнению М. Булгакова, разумеется, очень даже горят, что легко доказуемо опытным путем. И в прошлом подобные эксперименты проводились многократно во все просвещенном мире. Да, именно просвещенном. Ведь чтобы сжигать книги, их нужно прежде написать. Однако же, 'ничто не становится достоянием пустоты, ни слово, ни даже мысль'. Все как бы фиксируется в более тонких слоях, затем как бы проявляясь. Или просто одинаковые мысли появляются одновременно в разных головах. Поистине мудрые мысли затем совершенно неожиданно проецируются в умы различных людей. Кому-то предстоит высказать эти идеи, кому-то воплотить. Борис же их, что называется, предвосхитил. Или, возможно, генерировал. А для меня лично он их лучше всего выразил.
Coagulatio 1
Я шел по улице. Заниматься в библиотеке не мог. Устал. А валять дурака тоже не желал. Совесть не позволяла. Можно выпить кофе или полистать книги в магазине. Прежде пересечь улицу. Привычен ее пыльный воздух и движение. Вот навстречу идет старый знакомый. Нужно говорить на философские темы. В советских и постсоветских университетах это привычное дело. Экзамены устные - все блистают эрудицией, остроумием, тостами, мнениями и 'пощечинами общественному вкусу'. Потом легко отвыкнуть говорить, сидя в архивах и общаясь только с детьми. Чтобы не онеметь, важно научиться пить. Это мимолетное.
А потом. Вот мой знакомый, Олег. С ним рядом человек значительно старше, без возраста, но с седой бородой и мягкими глазами. 'Это Эгрегор', - с презрением представил его Олег. 'Почти бомж, наверное, - подумал я. - Хотя все мы бомжи в этом мире'. 'Твоя проблема и преимущество в том, что ты не в ладу с самим собой',- ответил 'Эгрегор'. 'Почему собственно Эгрегор? - подумал я. - Это что же 'космополит' на новый лад, вроде как Еуригений Филалет, космополит, хотя этот экземпляр больше космоксенос'. А ощущение, что считывают мысли. Нет, не считывают, просто так много общаешься, что говоришь, даже когда молчишь. 'А что значит почти бомж?' - Спросил знакомый Олега. 'А вы ищите учеников, как Франциск Ассизский?' - обронил я. Ведь, черт возьми, если я разговариваю, то это еще не значит, что мне нужен собеседник. А может, нужен? В конце концов, я учусь. А учиться - значит воспринимать. Пока я не скажу, как Апполоний Тианский, что время учения закончилось, пора мне других поучать. А раз так, послушаю, что мне говорят. Так я стал учеником Бориса, хотя он об этом и не догадывался. Чему я научился? Смотреть на все как в первый раз, не апеллируя к опыту. Я понял, что заталкивание всего в рамки старого конспекта, заученного в юности для сдачи экзамена - изощренная извращенная форма интеллектуальной лени.
Coagulatio 2
Я купил велосипед и пытался на нем двигаться сквозь август. Лучше сразу на раскаленную сковородку.
- О, да, сковородка, - это ведь перевод слова 'тигель', - сказал Борис.
- По-русски как-то понятней. Так даже лучше. К чему тут иностранные слова?
- Я космополит. Поэтому мне все равно. Но непонятное слово - повод для размышления о его значении. Понятные слова привычны и потому мы часто не задумываемся об их реальном содержании. Это ведет к лености мышления и неаккуратности в употреблении слов и, что важнее, к искажению горних смыслов.
- Но нельзя общаться при помощи непонятных слов!
- Да, лучшее - это естественный язык.
- В смысле первоначальный язык?
- В смысле данный Богом. Тот, на котором заговорит ребенок, если его не портить образованием.
Тогда он процитировал что-то, в момент моего отчуждения от собственно разговора:
Мычать как коровы
И горя не знать,
Чтоб сбросить оковы,
КаИна печать.
Так правильно? Так лучше?
- Лучшее - враг хорошего, как говорят французы, - проснулся я от неожиданного вопроса. Сам я был далеко, во внеземном пространстве.
- Францию мне посетить не довелось, но вот что тебе скажу. Знаешь, Земля круглая и вертится. Следует сообразовывать свои движения с движениями нашей планеты. Это означает жизнь в согласии и гармонии с космосом, с нашей Вселенной. Кроме того, правильно двигаясь, мы экономим массу сил и энергии. А, экономя наши силы, мы вырабатываем меньше энергии и как бы живем согласно со старинной философской максимой, незаметно.
- Это как? Как это возможно на практике?
- Для неопытных в вопросах философии поясню. Бывает, что на земле есть небольшой явно видный выступ. Мы поднимаемся по нему наверх. Но подъем оказывается легко преодолимым. А дело то все вот в чем. Земля сама повернута так, что хотя относительно поверхности мы видим уступ, обозреваемая нами территория есть спуск. Это истинно и наоборот. Мы едем вниз с уступа, а на самом деле мы движемся вверх, потому что так повернута Земля. Некоторые, правда, могут возразить, у вращающейся в пространстве круглой Земли не может быть явно выраженного верха и низа. Заявление такое бездуховно и как бы вступает в противоречие с сакральными бинерами: верхнее - нижнее, правое - левое. Поэтому следует выбрать более духовную концепцию как более возвышенную и близкую к Богу, который и есть воплощенная истина.
- А вы сами-то в Бога верите? Вера для марксиста мертва.
- Почему же мертва? Живее всех живых!
- Так вы не материалист?
- Нет, я диалектический материалист.
- А в чем разница?
- Диалектика - это наука о ведении спора, об умении вести беседу. Диалектический материализм - это материализм на словах. А на деле абсолютная духовность. Поясню. Не может человек сразу возвыситься до отрицания своей греховной материальной сущности. Поэтому следует возвышаться через любовь. Вначале это может быть любовь к водке и селедке, например. То есть к вещам чисто материальным. Но приличная еда в нашей стране, в СССР полностью изъята из широкого употребления. Изъята марксистами. Диалектическими материалистами, замечу я вам. Когда же любовь нереализуема физиологически, то она как бы воспаряет к более высоким сферам, перенаправляется на более возвышенный объект. Так следом за непреодолимым влечением к вещественным водке и селедке вы устремляете свой взор к идее водки и селедки. А после уже неразделенная любовь воспаряет к Богу, как единственному источнику, создателю и дарителю водки и селедки. Так любовь к грубому и низменному сублимируется, можно условно и неточно сказать, возвышается и возвышает, возносит человека на абсолютные вершины сознания.
Coagulatio 3
Не знаю, как он это все совмещал в голове. Видимо - никак. Это такой способ мышления: все впитывать и жить словами. Философия неделанья, 'непротивления'. 'Когда начинаешь жить делами, не остается времени думать', - как-то возвестил Борис во имя всех попираемых тунеядцев планеты Земля, когда его уволили с должности подсобного рабочего за кражу спирта. Спирт все воровали, но виноватым был 'склифасовский'. А Борис был принципиальным человеком: ничего не отрицал, так как был абсолютно убежден в своей правоте. Он настаивал, что ничего не крал, а лишь изымал имущество, причитающееся ему по праву. При этом говаривал: 'В СССР все народное, нет у нас частной собственности, а я, Борис, разве не являюсь типичным представителем советского народа?'
Да, гражданская позиция была. А как же? Советский народ ведь рос на идеалах революционной борьбы. В такой ситуации можно стать или потенциальным диссидентом или подлецом. А можно и обывателем, плотно закупорившим уши и закрывшим глаза на замок, оставив их предварительно в сберкассе. Ведь человек когда думает, его мысли не могут абсолютно совпадать с каким-то напечатанным где-то бредом, который никто никогда не смог осилить. Вот этот текст признается каноническим. У вас остается две опции, плюс еще одна проблемная. Можно высказать свое мнение по какому-нибудь поводу. А можно и признать, что все написанное в непрочитанной вами книги истинно. Теоретически можно еще и не задаваться политическими вопросами. Хотя формально ими должно задаваться. Это правильно. Так поступал великий Ленин. Конечно, это не чисто советская идея - идеализация бунта. Что-то в этом есть от вечного в человеческой природе. Но странно, когда поколения людей воспитываются на прославлении неподчинения, непослушания. И это не только у коммунистов так. Даже не знаю, как поступают протестанты, объясняющие детям, какими идеальными личностями были основатели их веры. Ведь идеальные люди Папу не слушались! Ужас.
И Борис не остался в стороне от борьбы за лучшее будущее. Когда Горбачев ввел сухой закон, Тиглевский увидел опасность всему социалистическому строю. Он написал Михаилу Сергеевичу письмо. Философ настаивал, что люди, перестав пить, начнут думать, а мышлению присуще подрывать устои общественных институций. Так он как бы признавал свою асоциальную роль в обществе. 'И всегда был прав', - можно процитировать Хармса.
- Вы думаете, Горбачев снизойдет до вашего письма?
- Нет.
- Тогда зачем же писать. А здесь как у Короленко в 'Необходимости'. Неважно, как будут развиваться события. Я не волен менять историю. Важна моя роль в этих событиях, как я лично внутренне проживу их. Хотя леса, мне, конечно, жалко. Я ведь истратил листок, сделанный из дерева. Можно было найти для него более достойное применение. Завернуть селедку, например.
- Вы-то хоть верите в прогресс?
- Мне это не нужно. Я ведь не молод. Куда мне уже прогрессировать? Я верю, что можно не быть подлецом.
- Что это значит?
- Быть в согласии с собой.
- А вы полагаете, нацисты не были в согласии с собой, или работники НКВД?
- Думаю, что нет. Но может быть и да. Мне трудно копаться в чужих душах. Я бы не смог быть на их месте. И очень этому рад.
Coagulatio 4
- Нельзя войти в один поток дважды, - заметил как-то Борис, услышав о закрытии ряда пляжей в связи с загрязнениями.
- А вам-то какое дело? Политика, экология, в сущности, любая общественная деятельность - их цель ведь улучшение материальной жизни. А вы все толкуете об этих дисциплинах, но жизнь ваша не улучшается.
- Можно говорить и о более абстрактных вещах. Какая разница? Слова остаются словами. А кроме слов ничего и нет. Мы и думаем словами, и планируем словами, и страдаем словами, и действуем словами. Нам не пройти сквозь эту пелену, сквозь одеяния Изиды. А слова лучше всего описывают зримые, осязаемые вещи.
Вполне осязаемо пахло пылью. Во истину. А еще? Зачем этот мир помимо книг? Если не фиксировать и не описывать, то и замечать не удается. Просто двигаться сквозь объекты - это жить как змея, не чувствуя вкуса пищи, набивая брюхо чем ни попадя. Так я подумал, но заговорил о другом.
- Когда только говоришь и читаешь, хочется просто сидеть, просто дышать, пить кофе, потом дремать. А после сна, поесть, прогуляться и снова заснуть. И бегать по траве 'в этот ясный, светлый сентябрьский послеполуденный час, когда все вблизи цвело густыми красками, а дали были чуть дымчатыми, нежными, как сон, сине-фиалковыми'. Когда все - 'приятное странствование и праздное созерцание'.
- Нельзя делать постоянно одно. Нельзя довольствоваться одним и тем же. Хотя есть 'правильный' тип людей. Они живут целостно, они подобны монолиту. Даже не знаю, как у них это получается.
Когда мы расстались, я пошел закоулками домой, разглядывая детали зданий с той самой точки, на которой смыкаются созерцание и праздная деградация. Реальность ускользала. Хотя нет. Эта фраза ничего не значит. Что такое реальность? Это привычный порядок вещей. Меня он утомил и я ускользал от него. Но ускользнуть было некуда, потому что нового порядка я не придумал. А если бы и придумал, то и от нового порядка было бы впору улепетывать. А без установленного порядка вещей мы - ничто. Чего хотели добиться рейнские мистики, изгоняя из души все вещественное? Что остается если изгнать все вещественное? Боюсь, что ничего. И это позорное самоотрицание. Я идентично моему восприятию вещей. А если воспринимать нечего, то я - пустое место. Сенсорный голод, как говорят психологи. Если наши органы чувств ничего не ощущают, то мы быстро сходим с ума и умираем. Но идентично ли изгнание чувственных вещей из души и утрата способности ощущать вещественное?
Coagulatio 5
Это - как узкая кромка, которая отделяет сон от реальности или не такого уж реального? Это - как в годы детства: ликероводочный на Троицкой, отделяющий Дворец пионеров от гастронома и противостоящий 'Книге почтой'. Так же и кофе между лекциями и библиотекой. А еще - это как разные оригиналы, как реальное посреди словесного бреда, которые пытаются выудить философский камень из Папюса. Выудил же какой-то древнеегипетский поэт драгоценный камень у рабыни. Правда, камень и рабыня, опять же, были непроходимо разделены непонятным словом. Что за 'это' я имею в виду? Я точно и сам не знаю. Одни наития. Это некое небытие, или иное бытие, неописуемое, трудно воспринимаемое, почти незаметное, ускользающее, разделяющее две формы известного, расписанного на все лады существования.
- Мне казалось, что вы должны мне сказать нечто очень важное сегодня. Сам не понимаю, откуда у меня это странное ощущение.
- Это просто кризис. Не он сам еще, но его предвестие.
- Это обнадеживает. Спасибо,- обиделся я, потому что мы склонны принимать волю случая за собственные достижения, и - наоборот. Вот только объективными мы быть несклонны.
- Учись смотреть на Солнце.
- Фигурально?
- Знаешь, у меня был знакомый, который очень хорошо учился, а потом не мог смотреть на книги. У него все плыло перед глазами.
- Это какая-то болезнь?
- Я не знаю. Право, не знаю. Врачи ничего не обнаружили. Впрочем, это ровным счетом ни о чем не говорит. Ведь не все, что существует обязательно можно найти в нужный момент.
- Я это знаю очень хорошо. И даже соорудил у себя дома иллюстрацию данного тезиса, в подражание божественному Камилло, который желал построить модель всего мироздания.
- Вот, и ты не слушаешь. Ты все время уходишь в сторону. Ты разучился слушать и понимать разницу между общим и частным. А еще... Хм. Главное, что ты утратил непосредственность. Ты все время ищешь цитаты и параллели. Выбрось и забудь. А потом снова полезь в книги. Если ты не вступаешь в непосредственный диалог ежеминутно, то книги тебя не спасут от утраты связи с миром. Они лишь усугубят ее. Они уведут тебя в сторону, и ты забудешь кто ты и где ты. Книги нужны лишь, чтобы готовиться к диалогам.
- Может, для меня действительно настало время говорить.
- Возможно. Но не распадайся на молекулы. Когда деталей слишком много, утрачивается связь с целым. Даже не так. Точнее, детали - это важно. Да. Очень важно. Необходимо. Но если нет критерия отбора, если мы признаем себя выше права выбирать из множества одно, мы теряем человеческий облик.
- А вправе ли человек узурпировать право выбора?
- А он его и так уже давно узурпировал. Действительно, имеет значение, только выберешь ты добро или зло, сможешь ли ты их вычленить из потока фактов.
- Но ведь мы не знаем истины. Как можно выбирать в этой ситуации? О чем же говорить?
- Мы идем вперед к истине по заранее заданному пути. Любой путь любого человека - тупиковый. Истину нам знать не дано. Когда мы доходим до конца пути, то наступает кризис. Пора перенаправлять стопы. Это невозможно признать, так как мы не знаем, в каком наравлении еще можно двигаться, и продолжаем со всей дури стучать в стену. Привычка - великая сила! Так мы набиваем вроде бы и ненужные шишки.
- А если рассказать о пройденном пути?
- Пока мы идем, мы и рассказываем. Когда мы достигли конца, то говорить уже не о чем. Мы ничего не открываем, нам нечем делиться.
- А где вы на этом пути?
- Я еще дальше, в самом конце пути, который только мне и мыслится. Если такое, конечно, можно действительно осознавать. Ты ведь не против?
Ужасная, устрашающая кончина Бориса Тиглевского, по прозвищу Эгрегор, которая пусть послужит зеркалом и предостережением
Многие качества Бориса вызывали зависть. Он знал много языков, был необычайно начитанным человеком и помнил огромное количество разных вещей. За что был злобно награждаем прозвищем 'склифасофский'. Проблема, однако, в том, что он мог обладать подобными качествами, не являясь карьеристом, человеком системы. У него было время и желание учиться. А завистники общались с нужными людьми, с ними же выпивали, чисто формально и небрежно учились, выдумывали абсолютно никчемные, бесполезные вещи. На интересные мысли и книги их уже не хватало. Однако о различиях в образе жизни мало кто думал. Люди склонны объяснять жизнь необъяснимыми явлениями. Говорили, что Борис продал душу Дьяволу или ЦРУ. Ведь не атеист же он и не коммунист, как все порядочные люди.
И эти бредни нашли как бы удивительное подтверждение. Однажды, обычно тихий Борис Тиглевский, посреди улицы стал громогласно читать прощальные речи, из которых я ничего не запомнил, так как счел их полнейшим бредом. Точнее, я их ничем не счел. Я придумал себе море дел, и мне было не до его россказней. Ведь никто не думал что это его последний день. Хотя если бы и думали, то что?
Потом соседи рассказывали о его кончине странные вещи. Случилось это между полночью и часом ночи. Поднялся вокруг дома неистовый ветер, охватил его со всех сторон, так что казалось, что рушится все и само здание будет вырвано из земли. Соседи услышали страшное шипение и свист, будто дом был полон змей, гадюк и других вредоносных гадов. Тут дверь в комнату Эгрегора распахнулась, и стал он кричать о помощи, но только вполголоса, и вскоре уж больше не стало его слышно. Но все не на шутку перепугались и ничего не решились сделать. Когда же настал день, и соседи, которые всю ночь не могли заснуть, вошли в комнату, где находился Борис, они не увидели его больше. Вся комната была забрызгана кровью, и мозг прилип к стене, будто черти бросали Тиглевского из стороны в сторону. Да еще лежали глаза и несколько зубов: жуткое и ужасающее зрелище! Тут начали соседи плакать и причитать над ним, искали его повсюду и, наконец, нашли труп на улице. Страшно было на него взглянуть, так изуродованы были его лицо и все части тела.
Правда не всегда такая, какой кажется
Услышав эту историю, я удивился ее литературности, ее узнаваемости. Словно кто-то выписывал жизнь Бориса по мотивам известного произведения Иоганна Шписа. Потом, через много лет, я вспомнил Фауста по Шванкмайеру - человека, примеряющего театральный костюм, чтобы стать куклой, или окончательно вписаться в роль, образ, архетип. Но это мы схематизируем вещи. Действительность всегда не вписывается в узкие рамки, в простые или сложные схемы. И случайно я узнал правду.
В день смерти Эгрегора я заметил, что у кота Васьки, которого Борис подобрал когда-то на помойке, по недоброму блестят глаза. А еще какое-то время мне казалось, что он словно источает сладковатый запах крови. Нормальный человек бы подумал, что это ему только кажется. Можно перефразировать известную максиму - 'все имеет научное объяснение' во 'все имеет удобное объяснение'. Но у меня тогда была сессия. Непомерное вталкивание в голову научных фактов вызывало противодействие организма и пробуждало веру в чудеса, которые накладывались на обостренное до предела сознание. Я поймал кота и посадил его на 'цепь собачью', купленную за 1 руб. и 50 коп. в момент активного увлечения металлическим роком. Кот нервно посмотрел на меня и стал на цепь, прикрепленную к шее и лежащую на земле, как бы возвышаясь над поверхностью и одновременно пригвождая себя к ней.
- Тебе что, сказки говорить или песни заводить, блин? - буркнул кот.
- Ну, спой, - от удивления выронил я глупую просьбу.
- А, фигушки. Тебе что надо-то? - спросил кот.
- Я просто подумал... Даже не знаю могу ли я обвинить. Извини. Мне просто подумалось....
- В этом и есть твое проблема. Думаешь беспрестанно. С врагами надо бороться. Никакой относительности и равноправности суждений не существует. Есть мое мнение и неправильное. А мое правильное, потому что оно мое. Вот и все. Понимать врага можно, но другом он от этого не становится. Наша задача бороться. Жизнь - это поле боя, а люди на нем - солдаты. И осмысление - путь к более эффективной борьбе. Меня всегда смешили люди, которые слишком рефлектируют по поводу своих поступков. Нужно делать, а не сомневаться всю жизнь, чтобы в конце не пожалеть об упущенных возможностях. 'Жизнь надо прожить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы'. Видишь ли, 'жизнь - это борьба'. И главное чего-то захотеть и все получится. Ведь в нас 'все должно быть красиво'. И победа будет за нами. Потому что 'кто хочет сделать - ищет средства, кто не хочет - ищет причины'. Прав всегда тот, в ком 'ни сердце, ни ум не шатаются'.
- Да, ты просто воин какой-то.
- Я такой. И горжусь этим. И вообще, 'Я' - это звучит гордо. Видишь ли. Войти в положение другого требуется лишь для того, чтобы одержать победу. А зачем становиться на чужое место, если оно уже занято? Ты тот, кто ты есть, а не твой сосед, однокурсник или корова, кусок которой ты съешь за ужином.
- О!
- Понимаешь, твоя жизнь уникальна. А мир - ристалище. Либо ты, либо они.
- Кто они?
- Разве это важно? Разве дегенераты вызывают сочувствие? Человек - хозяин своей судьбы. И не наше дело, если хозяин он никудышный. Какое чувство могут вызывать неудачники? Вот ты сколько зарабатываешь?
- Тебе бы в цирке выступать. И мои доходы тебя не касаются.
- Если ты меня отпустишь, то я расскажу тебе, кто убил Бориса.
Я обещал.
Никому нельзя верить, или о чем поведал кот
И Васька чистосердечно признался мне в убийстве. Хотя, конечно, может ли быть чистым сердце убийцы?
Итак, на самом деле, Борис Тиглевский был убит рыжим котом Васькой. А он, собственно, и не котом был вовсе. Под его личиной скрывался шпион, прибывший с какой-то планеты в системе Альфа Центавра. Воспроизвести здесь настоящее имя агента не представляется возможным из-за сложности для землянина фонетики их инопланетного языка, принципиально отличной от нашей. Так или иначе, но действовал 'кот' очень успешно, не вызывая ничьих подозрений. Ведь жил он совершенно нормально, благопорядочно, можно даже сказать, достойно подражания: ел, спал и немного, зная меру, подворовывал, 'как все', хорошо понимал к кому ластиться, а кого царапать. Его миссия - следить за порядком, чтобы людишки не избаловались и не нарушали вселенской гармонии. А причина убийства, конечно, не в истине или глубинах открытых философом. Собственно, кому нужна истина? Никому. Людям требуется самооправдание и самоутешение, жалкие попытки которого обычно и называют правдой и истиной. Мы думаем сердцем и наши пожелания истины и отстаиваем. Рациональные аргументы - лишь оболочка, обман. Они нужны, чтобы соврать, что наше личное имеет какое-то универсальное значение. А Борис пал жертвой какой-то бюрократической ошибки. 'Кот' не помнил уже, в чем там было дело. Так он, по крайней мере, утверждал. Он настаивал, что нельзя придавать слишком много значения каждому единичному случаю, а следует видеть всю проблему целиком. И еще глупо на ней концентрироваться, это отнимает слишком много сил и совсем не остается времени на личную жизнь. То ли агенту Ваське должны были приказать разодрать обои для пущей конспирации, а секретарша напечатала в письме ему 'содрать кожу'. А возможно, кот прочитал слово 'сироп' наоборот, так как просматривал русскоязычный документ после арабоязычных. Однако вместо сиропа уничтожил 'пориса', истолкованного как 'бориса'. И здесь правду уже никто никогда не узнает. Она истаяла в словах и оттенках, словно ее и не было никогда. Никогда. Собственно, она и не нужна никому. Биография философа - это мысли его последователей. И я вообще склоняюсь к мысли, что Васька лукавил, излагая обстоятельства гибели Бориса. Просто претендовал, гадина, на жилплощадь философа (эх, неслучайно Диоген жил в бочке), но боялся показаться мне чрезмерно бездуховным, приземленным и беспринципным. А еще, возможно, надеялся переложить часть вины на свое начальство, хотел сказать, что 'выполнял приказ'.
Perspectives, или вместо эпилога
Я отпустил 'кота'. Пусть живет скотинка. Хотя мой поступок и противоречит его принципам. Я ведь отпустил врага, проявил слабость! Но не думаю, что Васька был готов умереть за свои идеалы. Может, это и хорошо. Кому нужен вонючий дохлый кот посреди улицы? И еще, ведь у него и не убеждения вовсе, а одно лишь самооправдание. Зачем воплощать в жизнь самооправдание, выданное за принципы? Хотя где начинается самооправдание и заканчиваются принципы, или где начинаются принципы и заканчивается самооправдание? Или это одно и то же? В чем, действительно, разница? В степени абстрактности? И есть ли у абстрактности степени, уровни? А, может, разница в том, что они, выйдя из одного источника, обрастают разными идеями по отдельности и обретают полную самостоятельность? Самооправдываясь, можно придумать теорию. Из нее вывести принципы. А потом из принципов выводить что-то самостоятельное от самооправдания. Да. А целостной личности не пристало колебаться. Значит, и самооправдание, и принципы должны максимально сходиться в ней. Чтобы и мыслей, и идей разных, и теорий было поменьше. Не из чего выбирать - нет колебаний, неизбежных при выборе.
Но, в конечном счете, все это глупости. Может, нужно было из кота сделать человека? Но есть ли у меня на это моральное право? И разве смог бы я это сделать? Можно ли цитатами бороться с цитатами? Ведь мы все равно мыслим сердцем.