Лето.
Утро.
Раннее утро.
Кажется, сегодня самый длинный день в году...
Впрочем -- не уверен.
Проснулся в пять часов семнадцать минут, почесал лоб и мутным взором скользнул по тяжелым гардинам с парящей над блеклыми цветами пчелкой, больше похожей на громадного злобного шершня, -- за окном, судя по светящимся в волнистых складках косым четырехугольникам, светило яркое солнце.
Я зажег ночник -- простую синюю лампу на прищепке, и на белой стене, над смятой подушкой, где возлежала моя взъерошенная голова -- как в прямом, так и в переносном смысле, -- увидел почерневшего от выпитой крови комара, осторожно поднес к нему руку -- он даже не шелохнулся -- и с чувством бесстрастного воодушевления раздавил, стряхнул ногтем со стены его бренные останки и стал наблюдать, как моя алая кровь впитывается в шершавую меловую стену, и тут вспомнил, что кусаются исключительно комарихи: "Бедная женщина! Не повезло ей с мужиком -- взял да и убил, садист!"
"Надо же, как крепко спал -- совсем ничего не почувствовал, -- прикрыв глаза, удивился я. -- Наверное, витал где-то далеко... Ах да, объятый неописуемой нежностью, я гулял с прелестной тонкой девушкой. Ее длинные темно-русые волосы невесомо ласкали розово-жемчужные плечи, обнаженные белым воздушным платьем, растаявшим в золотистых лучах солнца, и сердце мое заходилось в неописуемом восторге незримого обладания".
Это была совсем короткая прогулка по глинистой аллее заброшенного парка полуразрушенного особняка с обшарпанными колоннами, над которым зависла внезапно нагрянувшая черная клокочущая туча, готовая, разверзнув небесные хляби, обрушиться оглушительно-кромешной грозой на землю и мою загудевшую голову...
Я открыл глаза, взглянул на свою кровь, превратившуюся в коричневое пятно, сел и тут же почувствовал нудную, исподволь подкравшуюся боль в правой части шеи.
Остеохондроз -- жуткая вещь, и иногда кажется, что спина того и гляди развалится на куски.
Встал, прошел на кухню, выпил чашку кофе, выкурил сигарету, не спеша прогулялся по коридору до большой комнаты, заглянул в нее, потянул носом воздух, -- с некоторых пор я стал сильно опасаться, что за время моего отнюдь не спокойного сна там произойдет что-нибудь невообразимое и непременно связанное с нечистой силой, -- затем быстро, на прямых ногах -- коленки отказывались гнуться, -- пересек комнату, раздернул лиловые шторы, испещренные сиреневыми завитками, и уставился на густые кроны деревьев замкнутого моим серым домом двора. Одно из них, стоявшее возле моего балкона, -- а я живу на втором, но высоком этаже, -- раскололось пополам от безумных порывов ночной грозы, и отломившаяся часть рухнула на асфальт под мои окна.
Странно, но ночью я ничего не слышал, кроме бушующих где-то вне пределов моего сознания раскатов грома.
Во дворе никого.
Мне стало скучно, боль подкралась к основанию черепа, и, тихо отчаявшись, я пошел спать.
Во второй раз я проснулся в десять часов двадцать семь минут, выпил еще одну чашечку кофе, выкурил еще одну сигаретку и снова стал бессмысленно бродить по квартире.
Проходя в очередной раз по темному коридору, я испуганно отшатнулся от промелькнувшей в зеркале расплывчатой тени, вошел в большую комнату, служившую мне одновременно и гостиной, и кабинетом, плюхнулся в низкое кресло и взял со стола пульт телевизора.
-- Боже мой, скучно-то как! -- прохрипел я и вдруг понял, что слишком фамильярен с Создателем, обращаясь к нему на "ты", хотел попросить прощения, но это вполне естественное желание почему-то тут же испарилось, -- я даже не почувствовал, как перескочил на другую, не менее грустную мысль, и подумал, что вряд ли кто-либо из окружающих живет веселее и интереснее, чем я, и что мне не стоит впадать по этому поводу...
Впрочем, какая мне разница, куда впадать, мчаться, бежать -- все равно ничего не изменится. И зачем мне думать о никчемной и суетной жизни окружающих, когда мне это абсолютно безразлично?
Тут бы как-нибудь с самим собой разобраться.
Включил телевизор.
На экране блистала страстным гневом Даниела Лоренте, она же -- Мария Сорте, распекавшая за измену своего бывшего муженька Хуана Антонио Мендес Давила, он же -- Энрике Нови.
Шла сто семьдесят третья серия "Mi segunda madre".
Ох уж мне эти мексиканцы!
И перевел тусклый безжалостный взгляд на телефон, стоявший рядом на черном стеклянном журнальном столике.
Не успел он, то есть мой взгляд, пройтись по дуге серой трубки, как раздался телефонный звонок.
Я аж подпрыгнул и откинулся к спинке кресла, будто уклоняясь от хлесткого удара.
Сердце бешено заколотилось в груди, казалось, еще мгновение -- оно нарвется на ребра и лопнет.
Одним словом, ощущение было такое, будто в мою грудную клетку загнали теннисный мяч.
А с чего это я вдруг вспомнил о теннисе? Ах да, в Лондоне начался Уимблдонский турнир.
-- Да, алло, -- прохрипел я ("Опять прохрипел!") и, разозлившись на себя, рявкнул: -- Говорите!
-- Глеб?
-- Кто это?
-- Марго.
-- Королева?!
-- Марго Гергиева.
-- Извините, мадемуазель, но у меня, кроме одной довольно симпатичной серо-белой кошки, никогда не было знакомых с таким прозвищем.
-- Ты разве не помнишь, нас познакомил на своей выставке Алеша Быстрицкий?
-- Еще раз повторяю вам, мадам, я вас не знаю, и с вашего позволения, -- если быть абсолютно честным и точным, -- не хочу и не мечтаю больше знать! Прощай, Марго...
И бросил трубку.
Конечно, я знал Марго, но это ничего не меняло.
Как-то год тому назад мы случайно встретились на улице, неподалеку от моего дома, и она, в силу своих бабских причуд, сделала вид, что не узнает меня, а когда я все-таки рискнул, как всегда улыбнувшись, поприветствовать ее, она скрючила такую брезгливую рожу, что даже мне стало не по себе, а вернее, мне стало противно: она, видите ли, была не одна, а со своим очередным малолетним поклонником: есть такая страсть у тридцатилетних разведенных женщин -- малолетки, по-научному эта страсть называется "несублимированный эдипов комплекс", а по-нашему, по-простому, мадам в очередной раз захотелось слепить управляемого мужчинку, чтобы он, с одной стороны, был послушен и нежен, как ребенок, а с другой стороны, был бы очаровательным и неистовым любовником.
Ну да ладно, бог с ней, с Марго, у каждого свои закидоны, мне совершенно не хочется злобствовать, но и прощать подобные выкрутасы я не научился, но это только мои проблемы -- такой у меня мерзкий и непростительный характер, ничего не поделаешь, мне все-таки тридцать восемь лет, возраст критический, по крайней мере, так принято считать.
А тем временем Даниела прогнала слезно оправдывавшегося Хуана Антонио, попытавшегося, причем весьма неуклюже, поцеловать ее в пунцовые губки. Кстати, зря во второй части сериала, когда дочь Хуана Антонио Моника, стала взрослой девушкой и успела переспать с бывшим муженьком своей segunda madre -- Альберто, он же -- Фернандо Чиангеротти, мексиканцы сделали из Марии Сорте крутую испанку с сияющими скорбью, резко подведенными черными глазами, пухлыми кроваво-красными губам, гладкими иссиня-черными волосами и носом, похожим на спелую сливу или крупную маслину. Наверное, над мексиканцами тоже довлеют комплексы, а в самом начале она, то есть Мария Сорте, мне оченно нравилась, но не больше, чем Лусия Мендес из "Никто, кроме тебя".
Опять зазвонил телефон.
Опять прыжок в сторону, и опять успокоившееся было сердце забухало в груди.
Когда же они, паразиты, -- это я про нечистую силу, -- прекратят терроризировать мою бедную нервную систему?
Так и сбрендить недолго!
-- Это "Пегас Трэвел"?
-- Да. А что?
-- Включите факс.
-- В каком смысле?
-- В прямом.
-- Что вы имеете в виду?
-- Что имею, то и введу!
-- А хамство, милая мадемуазель, вас не украшает.
-- Я вам не мадемуазель.
-- Извините, мадам.
-- И не мадам.
Я замялся, можно сказать, смутился, и у меня снова мелькнула мысль о нечистой силе, ибо перед моими глазами вдруг возникла огромная темно-бордовая задница с сине-сизым отливом.
Я невольно вздрогнул, а задница развернулась в горизонтальное положение, ее чернеющая складка превратилась в гнусную ухмылку, а из-за самой задницы медленно выползли темно-коричневые витые рога, изогнутые лирой.
-- А кто же вы? -- пролепетал я в ужасе.
-- Леля...
-- Какая такая Леля?
-- Ну, просто -- Леля.
-- Очень приятно, а я -- Глеб. Глебушка, Бушка-душка, как звала меня мамочка.
И вдруг снова бесстрастный металлический голос:
-- Это "Пегас Трэвел"?
-- Нет.
-- А что это?
-- Не что, а кто... Леля, -- на всякий случай предпринял я попытку вернуть незримую собеседницу в более добрую и уютную действительность.
-- Господи, ну кто это?!
-- Автоответчик.
-- Дурак!
И моя очаровательная собеседница швырнула трубку.
"Вот и знакомься после этого по телефону! Только глупцы да круглые идиоты вроде меня могут верить в сказочки о сущей невинности почтовых и телефонных романов!.. Однако если взглянуть на эту проблему объективно, то и в случайности верят только дураки, а я совсем не дурак. Идиот -- может быть, но не дурак, это уж точно!"
Я так распалился, даже с кресла вскочил, пару раз подпрыгнул, пытаясь дотянуться до трехметрового потолка, но быстро уразумев тщетность своих усилий, подошел к окну, раздернул тюлевые занавески и стал беспорядочно ощипывать длинные зеленые листья с пожелтевшими кончиками...
-- Леля... Леля... Ляля... Оля, Оленька... Элеонора, Нора... Леопольдина, в конце концов! -- проговаривал я имена, продолжая заниматься выщипыванием желтых листьев хлорофиты, но это ненужное и даже вредное занятие, как ни странно, успокоило меня. -- Нет, ничего на ум не приходит, окромя шараповского: "Леля, это я -- Вова!"
Нет, определенно, этот паршивый звонок инспирирован апологетами падшего ангела, и слово-то нерусское -- инспирировать, надо будет потом справиться в словаре иностранных слов, что оно там значит, наверняка какую-нибудь гадость или мерзость, хорошее-то у нас редко прививается. Впрочем, все это глупости и мой откровенный, ничем не прикрытый дебилизм, хотя я и не полный дурак, но утверждать сие не хочу и не могу -- с давних времен страдаю синдромом ложной скромности.
Кажется, я зациклился, а это первый признак шизофрении... или маниакально-депрессивного психоза.
Нет, маньяком меня еще никто не называл, чокнутым -- да, но маньяком -- нет.
А в этом что-то есть!
Например, если бы я был сексуальным маньяком, то непременно бы охотился за крутобедрыми, не очень молодыми, но и не старыми, лет этак сорока -- сорока пяти, красотками...
Вот вчера шел по улице -- гулял, мысли, так сказать, развеивал по горячему ветру, а в машину садилась знойная сорокалетняя блондинка с тонкой талией, выдающейся, упруго подрагивающей грудью, обрисованной скромным сереньким трикотажным платьем, и крутой, почти горизонтальной, линией бедер. Ух-х-х!
Вздох.
Тяжелый вздох, но вздох облегчения.
Я обернулся -- никого
.
Осторожно, на цыпочках подошел к раскрытой двери комнаты и выглянул в темный коридор -- тишина, вот только мое сердце старается во что бы то ни стало выпрыгнуть через горло.
-- Бред! -- прохрипел я (хрип уже не удивил).
И в это мгновение послышался еще один вздох, разбавленный слабеньким вскриком-всхлипом.
"Шандец! Глюки начались! Приехали, Глеб!" -- подумал я, и сердце перестало биться в моей выстуженной страхами груди.
Однако я привык любое дело доводить до конца -- до логического конца (это небольшое объяснение для людей с циничным восприятием слова "конец").
Короче, я выпрямился, выкатил грудь, подошел, не таясь, к двери спальни и приоткрыл ее -- в комнате царил яркий, почти ослепительный, усугубляемый белыми стенами свет. У роскошно широкой кровати, в проходе между ней и стеной, стоял на штативе навороченный черный фотоаппарат с мощным объективом, а рядом с ним, как ни странно, крутился я в черных, с блеклыми красными розами трусах по колено и, что-то беззвучно говоря, размахивал правой рукой.
Абсолютно ни на что не рассчитывая, я закрыл глаза, а когда открыл, то снова увидел себя, но уже прильнувшего левым глазом к видоискателю аппарата.
"Правильно, -- подумал я, -- правый глаз у меня близорукий с детства, с пятилетнего возраста, с тех пор и мучаюсь".
Стараясь не спугнуть неожиданно возникший персонаж, я отодвинул дрожащим указательным пальчиком левой руки край тяжелой гардины -- интересно все-таки: кого это я там ваяю?!
На кровати, на моей замечательной кровати, застеленной белой атласной простынею -- опять у меня воображения не хватило, -- на черных атласных подушках -- это уже ничего, хороший контраст -- полулежала длинноногая кучерявистая блондинка с разошедшейся в стороны полновесной грудью с большими темно-коричневыми кругами вокруг крошечных сосков. Она была в голубом поясе, голубых ажурных чулках и голубых кружевных, по локоть, перчатках. Блондинка с нескрываемым сладострастием посасывала выпуклыми, чуть вывернутыми лиловыми губами большой палец левой руки, а правой рукой мелко теребила что-то внизу живота, что именно утверждать не берусь...
Прочие прелести были скрыты согнутой в колене правой ногой.
"Какая пошлость!" -- с отвращением подумал я и отвернулся.
-- Ничего страшного, обыкновенное раздвоение личности. Правда, должен вам честно заметить, что ваш внутренний мир, скажем так, более причудлив, нежели описанные в медицинских учебниках случаи, и его достаточно трудно идентифицировать, но вы не беспокойтесь, наука обязательно вам поможет. А сейчас советую вам отдохнуть, почитать что-нибудь легкое, но без элементов эротики, чтобы не спровоцировать новый приступ. В крайнем случае поезжайте куда-нибудь на природу, но только не на юг и не на море, где даже у нормальных людей происходит обострение чувственности, не говоря уже о людях с подсознательными патологиями, как, например, у вас, Глеб Борисович.
-- Хорошо, очень хорошо! Просто замечательно! Вы меня успокоили, доктор. Можно я пойду в кабинет и узнаю-таки, что означает слово -- инспирировать? Больно уж оно меня задело, даже заинтриговало.
-- Конечно, Глеб Борисович. Не надо откладывать появившееся желание или сомнение в долгий ящик. Так, между прочим, и рождаются комплексы и скрытые патологии.
И перед моим все еще замутненным взором блеснули толстые квадратные стекла пенсне и безжизненные серые, водянистые глаза.
-- Ведь что такое комплекс? Комплекс, дорогой мой, -- это однажды закрепленная реакция нервной системы, а иногда и всего организма человека, на неадекватную оценку предпринятого им деяния или действия.
Я вошел в большую комнату, -- впрочем, не такая уж она и большая, -- мельком глянул в телевизор: шли финальные титры серии на фоне сцены изнасилования mi segunda madre, сопровождающейся напряженным лейтмотивом песенки о тоскливом одиночестве любящей женщины.
"Изнасиловали?! Вот и прекрасно! Зачем же теперь переживать-то? Лучше песенку споем", -- подумал я и раскрыл стеклянную дверцу книжного шкафа.
Словарь иностранных слов лежал на второй полке рядышком с бордовыми томами Большой Советской Энциклопедии между желто-зелено-золотистой коробкой с туалетной водой "Capri", забытой в спешке моей последней привязанностью, и черной чугунной статуэткой Дон Кихота.
-- Так, -- вслух проговорил я и, найдя нужное слово, повернулся к окну, к свету: "инспирировать", от английского inspire...
Телефонный звонок.
Словарь летит в серое кресло у стены -- это я разозлился, а сам плюхаюсь в фиолетовое у торца журнального столика.
-- Алло!
-- Это "Пегас Трэвел"?
-- Да.
-- Включите факс.
-- Да-да, конечно, -- обреченно пробормотал я и понял, что должен смириться с обрушившимся на меня новым испытанием, но все же возопил: -- Леля, Лелечка, Люлек, милая моя, дорогая моя девочка, прости...
-- Это не Леля! -- оборвала мой вопеж таинственная собеседница.
-- Прости меня, Леля, я -- глупец, пошлый глупец, который не почувствовал твое истинное отношение...
-- Прекратите истерику! Повторяю вам, мой юный и сумасбродный воздыхатель, хотя я и не давала вам повода для подобных проявлений чувств: Я -- не Леля, а Элеонора, Леопольдина, Мария-Жозефина, наследная принцесса обеих Аквитаний, герцогиня ди Тарракона, баронесса де Нарбонн!
-- Извините, -- потрясенный, пролепетал я, в изнеможении растекаясь по креслу. -- И если вы, Ваше Величество, настаиваете, я принесу с кухни факс...
-- Ваше Высочество!
-- Да-да, Ваше Высочество, еще раз извините и помилуйте недостойного раба вашего.
Осторожно, боясь необдуманными и неуклюжими действиями причинить принцессе неудобство или, не дай бог, боль, я положил телефонную трубку на стол на программу ТВ из рекламной газеты "Экстра-М", валявшейся возле аппарата и усыпанной пеплом выкуренных мною сигарет -- последнее время я много курю: нервы совсем не держат, -- медленно встал с кресла и невидящим взором пробежал по общипанным цветам, растворившимся в мареве навернувшихся слез умиления.
"Наконец-то меня заметили! И не кто-нибудь, а наследная принцесса Аквитании, собственной персоной. Правда, не знаю, где это знаменательное событие произошло, но произошло-таки!" -- покусывая от волнения губы, беззвучно прошептал я, развернулся кругом и, подчинившись внутренней команде, шагнул к выходу из комнаты, но тут мне в нос ударил терпкий, щекочущий горло фонтанчик апельсиновых струек.
Сорвавшись с места, я ринулся на кухню, но у спальни резко затормозил, -- мне даже показалось, что из-под резиновых подошв моих темно-синих, без задников, тапочек полыхнули искры, -- и заглянул в узкую волнистую щель между гардинами.
Пошлая порнографическая картинка вновь возникла в моем воображении, но теперь мой двойник, прихватив с собой длиннющий черный спусковой тросик, вовсю крутил и вертел в своих объятьях голубую красотку, не забывая при этом выполнять свои профессиональные обязанности.
Я страшно рассердился, можно сказать, возмутился беспардонным использованием моей квартиры в столь низменных целях и резко распахнул дверь настежь -- в спальне, кроме моей замечательной кровати, скомканного одеяла, продавленных подушек и смятых полосатых простыней, отнюдь не атласных, никого не было.
Вырвался ли у меня вздох облегчения или нет, я, честно говоря, не зафиксировал.
Но в кухне, куда я отправился, меня ожидала еще более странная, нежели все предыдущие, метаморфоза -- проем двери был наглухо затянут ярко-оранжевым лоснящимся занавесом.
Ничего не соображая, можно сказать, отчаявшись, я что есть силы, на которую только способен тридцативосьмилетний мужчина, потрепанный жизнью и своим строптивым характером, ударил кулаком в занавес, и в тот же миг пожалел о содеянном -- струя апельсинового сока, с ошеломляющим напором вылетевшего из пробоины, ударила в лицо, и, падая навзничь, размахивая руками в поисках опоры, я чуть было не захлебнулся.
Вскоре, когда поток сока иссяк и я смог оторвать липко-сладкую голову от пола, -- не знаю, как она выглядела со стороны, но предполагаю, что нелепо, -- то увидел, что кожура апельсина, невероятным образом втиснутого в мою девятиметровую кухню, треснула и из рыхлой, шумно отплевывавшейся остатками сока трещины сочился бледный сиреневый свет.
Кое-как я поднялся, огляделся, прислушался -- в квартире было тихо, даже слишком тихо, тишина не звенела, как принято говорить в подобных случаях, но завораживала, -- посмотрел под ноги -- сока как не бывало, все тот же грязный бежевый линолеум с беспорядочно раскиданными клочками мохнатой пыли -- это здорово напугало меня, и с ужасом, стремительно переходящим в истерическое недоумение, я потрогал волосы -- они были сухими.
-- Господи, да что же это такое! -- заорал я, и то был отвратительный вой раненого животного.
Никогда не любил охоту, но много раз путешествовал по жестокому "Миру животных" вместе с Николаем Дроздовым и Василием Песковым.
Надо было на что-то решиться -- и я решился.
Раздвинув края лопнувшей кожуры, я вошел на кухню, но каково же было мое изумление, когда вместо предполагаемого погрома я очутился на песчаном берегу серого предрассветного моря, далекий горизонт которого, уходящий в глубокую синеву, сливался с черно-зеленым небом. Весь берег, все пространство, которое мог охватить мой ошалевший взгляд, весь белый волнистый песок был усыпан апельсинами.
"Угораздило же меня залететь в сказку!" -- бесстрастно подумал я, не найдя другого, более подходящего объяснения происходящему.
А как иначе?
Вольно или невольно, но столкнулся же я в своих хаотических блужданиях по внутреннему и, как сказал психиатр, причудливому, миру с принцессой, и не с какой-нибудь сказочной недотрогой или красивой дурочкой, а с настоящей наследной принцессой Аквитании -- герцогиней и баронессой. А это, надо признаться честно, не хухры-мухры и очень даже лестно!
Однако с детства я привык играть по правилам, и раз уж так случилось, что я нечаянно угодил в сказочную историю, то надо, несмотря на все страхи и сомнения, бродившие по моей издерганной душе, соответствовать существующим в этой сказочной реальности правилам, поэтому я пессимистически, но не безнадежно покачал головой, поднял приглянувшийся маленький, смахивавший на яйцо апельсин, затаившийся в небольшой, но глубокой ямке, и ковырнул большим пальцем его оранжевую кожицу, прыснувшую в лицо тоненькими щиплющими струйками, и в тот же миг в песок у моих ног ударила ветвистая молния, накрывшая меня оглушительным раскатом грома.
Когда некоторое время спустя я встал, отряхнул вымазанные в песке колени и открыл глаза, по своду которых, пока я лежал ничком на отсыревшем песке, бегали ослепительные зайчики, то увидел залитую выкипевшим кофе плиту с пустой раскалившейся докрасна джезвой и вместо апельсина -- сморщенную картофелину с торчащими белыми кривыми отростками в судорожно сжатой руке.
-- Все! Я схожу с ума, -- прошептал я, раздавленный очередной и внезапной трансформацией пространства и времени, и тут меня осенило: "Господи, да что я так переживаю -- это же сон!"
И по моему многострадальному телу и растерзанной душе разлилось упоительно прозрачное спокойствие. Не глядя бросив картофелину в переполненную немытой посудой белую мойку, я развернулся и, передергивая застывшими от былого напряжения плечами, направился обратно в большую комнату в темном коридоре, ведущем теперь не в комнату, а в черную-пречерную бездну, я совершенно явственно ощутил, что мои босые ноги, -- куда подевались тапочки, ума не приложу? -- так вот, по мере инстинктивно замедляющегося продвижения мои ноги, осторожно расталкивая тихо плещущуюся воду, ощупывали скользкое каменистое дно, и когда она, то есть приятно освежающая вода, достигла колен, -- а я оказался на предполагаемом обрезе коридора, -- то по моему лицу пробежал ласковый бриз с приторным йодистым запахом преющих водорослей.
Моя реакция была абсолютно естественной.
Нет, я не испугался, не ринулся обратно, тем более что возвращение представлялось мне теперь весьма и весьма проблематичным: опыт -- великая вещь, и сегодня у меня была возможность убедиться в этом сполна, поэтому я просто застыл, окаменел, вглядываясь в манящую бархатистую мглу, а приглядевшись, увидел прямо перед собой обросший густыми коричневыми водорослями, продолговатый, плавно уходящий под воду камень.
Из-за облаков или облака вдруг вылетела ошалевшая желтая луна в серо-голубых подтеках океанов и морей и в мгновение ока прочертила по расплесканной поверхности беспечно дремлющего моря дорожку, исчезающую за горизонтом, если, конечно, упорно придерживаться гипотезы, что Земля круглая.
Возле камня в переливающихся отблесках лунного света я заметил две головы, как мне показалось -- мужскую и женскую, правда, опять ничего не берусь утверждать, -- сейчас многое в нашем загадочном и непредсказуемом мире поменялось, так что всякое возможно.
Головы, протяжно вздохнув, одна из них даже тихо вскрикнула, слились в долгом поцелуе и вплыли в лунную дорожку.
Пенящаяся и пузырящаяся, словно шампанское, вода размывала очертания разгоряченных подводной страстью тел, но мне все-таки удалось разглядеть и невесомые, желающие во что бы то ни стало всплыть на поверхность грушевидные груди девушки, и ее полукруглый живот с аккуратной точечкой пупка, и стройную ногу с изящными пальчиками, отталкивающуюся от невидимого дна, выстеленного скользкими камнями.
С пальчиков мой взбудораженный, помутившийся от низвергающихся потоков крови взор взлетел к тонкому, вырезанному луной профилю девушки, запрокинувшей в хрипе голову, и я, устремив тоскливый взгляд на похолодевшую ослепительную луну, стыдливо спрятавшуюся в самый ответственный момент за клубящееся негодованием облако, вдруг завопил во весь голос: "Танцы на воде, йе, йе, йе, такого ты не видал во сне!.."
Не успел я во второй раз прокричать: "Йе, йе, йе!.." -- как влюбленная парочка, луна в черном облаке и ласковое море исчезли...
В молодости... -- правда, я и теперь не стар, мне всего лишь тридцать семь, нет, уже тридцать восемь лет, совсем недавно исполнилось, с годами я стал, к сожалению, чрезвычайно ленив, -- а в молодости очень любил грешить подобным образом и сохранил в памяти незабываемые по остроте и прелести чувственные впечатления. Тогда, лет пятнадцать тому назад, в апофеоз так называемого застоя, когда мы были лишены внешней свободы и щедро наделены внутренней, -- а я, как и прочее большинство, не отказываюсь от своей романтической молодости, но и жить в ней не собираюсь, -- в те достославные времена это очаровательное занятие называлось секцией "Белых медведей". Была еще секция "Ночного ориентирования", но это было куда более прозаичное занятие, хотя и не без определенного, довольно ощутимого риска -- южная природа, палимая беспощадным солнцем ("Ох уж мне эти колючки!"), не совсем приспособлена для скоротечных любовных утех: ну день, в крайнем случае два, а потом хочется чего-то новенького, захватывающего... Теплый обволакивающий воздух, черное-пречерное звездное небо, завораживающий шорох волн, дурманящие ароматы, нежная музыка, легкое белое вино и инстинкты, инстинкты... и какой уж тут здравый смысл!
Восхитительные воспоминания качнули меня, и, оперевшись плечом на дверной косяк, я печально оглядел комнату, увидел лежавшую возле телефона трубку, сделал было решительный шаг к столу, но неожиданно замер, услышав за спиной вкрадчивый голос психиатра:
-- Думаю, вам надо на какое-то время отказаться от сексуальной жизни, если, как вы говорите, она стала для вас обременительным занятием и разрушает ваш мозг. У меня по этому поводу есть, как вы понимаете, особое мнение, но если ваш организм, а вернее подсознание, ограждает вас от такого рода эмоциональных встрясок, то вы, естественно, должны обязательно пойти ему навстречу, и я уверен, что через некоторое и не очень продолжительное время к вам вернется душевное спокойствие и равновесие и вы без моего вмешательства обретете свойственную людям вашего возраста уверенность. Опыт, знаете ли, великая вещь!
Я упал в кресло, благо они у меня чрезвычайно мягкие, и поднял телефонную трубку.
-- Ваше Высочество, принцесса Леля-Элеонора, как вы смотрите на то, чтобы наконец перестать морочить мне голову вашими бесконечными требованиями включить факс и просто нанести мне визит? Я человек в меру спокойный, а главное, не озабоченный, так что вам ничего не грозит, если вы не потребуете обратного. Принцессы-то разные попадаются. Выпьем по чашечке кофе, тихо-мирно поболтаем о том, о сем, можно выпить по бокалу легкого белого вина... Соглашайтесь, Ваше Высочество, а!?
-- Вы не находите, Глеб, что это не совсем прилично -- начинать знакомство с визита к одинокому мужчине, доброму и интеллигентному, но все же мужчине. По-моему, ваше приглашение выглядит не вполне корректно.
-- Не знаю, не знаю, -- пробормотал я, -- вам виднее. В конечном итоге, вы -- принцесса, а я просто... Нет, я не знаю, кто я такой, помню только, что в детстве хотел стать морским пограничником...
Трубка выскользнула из руки и точнехонько упала на рычаг.
Что происходило дальше, я не помню, разве что отдельные детали.
Помню, что, просидев неподвижно несколько минут в кресле, я встал, подошел к книжному шкафу, раскрыл стеклянные створки, взял с полки словарь иностранных слов и нашел там замучившее меня слово -- "инспирировать". Оказалось, что оно происходит от латинского -- inspirare, что значит "внушать, подстрекать".
Такой смысл и такая трактовка мне не понравились, тогда я полез в английский словарь, и, надо сказать, не зря: английское слово "inspire" означало -- "вдохновлять"! И только потом -- "инспирировать". Но я не успел насладиться своим поразительным открытием -- раздался телефонный звонок.
Я вернулся к креслу, медленно и осторожно сел, взглянул в окно на голубой уголок неба, застрявший в левом верхнем углу рамы, и обреченно поднял трубку.
-- Алло...
-- Это -- "Пегас трэвел"?
-- Да, конечно, -- буркнул я и подумал, что, наверное, не узнал бы себя, заглянув в зеркало.
-- Включите факс.
-- Секундочку, Ваше Высочество, -- сказал я, закрыл глаза и очутился на маленькой круглой полянке посредине оливковой рощи. Передо мной стоял гнедой конь с черными крыльями, плотно прижатыми к крутым бокам, вздрагивающим от сдерживаемого нетерпения. Он долго и не отрываясь смотрел на меня своими влажными, все понимающими глазами, и когда я уже собирался протянуть руку к его морде, он вдруг ударил копытом о землю, и поток голубой воды, брызнувшей в лицо, опрокинул меня.
Когда я наконец очнулся и, смахнув с ресниц воду, приподнялся на локте, то увидел черную точку крылатого коня, летевшего по упирающейся в свод неба радуге...
-- Геликон, -- прошептал я и уронил трубку на стол. -- Только горгоны Медузы не хватало для полного счастья.
-- Тоже мне Персей выискался! -- и в трубке раздались короткие гудки.
Все сказки написаны в 1996 году в Москве.
ПОЛНУЮ ВЕРСИЮ КНИГИ МОЖНО ПРИОБРЕСТИ В OZON.RU