Прошла ещё неделя. Если бы меня спросили, как чувствует себя Егор, я бы не смогла ответить. Потому что вроде бы лучше и одновременно хуже. Температура больше не поднималась. Он уже не лежал пластом иногда даже выходил во двор. Мог сидеть на крыльце, дойти до колодца с водой, донести кружку до стола. Но что-то изменилось. И мне это совершенно не нравилось.
Я стояла у печки и исподтишка наблюдала за ним. Егор сидел у окна, смотрел куда-то на Байкал. Вроде бы как обычно, только лицо стало другим. Осунувшимся. Серым. Под глазами залегли глубокие синяки. Даже рыжеватая щетина теперь не делала его вид живее. Наоборот. Подчёркивала, насколько плохо он выглядит. Он похудел настолько, что скулы стали заметнее. А губы почти постоянно оставались сухими. Он часто пил воду и всё чаще молчал. Хотя раньше заткнуть его было практически невозможно.
- Ты чего такой задумчивый? - спросил Миша.
- Старею.
- За неделю?
- Тяжёлые времена.
Миша хмыкнул, Егор улыбнулся, но улыбка вышла какой-то вымученной. Словно на неё ушло слишком много сил. Иногда он просто сидел и тяжело дышал после нескольких шагов, будто пробежал пару километров.
Вечером пришло время очередной перевязки. Мы со Светой усадили его на диван. Бинты в последние дни почти перестали использовать. Рана постоянно мокла. Поэтому большую часть времени нога оставалась открытой. Мы только обрабатывали её и накрывали чистой тканью на ночь. Я осторожно подняла край простыни. Нога выглядела плохо. Кожа вокруг ранения стала красно-багровой.
Опухоль никуда не делась. А возле одного из отверстий появилась желтоватая жидкость.
- Красота, - пробормотала Света.
- Чего вы все заладили? - вздохнул Егор. - Как будто я не слышал уже эту шутку.
- Да это уже не шутка.
Он ничего не ответил и отвернулся к окну. Я обработала рану и случайно коснулась его ноги. Егор резко дёрнулся.
- Больно?
- Нет.
- Врёшь.
- Немного.
Немного. Только по побелевшему лицу было понятно, что это совсем не немного.
Когда закончили с ногой, он привычным движением поднял футболку проверить бок. Мы уже несколько дней смотрели на этот синяк. И каждый раз он выглядел хуже. Тёмное пятно расползлось почти до живота, местами стало почти чёрным.
Кожа над ним была натянутой и блестящей. Словно под ней что-то давило изнутри. Я смотрела на него несколько секунд, потом перевела взгляд на Свету.
Света посмотрела на меня, но ничего не сказала. Но по взгляду было понятно ей это тоже не нравилось. Только никто из нас пока не хотел произносить это вслух.
Я вылила грязную воду под кусты и ещё несколько секунд смотрела на таз. Тряпки пахли чем-то странным. Не кровью или гноем, запах был тяжёлый, сладковатый и какой-то неправильный. Меня передёрнуло. Подхватив таз, я пошла обратно к дому. Бахо возился возле сарая. Кажется, пытался починить дверь. Последние дни все старались чем-нибудь себя занять. Он поднял голову.
- Ну как он?
Я остановилась, посмотрела на него и поняла, что не знаю, что ответить.
- Саш?
Я поджала губы и неожиданно почувствовала, как начинают щипать глаза. Бах сразу выпрямился.
- Эй.
- Мне кажется, всё плохо.
Он нахмурился.
- Температуры же нет.
- Я знаю.
- Сегодня даже по двору ходил.
- Я знаю.
- Ну и?
Я опустила взгляд на таз.
- Вот именно что не знаю.
Бахо некоторое время молчал.
- Рана?
- Рана тоже хреновая.
Я покачала головой.
- Но дело даже не в ней.
- А в чём?
- Не знаю... Я же не медик. Я понятия не имею, как люди после огнестрелов выглядят. Может, он вообще нормально выглядит. Может, так и должно быть.
Я потёрла лоб.
- Просто...
Слова никак не находились.
- Просто каждый раз, когда я на него смотрю, мне кажется, что он стал хуже.
- Саш...
- Нет, серьёзно.
Я перебила его.
- Лицо какое-то серое стало. Глаза провалились. Он улыбается, шутит, а выглядит так, будто неделю не спал.
Бахо отвёл взгляд.
- Знаешь, что самое дурацкое?
- Что?
- Я каждый день говорю себе, что всё нормально.
Бахо молчал.
- Температура спала - всё нормально. На улицу вышел - всё нормально. Поел - всё нормально.
Я сглотнула.
- А потом захожу к нему, смотрю на него и понимаю, что сама себе вру.
Ветер качнул ветки над головой. Где-то за домом смеялись Миша и Вадим. Бахо медленно выдохнул.
- Выкарабкается.
Я подняла на него взгляд. Он сказал это так уверенно, будто убеждал не меня, а себя.
- Он крепкий мужик. Столько всего пережил и это переживёт.
Я кивнула, но почему-то легче не стало.
- Да, может быть, ты прав, - тихо сказала я.
Через два дня стало ещё хуже. Я стояла возле дивана и смотрела на спящего Егора. Лицо осунулось, щёки впали, под глазами легли тёмные круги. Рыжая борода, которая раньше делала его похожим на добродушного лесоруба, теперь выглядела какой-то неухоженной и жалкой. Грудная клетка поднималась часто и слишком резко, словно каждый вдох давался отдельно. На лбу блестела испарина. В доме было прохладно. Мы уже несколько дней топили печь через раз, но Егор всё равно постоянно потел. Я коснулась его горячего лба, температура вернулась ещё вчера вечером. И на этот раз была намного хуже. Антибиотики и обезболивающее он продолжал пить, но толку от них становилось всё меньше. Иногда он засыпал минут на двадцать, а потом снова просыпался от боли и начинал ворочаться. Или тихо стонать, будто ему самому было неловко за эти звуки. Я отвернулась. Света стояла возле стола и делала вид, что перебирает крупу. Только вот уже минут десять держала одну и ту же горсть в руках.
- Свет.
Она вздрогнула.
- Что?
- Ты чего?
- Ничего.
Голос сразу дрогнул. Она быстро отвернулась к окну. И я увидела, как она украдкой вытирает глаза рукавом. Сердце неприятно сжалось. В дом вошёл Бахо и посмотрел на диван, потом на меня, но ничего не спросил. Ему уже не нужен был ответ. В комнате повисла тяжёлая тишина. Такая тишина бывает только тогда, когда все присутствующие думают об одном и том же. Но никто не решается произнести это вслух. Потому что пока слова не сказаны, ещё можно делать вид, что надежда есть. Хотя на самом деле все уже понимают, дело дрянь.
На следующее утро лучше не стало. Ночью Егор опять метался по дивану.
Температура к вечеру поднялась ещё выше, и к полуночи он уже почти не просыпался. Только иногда что-то невнятно бормотал сквозь сон и морщился от боли. Мы скормили ему очередную порцию таблеток. Укрыли, напоили водой и всю ночь по очереди прислушивались, дышит он или нет.
Утром я проснулась разбитая. Егор лежал всё там же, только выглядел ещё хуже. Серое лицо с красноватыми ввалившимися щеками, губы пересохли и потрескались. Когда он открыл глаза и посмотрел на меня, внутри всё неприятно сжалось. Взгляд был какой-то мутный. Словно ему приходилось прикладывать усилия, чтобы понять, кто перед ним стоит. Я присела рядом.
- Доброе утро.
Он слабо усмехнулся.
- У кого как.
Я поставила рядом кружку с бульоном.
- Давай.
- Не хочу.
- Егор.
- Саш...
- Даже не начинай.
Я сунула ему кружку в руки.
- Ты должен хоть что-то есть.
- Не хочу.
- Мне без разницы.
Он закатил глаза.
- Ты пьёшь антибиотики на пустой желудок. Ты себе всё нутро сожжёшь.
- Оно и так уже...
Он не договорил. Я поднесла кружку ближе.
- Пей.
Несколько секунд он смотрел на меня, потом всё-таки сделал пару глотков. Потом ещё и наконец выпил таблетки. Я победно кивнула.
- Молодец.
- Отстань.
- Даже не мечтай.
Он слабо фыркнул и снова закрыл глаза. Минут через десять я услышала негромкий кашель. Егор резко сел на диване с перекошенным лицом.
- Тазик!
Я подскочила, схватила стоявший возле печки таз и буквально сунула ему под руки. Его согнуло пополам. Раз. Другой. Третий. В таз полетел бульон, вода, слюна. Я поморщилась. Среди мутной жидкости плавали какие-то тёмные, почти чёрные хлопья. Егор снова закашлялся, а до меня дошёл ещё один запах. Металлический. Ржавый. Настолько сильный, что его невозможно было ни с чем перепутать. Я нахмурилась, посмотрела в таз, но так ничего и не поняла.
- Это что за дрянь?
Егор только тяжело откинулся обратно на подушки. Глаза были закрыты. Он даже отвечать не стал. Я подняла таз и вышла на улицу. Возле сарая возились Вадим и Миша. Оба подняли головы, когда увидели меня.
- Ну как он?
Я пожала плечами.
- Его вырвало. И там какая-то фигня непонятная.
Они переглянулись.
- Какая фигня?
- Да чёрная какая-то.
Я поставила таз на землю. Ребята одновременно наклонились и посмотрели внутрь. Улыбки исчезли моментально. Вадим выпрямился и тихо выругался. Миша смотрел в таз ещё несколько секунд.
- Блядь...
Я нахмурилась.
- Что?
Никто не ответил.
- Да что такое?
Вадим поднял на меня глаза, и я увидела в них настоящий страх.
- Саш.
- Что?
Он сглотнул, посмотрел на Мишу, потом снова на меня.
- Это кровь.
Я непонимающе уставилась на него.
- Какая кровь?
- Внутренняя.
В груди неприятно похолодело.
- Подожди.
Я посмотрела на таз.
- В смысле кровь?
- Если кровь чёрная, значит она уже внутри была, - тихо сказал Миша.
В голове будто что-то не складывалось.
- В смысле?
Никто не ответил.
- В смысле, Миш?
Он отвёл взгляд.
- Он что...
Голос предательски дрогнул.
- Он что, умирает?
Вадим шумно выдохнул через нос и посмотрел куда-то в сторону Байкала.
- Судя по всему... довольно скоро.
Несколько секунд я просто смотрела на них и ждала, что сейчас кто-нибудь засмеётся и скажет, что это шутка.
- Да вы гоните.
Никто не ответил.
- Мы же ему таблетки даём.
Тишина.
- Антибиотики. Обезболивающее.
Я почувствовала, как начинает подниматься раздражение.
- Мы ему всё даём!
Вадим резко повернулся ко мне.
- И что?!
Я вздрогнула.
- Что?
- И что, Саш?!
Он ткнул рукой в сторону дома.
- Ты не видишь, что ли?!
- Не ори на меня!
- А на кого мне орать?!
Его голос сорвался.
- Он неделю загибается у нас на глазах!
- Я это вижу!
- Тогда что за вопросы про таблетки?!
Я почувствовала, как внутри всё закипает.
- Потому что я не врач!
- Да никто здесь не врач!
- Тогда какого хрена ты на меня орёшь?!
- Потому что бесит уже!
Он провёл ладонью по лицу и сжал зубы.
- Бесит смотреть и понимать, что мы ничего сделать не можем!
Повисла неловкая тишина. Я стояла, сжимая ручки таза так сильно, что побелели пальцы. Вадим смотрел куда-то мимо меня, Миша молчал. Только ветер шуршал в сухой траве возле забора. Через несколько секунд Вадим медленно выдохнул.
- Извини.
Я ничего не ответила.
- Извини, Саш.
Он потёр глаза.
- Я не на тебя.
- А на кого тогда?
- Да на всё это.
Я посмотрела на дом. Вадим прав, что бы мы ни делали, какие бы таблетки ни давали, как бы ни убеждали друг друга. Это уже не было похоже на болезнь, после которой выздоравливают. Это было похоже на ожидание.
Я поставила вымытый тазик на табурет рядом с диваном и машинально вытерла руки о штаны. В доме было тихо. Егор лежал на спине, поверх одеяла. Глаза были закрыты. Дышал он часто, будто только что долго шёл в гору. Каждый вдох давался ему тяжело. Я присела рядом.
- Ну что, герой, - тихо сказала я. - Напугал нас?
Ответа не было, только веки едва заметно дрогнули. Я посмотрела на его лицо и неожиданно поймала себя на мысли, что не могу представить его молчащим. Егор всегда что-то говорил, шутил, подкалывал, спорил с Бахо, ржал над Вадимом. Лез со своими дурацкими комментариями вообще куда угодно. Иногда казалось, что он разговаривает даже во сне. А сейчас лежал тихо.
Нет. Не может же человек вот так взять и умереть.
Не Егор. Да кто угодно, только не он. Мы же вытащили дробь, поили его антибиотиками, меняли бинты. Следили за ним.
Что ещё нужно было сделать?
Я снова посмотрела на него. Тот самый рыжеватый клочок бороды на подбородке.
Те же самые ресницы. Тот же самый человек. Просто сейчас слишком уставший и больной. Но живой же. Живой.
Я крепче сжала губы. Почему-то захотелось разозлиться на всех сразу. На Мишу, Вадима, на их разговоры на крыльце. На этот дурацкий тазик, на чёрную жижу внутри него. На собственный страх. Потому что если начать думать о том, что они могут оказаться правы... Я не хотела об этом думать. Поэтому просто сидела рядом и смотрела, как он дышит.
Вдох. Выдох.
Вдох. Выдох.
К вечеру в доме будто стало немного легче дышать. Мы настолько привыкли ждать худшего, что любое улучшение казалось чудом. Егор проснулся ближе к закату и неожиданно заявил, что хочет встать.
- Куда собрался? - тут же нахмурилась Света.
- На Эверест.
- Ложись обратно.
- Не хочу.
- Егор.
- Светочка, если я сейчас ещё сутки пролежу, то у меня задница к дивану прирастёт.
Я усмехнулась. Даже голос у него звучал чуть живее. В итоге подняли его вдвоём с Бахо. Егор постоял, тяжело опираясь на самодельный костыль. Поморщился выругался, потом сделал шаг. Медленно, осторожно, будто заново учился ходить.
- Движение - жизнь, - заявил Вадим.
- Это ты сейчас кого мотивируешь? Меня или себя?
- Тебя.
После короткой прогулки Егор выдохся так, словно пробежал марафон, но настроение у всех стало лучше. Потом Света принесла хлеб. Всё утро она возилась с тестом и теперь по дому тянулся тёплый запах печки и свежей корочки.
Егор долго смотрел на кусок в руках. Потом осторожно отщипнул маленький кусочек, пожевал и проглотил.
- Ну? - спросил Миша.
- Что ну?
- Не тошнит?
- Пока нет.
- Пока - это обнадёживает.
- Самое оптимистичное слово последних дней.
Он съел ещё немного, запил водой и его не вырвало. Я сидела напротив, и сама не замечала, как наблюдаю за каждым его движением. Словно ждала подвоха.
Но его не было. Позже мы снова меняли повязки. Я уже заранее приготовилась увидеть ту же самую картину, но нога выглядела немного лучше. Исчезла часть отёка, а края ран больше не казались такими воспалёнными.
- Ну вот, - довольно сказал Егор. - А вы меня уже хоронить собрались.
- Не обольщайся.
- Поздно.
- Мы тебя ещё терпим исключительно из жалости.
- Знал я, что любви тут нет.
Света фыркнула, Вадим закатил глаза, Бахо покачал головой. И впервые за долгое время по дому прокатился настоящий смех.
Может быть, всё действительно начинает налаживаться.
Может быть...
Ночью стало понятно, что никакого чуда не произошло. Весь вечер мы цеплялись за эти жалкие признаки улучшения, но ночью всё вернулось. Даже хуже. Егор крутился на диване почти без остановки. То сбрасывал с себя одеяло. То через пять минут начинал мёрзнуть и натягивал его обратно до подбородка. Иногда затихал минут на десять или пятнадцать. Тогда мне казалось, что он наконец уснул, но потом снова раздавался хриплый голос.
- Саш...
- Что?
Он смотрел куда-то мимо меня. Потом едва заметно качал головой.
- Ничего.
Через полчаса он звал Свету, потом Алину, Бахо. Иногда даже не понимал, кого именно зовёт. Просто ему было очень плохо. И рядом обязательно должен был кто-то сидеть. Я периодически вытирала пот с его лба. Казалось, температура снова растёт, хотя градусник давно уже перестал что-либо значить.
- Где болит? - наверное, в десятый раз спросила я.
Егор тяжело дышал, глядя в потолок.
- Не знаю.
- Как это не знаешь?
- Не знаю.
- Живот?
Он качнул головой.
- Нет.
- Нога?
- Нет.
- Тогда что?
Он закрыл глаза.
- Всё.
Ближе к утру руки у него стали ледяными. Мы нашли старые шерстяные носки, натянули на него второй свитер, притащили ещё один спальник. Укутали так, будто на улице был январь. Но он всё равно вздрагивал от холода. А через несколько минут начинал жаловаться на жару.
Я сидела рядом и смотрела, как он мечется по подушке, хмурится, что-то бормочет себе под нос. И мелькнула мысль, от которой мне самой стало стыдно.
Настолько стыдно, что захотелось немедленно прогнать её прочь, но она всё равно появилась. "Господи. Пусть это уже закончится. Пусть он перестанет мучиться. Пусть перестанем мучиться мы."
Я зажмурилась и потёрла ладонями лицо.
Нет.
Нет.
Так нельзя думать.
Это же Егор, наш Егор. Тот самый, который ещё недавно спорил со Светой из-за хлеба и ржал над Вадимом. Тот самый, который обещал через неделю уже бегать по посёлку с костылём. Я открыла глаза и снова посмотрела на него. Егор тяжело дышал, его губы пересохли, а лицо блестело от пота.
Под утро мне всё-таки удалось уснуть часа на два, может, меньше. Даже сквозь сон я слышала шаги внизу, тихие голоса, скрип половиц. Кто-то подбрасывал дрова в печь. Кто-то выходил во двор. Кто-то опять подходил к Егору. Когда я открыла глаза, за окном уже серело. Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок, а потом все воспоминания последних дней разом вернулись. Сердце неприятно дёрнулось и забилось быстрее. За последнюю неделю это ощущение стало почти привычным. Словно внутри поселился маленький моторчик, который не выключался ни на секунду. Я медленно села на кровати.
Во рту пересохло, в горле стоял ком. Есть не хотелось совершенно. Даже думать о еде не хотелось. Я натянула кофту и спустилась вниз. Пахло печкой, дымом и вчерашним хлебом. Света сидела за столом, обхватив ладонями кружку, по виду она тоже почти не спала. Глаза покраснели, под ними залегли тени. Алина молча резала что-то на доске. Бахо стоял возле окна. Вадим сидел на лавке, уставившись в пол.
Я налила себе чай и села за стол. Кружка приятно обожгла ладони.
- Как он? - тихо спросила я.
- Спит вроде, - ответил Бахо, не оборачиваясь.
Повисла тишина. За окном шумел Байкал, вдалеке кричали птицы. Трещали поленья в печке. Самое обычное утро, только внутри всё было неправильно.
Света вдруг поднялась из-за стола.
- Пойду посмотрю.
Я смотрела на свою кружку, поднимающийся пар, на собственные пальцы, крепко сжавшие горячую керамику. И вдруг поняла, что больше всего на свете сейчас хочу проснуться. Чтобы никакого Байкала, алкашей, ранений, никакого Егора на диване. Чтобы это оказалась просто очень плохая ночь. Но печка продолжала потрескивать, а за окном шумела вода. А значит, всё было настоящим.
К обеду я в очередной раз подошла к Егору с тарелкой, в которой плавал бульон и маленькие кусочки мяса. Поставила её на табуретку и села рядом. Глаза Егора были полуприкрыты. Под веками быстро двигались зрачки, словно ему снился какой-то беспокойный сон. Дышал он слишком тяжело. Каждый вдох был таким глубоким, будто воздуха всё равно не хватало. Я смотрела на него несколько секунд.