Зима лежала на улицах серым тяжёлым слоем. Снег у обочин давно превратился в грязные валы, припорошенные сверху свежей белизной, словно кто-то попытался прикрыть старьё чистой простынёй. Дома тянулись вдоль дороги одинаково унылые, с тёмными подъездами, с редкими окнами, за которыми мелькали люди и тут же исчезали, даже свет теперь был чем-то, что лучше не показывать лишний раз. На перекрёстке стояли морты, двое у поста, один ближе к дороге. Потёртая одежда, неподвижные плечи, лица, на которых не было ни злости, ни интереса, просто контроль. Машины притормаживали, люди переходили улицу быстро, не поднимая глаз. Я смотрела на них и вдруг поняла, что за последние месяцы почти забыла, что это такое. Улица. Посты. Люди, которые двигаются не туда, куда хотят, а туда, куда разрешено. На базе всё тоже было не свободой. Смешно было бы назвать свободой стеклянные переходы, сканеры, закрытые двери и пропуска, без которых ты даже до лифта не дойдёшь. Но там всё было чище и как-то теплее.
Я отвернулась от окна. Реард молча вёл машину. Смотрел на дорогу, редкие фары, серые перекрёстки, на мортов, которые провожали нас взглядом и сразу отводили глаза. Мою руку он держал в своей, не смотря на неё. Его пальцы лежали поверх моих так естественно, точно это была новая привычка тела, вести машину, следить за дорогой, дышать, проверять, что я рядом. Стоило мне чуть пошевелиться, как его ладонь сжалась крепче. И, чёрт возьми, мне это нравилось. Я могла сколько угодно делать вид, что меня раздражает его вечная потребность касаться: пальцы на запястье, ладонь на спине, рука поверх моей, короткое касание плеча, когда он проходил мимо. Можно было ворчать, что я не развалюсь, если он перестанет проверять моё физическое наличие каждые десять минут. Но правда была в том, что после пожара я сама часто ловила себя на том, что ищу его рядом. Плохая привычка, но очень приятная. Я посмотрела на его спокойный собранный, каменный профиль. Только пальцы на моей руке снова чуть сжались, хотя он так и не повернул головы.
В кармане моей куртки лежала новенькая карточка, к которой я всё ещё не привыкла. По факту я умерла, но, как выяснилось, в новом мире нельзя просто умереть и быть никем. Даже покойнику нужна карточка, маршрут и право получить обед. Так и появилась Александра Николаевна Лёвушкина, тридцать два года, ассистент адаптационного блока. Доступ ограниченный. Женщина, которой больше не было, уступила место женщине, которой быть не должно.
Реард принёс мне карточку через неделю после пожара. К тому времени я уже успела возненавидеть жилой блок ровно настолько, насколько можно возненавидеть место, где тебе безопасно. Да, там было тепло, тихо, чисто, удобно. Мне приносили еду, воду, лекарства, Марина приходила по расписанию, Реард появлялся каждый раз, когда мог, и всё это вместе напоминало очень дорогую, очень заботливо устроенную клетку. Он вошёл вечером и положил карточку на стол. Я сначала даже не взяла её, просто посмотрела. Белый пластик, серая полоса, моя фотография, только слишком ровная и официальная. Ниже было написано чужое имя.
Лёвушкина Александра Николаевна.
Я прочитала один раз, потом второй и на третий поняла, что не хочу знать о ней ничего. Ни как она выглядела, ни как умерла, ни была ли у неё семья, ни любила ли она свою работу. Ни раздражалась ли из-за ранних смен, ни пила ли слишком сладкий чай, ни оставила ли где-то кружку, которую потом кто-то убрал со стола.
Потому что, если бы я узнала, она перестала бы быть строкой. А мне нужно было надеть эту строку на шею.
- Я не хочу знать, кто она была, - сказала я.
Реард стоял напротив стола и смотрел на меня.
- Не узнаешь.
- И как умерла тоже.
- Хорошо.
- И не надо мне потом случайно рассказывать, что это была хорошая женщина, которая всем помогала и однажды трагически не вернулась из смены. Я не выдержу. Я серьёзно.
Он кивнул.
- Я не буду говорить о ней, если ты сама не спросишь.
- Не спрошу.
Я наконец взяла карточку. Холодный, гладкий, обычный пластик. Хотелось, чтобы он был тяжёлым, страшным, с каким-нибудь чёрным знаком, чтобы сразу было понятно: вот, держи, чужая жизнь, носи осторожно.
- Тридцать два года, - сказала я, всё ещё глядя на строку. - Ты решил, что если уж я умерла, то можно заодно добавить мне опыта?
- Эта запись подходила лучше остальных.
- Почему?
- Она старше тебя, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Работала в медицинском секторе, проходила по внутренним маршрутам и не была привязана к донорскому контуру. Запись закрытая, с ограниченным доступом. Её отсутствие проще объяснить переводом, а появление возвращением в адаптационный блок после аварии.
Он говорил спокойно, не оправдывался, не пытался сделать это красивым.
- То есть это не новая жизнь, - сказала я. - Это дырка в системе, в которую меня можно просунуть.
- Да.
Я снова посмотрела на имя - Александра Николаевна Лёвушкина. Почти Саша, но не я.
- А кровь? - спросила я. - У вас же всё рано или поздно упирается в кровь. Если я теперь работаю в медицинском секторе, меня кто-нибудь проверит, возьмёт анализ, занесёт куда-нибудь, и вся эта прекрасная легенда развалится через пять минут.
- Нет.
- Очень подробный ответ.
- Сотрудники медицинского сектора не сдают кровь в общий донорский контур. Они не проходят по стандартным графикам забора, потому что находятся в зоне внутреннего допуска, работают с материалами, препаратами, заражёнными образцами и восстановительными составами. Для системы они не доноры, а обслуживающий контур. Их проверяют по другим протоколам.
- И мои другие протоколы кто будет видеть?
- Марина. И те, кого она допустит.
- То есть никто.
- Почти никто.
Я выдохнула и села на край дивана, всё ещё держа карточку в руках. Получалось слишком складно.
- А если кто-то спросит, почему у Лёвушкиной закрыты медицинские данные?
- Потому что она работает в адаптационном блоке после аварийного сектора, проходит восстановление после контакта с заражёнными материалами и временно ограничена по внутреннему распоряжению. Это скучное объяснение. Такие проверяют хуже всего.
Я невольно усмехнулась.
- Значит, я теперь скучное объяснение.
- Для системы да.
- Хорошо.
Я сказала это, и сама удивилась, что правда не спорю. Потому что после всего, что было, "скучное объяснение" звучало как спасение. Алесандра Гром была первой группой, аномалией, причиной запросов, объектом, которого могли забрать. Александра Лёвушкина была старше на несколько лет, работала в адаптационном блоке, не сдавала кровь в общий контур и имела ограниченный доступ. Скучная. Удобная. Практически невидимая. Я кивнула и надела карточку на шею.
- Ладно, Александра Николаевна, - сказала я тихо. - Давай попробуем не позорить покойников.
В первый раз я вышла с этой карточкой на следующий день до медицинского блока. По согласованному маршруту, который Реард прогнал, наверное, так тщательно как будто я собиралась не пройти два коридора и один переход, а пересечь линию фронта с флагом и духовым оркестром. Белый халат мне выдали там же. И если карточка была холодной, то халат оказался издевательством. Он делал вид, что я принадлежу медицинскому сектору, что я знаю, куда идти, у меня есть обязанности, а не просто красиво оформленное право не сидеть в комнате. Что я не выжившая покойница под чужой фамилией, а сотрудник. Я шла рядом с Мариной и старалась не смотреть на закрытый проход к третьему боксу. Там, где раньше был коридор, теперь стояли временные панели. Жёлтая полоса, серые крепления, сухая табличка "аварийный контур", "доступ запрещён". За этой табличкой я тащила Нэйра по полу и думала только о том, что он тяжёлый, дым чёрный, а я, кажется, сейчас сдохну раньше, чем дотащу этого светлого придурка до двери. Марина повернула голову и хотела что-то сказать, но из соседней процедурной раздался знакомый голос:
- Гром.
Я повернулась. Нэйр сидел на стуле и что-то смотрел в ноутбуке. Живой и, к сожалению, вполне способный разговаривать.
- Я вообще-то умерла, - сказала я.
Он окинул меня взглядом.
- Выглядишь плохо для покойницы.
- А ты хорошо для мешка, который я тащила по полу.
- Я был без сознания.
- Очень удобная позиция. Ни помощи, ни благодарности.
Марина тихо выдохнула рядом со мной. Нэйр посмотрел на неё, потом снова на меня.
- Ты пришла требовать благодарности?
- Я пришла работать.
Он чуть приподнял брови.
- В этом?
Я посмотрела на свой белый халат.
- Да. Теперь буду помогать людям адаптироваться к вашему прекрасному миру. Начну с главного правила, если в соседнем боксе лежит светлая заноза, не тащите её вручную. Спина не скажет спасибо.
- Твоя спина слишком много о себе думает.
- Моя спина единственная кто работала в тот момент.
Он хотел что-то ответить, но взгляд зацепился за карточку у меня на груди. На секунду его лицо стало другим. Не мягче, Нэйр вообще не производил впечатление существа, у которого в настройках была мягкость. Просто он понял, Гром мертва. Нэйр отвёл взгляд и сказал тише:
- Я ничего не видел после пожара.
- Что?
Он смотрел куда-то в сторону, на закрытые панели, серую стену, на что угодно, только не в глаза.
- Ты умерла в секторе. Я был без сознания. Всё остальное мне не интересно.
Он сказал это так сухо, что я даже с начала не поняла, что именно так заноза говорит своё спасибо и не сдаст меня.
- Удобно, - сказала я наконец.
Голос вышел тихим.
- Что?
- Быть без сознания.
- Редкий случай, когда моя бесполезность оказалась полезной.
- Не привыкай.
- Постараюсь.
Марина посмотрела на нас обоих.
- Закончили?
- Я даже не начинала, - сказала я.
- Вот именно поэтому и закончили.
За спиной всё ещё был закрытый аварийный контур. На шее висела карточка мёртвой женщины. Где-то в системе Алесандра Гром уже превратилась в аккуратную пожарную запись, которую однажды, может быть, никто даже не откроет. Но Нэйр смотрел на меня прекрасно понимая, кто перед ним. Даже если официально ничего не видел. У двери я всё-таки обернулась.
- Заноза.
- Что?
- Не благодари меня больше так душевно. Я могу привыкнуть.
Он скривился.
- Не мечтай, Лёвушкина.
Машина мягко качнулась на неровности и воспоминание рассыпалось. Медицинский блок, Нэйр, закрытые панели третьего бокса всё отступило, уступив место зимнему городу за стеклом. Мы уже выехали из центральной части. Дома стали ниже, промежутки между ними длиннее. Вдоль дороги тянулись заборы, складские корпуса, редкие остановки с людьми. Я посмотрела на Реарда.
- Слушай, - сказала я, - а ты всё-таки собираешься сказать, куда мы едем? Или это новая программа адаптационного блока: вывезти покойницу в неизвестном направлении?
Он не сразу ответил. Сначала перестроился, пропустил у перекрёстка грузовую машину с закрытым кузовом, потом спокойно сказал:
- Собираюсь, но позже.
- То есть это эксперимент без контрольной группы.
- Нет.
- А что?
- Маршрут.
Я повернулась к нему всем корпусом, насколько позволял ремень.
- Реард, "маршрут" - это не ответ. Это слово, которым ты прикрываешь всё, что не хочешь объяснять. Куда мы едем?
Он чуть повернул руль. За окном снова мелькнул пост, но нас не остановили.
- За город.
- Ого. Подробности просто обрушились на меня лавиной. За город зачем?
- Посмотреть одно место.
Я прищурилась.
- Одно место?
- Да.
- Это место живое, мёртвое, медицинское, административное или там меня опять собираются куда-нибудь внести?
Он слегка улыбнулся.
- Никаких новых записей сегодня.
- Великолепно. День уже становится лучше.
Я снова посмотрела в окно. Серые дома сменялись промзоной, промзона редкими частными участками, занесёнными снегом.
- Это сюрприз? - спросила я.
Реард молчал слишком долго. Я медленно повернула голову обратно.
- Нет, подожди, это правда сюрприз?
- Я бы не назвал это так.
- Конечно, не назвал бы. У тебя слово "сюрприз" проходит по протоколу как неконтролируемый эмоциональный выброс.
- Это подготовленное решение.
Я уставилась на него.
- Боже мой.
- Что?
- Господин Арей, вы сейчас серьёзно назвали сюрприз "подготовленным решением"?
- Да.
- Я потрясена. То есть где-то внутри тебя всё-таки живёт маленький человечный кусочек, просто он ходит в красном комбинезоне, заполняет таблицы и боится слова "подарок".
Он на секунду взглянул на меня, а потом вернулся к дороге.
- Ты называешь человечностью желание сделать тебе подарок?
- Нет. Я называю человечностью то, что ты пытаешься сделать вид, что это не подарок, потому что иначе у тебя, видимо, сломается внутренний начальник поискового сектора.
- Внутренний начальник поискового сектора чувствует себя нормально.
- Передай ему, что он зануда.
- Он знает.
Я не выдержала и рассмеялась.
- Это связано с Лёвушкиной? - спросила я уже спокойно.
- Нет.
- С адаптационным блоком?
- Нет.
- С Мариной?
- Нет.
- С Нэйром? Если ты везёшь меня к Нэйру, который решил изобразить благодарность, я заранее отказываюсь.
- Нэйр не умеет изображать благодарность.
- Я знаю.
Реард замолчал, потом его большой палец медленно провёл по моей ладони.
- Это связано с тобой.
Я перестала улыбаться.
- Со мной это с кем именно? - спросила я. - С Гром, которая умерла? С Лёвушкиной, которая работает в адаптационном блоке? Или с той странной женщиной без нормального юридического статуса, которая сейчас сидит в твоей машине и делает вид, что ей вообще-то всё равно?
- С Сашей.
Он сказал это так спокойно, что я на секунду отвела взгляд. За окном уже почти не было людей. Только дорога, снег, голые деревья, редкие дома вдалеке и низкое зимнее небо. Я сглотнула.
- Это очень нечестный ответ.
- Почему?
- Потому что после такого сложнее язвить.
- Наконец-то подготовленное решение начало работать.
Я посмотрела на него. Он всё ещё смотрел вперёд, но теперь я точно видела ему нравится моя растерянность.
- Ты стал очень самодовольным для человека, который ещё пять минут назад называл подарок маршрутом, - сказала я.
- Я не человек.
- Вот сейчас это было особенно заметно.
Он снова чуть сжал мою руку. Дорога свернула к лесу. Впереди тянулась заснеженная просёлочная дорога, по обеим сторонам которой стояли деревья, тёмные, неподвижные, укрытые снегом. И я вдруг поняла, что боюсь увидеть, куда он меня везёт. Потому что после всего пережитого что-то хорошее казалось слишком подозрительным и хрупким.
Промзона закончилась и начался частный сектор. Показался низкий, тёмный дом с жёлтым окном. Потом ещё один за высоким забором, почти весь утонувший в снегу. Потом несколько подряд старые, новые, обшитые чем-то светлым, кирпичные, деревянные, с навесами, с тёмными гаражными воротами, с замёрзшими машинами у заборов. В некоторых окнах горел свет. Я смотрела на эти окна и пыталась понять, кто там живёт. Люди? Вампиры? Те, кому дали право на дом, потому что они достаточно полезны? Те, кто просто молча существует в этом новом порядке и давно перестал спрашивать, почему именно так? Я отвыкла от таких мест. От домов, где кто-то просто живёт.
Реард свернул на узкую пустую улицу. Снег здесь расчистили грубо, по краям стояли высокие валы, посередине осталась одна полоса, по которой медленно шла машина. Дома попадались всё реже. В конце улицы темнел высокий забор, за ним уже ничего толком не было видно, только ночь, снег и какая-то чёрная полоса дальше, словно город здесь упирался в собственный край.
- Мы приехали? - спросила я.
Машина подкатилась к воротам последнего дома и остановилась.
- Да.
Он отпустил мою руку и вышел из машины. У ворот не было ничего красивого или показного. Высокий глухой забор, обычная калитка рядом, тяжелые створки ворот, тёмные, с налипшим у нижнего края снегом. Реард подошёл, открыл замок, взялся за металл и распахнул ворота. С улицы светил один фонарь. Его жёлтый свет ложился на снег, на плечи Реарда, на открытый въезд во двор. Дом внутри практически не был виден. Только тёмная крыша, кусок стены, крыльцо, которое выхватили фары, когда машина медленно заехала за ворота. Свет не горел, от чего дом выглядел нежилым. Реард закрыл ворота за машиной, вернулся, сел за руль и заглушил двигатель. Я смотрела вперёд, где в свете фар виднелось низкое крыльцо и несколько ступеней, аккуратно расчищенных от снега.
- Это что? - спросила я.
Реард повернулся ко мне.
- Дом.
Я медленно посмотрела на него.
- Я вижу, что не подводная лодка. Я спрашиваю, что это за дом.
Он выдержал мой взгляд и, кажется, впервые за всю дорогу немного напрягся.
- Формально, - сказал он, - служебное жильё Александры Лёвушкиной. Окраинная линия, ограниченный доступ, санитарно-восстановительный контур.
Снаружи фонарь медленно осыпал снег жёлтым светом. Фары всё ещё горели, высвечивая крыльцо, дверь и чистую дорожку от машины.
- А неформально? - спросила я.
Реард посмотрел на дом. Потом снова на меня.
- Неформально наш.
Я не сразу поняла. Нет, смысл слов был понятен. "Наш дом" не такая уж сложная конструкция, даже для человека, который недавно официально умер и теперь ездит с карточкой другой женщины в кармане. Но в голове почему-то ничего не сложилось.
Наш дом.
Два слова, которые за последние месяцы не должны были стоять рядом. Дом был зимовьем, которое я бросила. Дом был Байкалом, где я пряталась. Дом был комнатой на базе, куда меня привели после Тария. Дом был чем угодно, только не местом, куда меня везут вечером через зимний город и говорят наш.
- Ты серьёзно? - спросила я.
- Да.
Глупый вопрос. Конечно, серьёзно. Реард вообще был из тех, кто даже "подарок" мог оформить с лицом военного распоряжения. Он не стал продолжать. Не стал объяснять, сколько времени занял ремонт, как оформлялись документы, кто сюда имел доступ, почему этот дом, почему эта улица, почему высокий забор, почему в тупике. Не стал превращать момент в отчёт. Просто вышел из машины и открыл мою дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Я выбралась наружу, сразу утонула ботинками в тонком слое рыхлого снега и подняла взгляд на дом. Небольшой. Одноэтажный. Светлые стены, тёмная крыша, широкое низкое крыльцо. Ничего особенного. Никаких больших окон, дорогих линий, показной красоты. Просто крепкий маленький дом в конце тупиковой улицы, за высоким забором, под одиноким фонарём.
Реард открыл дверь вошёл первым, зажёг свет, и я переступила порог. Прихожая оказалась неожиданно просторной, где можно снять куртку, поставить обувь, не уперевшись сразу лбом в стену. Светлые стены, светлый пол, тёплый оттенок лампы под потолком. Воздух пах новым ремонтом, деревом, чистой краской и чем-то ещё. Я медленно провела пальцами по стене. Гладко, чисто и ничего чужого. Ни старых фотографий, крючков от чужих курток, следов людей, которые жили здесь до нас. Если у этого дома была прошлая жизнь, Реард её убрал. Я прошла дальше. Из прихожей открывался небольшой холл, а за ним кухня-гостиная. Там было тепло. Кухня стояла вдоль одной стены, светлые фасады, обычная столешница, плита, раковина, несколько пустых открытых полок. У окна небольшой стол. В гостиной диван, низкий шкаф, мягкий свет от простой, но очень красивой люстры. Я стояла посреди комнаты и не знала, куда смотреть. Всё было скромно, но именно из-за этого внутри что-то осторожно, болезненно сдвигалось. Если бы здесь были дорогие диваны, огромные окна, сияющая кухня, какая-нибудь показная вампирская роскошь, я бы, наверное, сразу начала язвить. Про вкус, про компенсацию, про то, что покойницам теперь положены улучшенные условия содержания. Дом не пытался впечатлить, он был небольшой, чистый и теплый. С пустыми полками, куда ещё никто ничего не поставил. С кухней, на которой ещё не варили суп. С диваном, на котором никто не сидел до нас. С комнатами, где не было чужого запаха. Я прошла к столу, коснулась спинки стула, потом столешницы, потом края подоконника. За окном было темно, стекло отражало бледную меня, в зимней куртке и выражением лица человека, который очень старается не показать, что у него сейчас внутри всё разошлось по швам.
Реард стоял у входа в гостиную и молчал. Не торопил, не объяснял, не спрашивал, нравится ли и правильно делал. Я бы всё равно не смогла сразу ответить. Из гостиной я прошла дальше. В первой комнате был только шкаф вдоль стены, письменный стол у окна, несколько закрытых полок. Может быть, кабинет. Может быть, комната, которую ещё не решили, чем она станет. Потом небольшая ванная светлая плитка, чистое зеркало, полотенца, аккуратно сложенные на полке. И спальня. Я остановилась на пороге, смотря на огромную кровать. Настолько широкая, что первое нормальное чувство за последние десять минут всё-таки нашло дорогу наружу. Я повернула голову к Реарду. Он стоял за моей спиной, чуть в стороне и смотрел на меня. Я медленно кивнула.
- Вот это, - сказала я наконец, - я одобряю.
Он не улыбнулся, но взгляд изменился, чтобы я поняла он ждал моей реакции сильнее, чем хотел показать. Я зашла внутрь, провела ладонью по покрывалу. Ткань под пальцами была плотная, новая, прохладная. Рядом две пустые тумбы. Встроенный шкаф занимал почти всю стену. Я открыла его. Все полки были пустыми, чистыми и светлыми. Ни одной чужой вещи, ни одной оставленной коробки, ни одного напоминания, что до меня здесь кто-то был.
Я повернулась к нему. Слова где-то застряли. Их было слишком много и слишком мало одновременно. Спасибо не подходило, красиво тоже. Ты с ума сошёл уже ближе, но всё равно не то. Два месяца, пока я привыкала к Лёвушкиной, маршрутам, белому халату, он делал это. И не говорил, не намекал, не обещал. Просто день за днём собирал место, где я смогу открыть шкаф и увидеть пустоту, которая ждёт не чужого человека, а меня.
- Я не знаю, что сказать, - призналась я.
- Не нужно.
- Нет, нужно. Просто я правда не знаю.
Он сделал шаг ближе.
- Тогда не говори сейчас.
Я посмотрела на него и поняла, что он тоже не знает, как быть с этим домом. С пожаром, Ашуром, документами, маршрутом, Лёвушкиной, закрытым доступом, молчанием - знал. А здесь, посреди светлой спальни, у большой кровати, рядом с пустым шкафом, он тоже стоял на незнакомой территории. Не начальник. Не поисковик. Не вампир, который вытащил меня из дыма и похоронил в системе.
Мужчина, который привёз меня домой и теперь ждал моей реакции. Я подошла к нему сама.
- Это правда наш дом? - спросила я тихо.
- Да.
- Не служебное жильё?
- Формально оно.
- Реард.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
- Наш.
Одно слово и всё отпустило и накрыло одновременно. Я коротко выдохнула, опустила лоб ему в грудь и закрыла глаза. Его руки тепло и крепко легли мне на спину.
- Я думала, - сказала я в его рубашку, - что после смерти мне выдадут максимум карточку и инструкцию по поведению покойников.
- Инструкцию я могу подготовить.
- Спасибо.
Я почувствовала, как он улыбнулся. Его ладонь медленно прошла по моей спине. Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз и в этом взгляде было столько всего, что мне снова захотелось спрятаться в сарказм. Но я очень устала прятаться, хотя бы не здесь и сейчас.
- Ты очень долго это делал? - спросила я.
- Достаточно.
- Пока я ворчала на маршруты и отказывалась пить Маринин раствор?
- В том числе.
- Пока я спорила с Нэйром?
- Это занимает значительную часть твоего времени.
Я слабо улыбнулась и провела пальцами по его рубашке. Просто по ткани, складке у пуговицы, по месту, где под ней чувствовалось напряжение его тела.
- Ты мог сказать.
- Мог.
- Почему не сказал?
Он помолчал.
- Потому что это должно было быть не обещанием.
Я сразу поняла, он не хотел говорить мне "у тебя будет дом". Потому что в нашем мире обещания часто не выдерживали первого же удара. Он хотел привезти меня туда, где уже горит свет, где есть крыша, стены, пустой шкаф и кровать, которую я, к счастью, одобряла. Я поднялась на носки и поцеловала его. Слишком резко, потому что внутри было много всего, и ни одно слово не подходило. Потом медленнее, когда его рука легла мне на талию, когда он притянул меня ближе, когда я почувствовала, как напряжение в нём наконец треснуло. Я отступила на полшага, только чтобы вдохнуть.
- Дверь закрыта? - спросила я.
Он посмотрел на меня.
- Да.
- Ворота?
- Закрыты.
- Окна?
- Снаружи ничего не видно.
- Ты всё предусмотрел.
- Да.
Я кивнула, глядя ему в глаза.
- Тогда, господин Арей, кажется, у нас наконец-то есть дом, в котором можно не вести себя прилично.
Его зрачки резки увеличились, а у меня от увиденного по коже прошёл жар.
- Ты уверена? - спросил он.
Я рассмеялась. Даже после пожара, чужого имени и всего пройденного он всё равно спрашивал. Даже когда в глазах у него было уже не спокойствие, а голод.
- Да, - сказала я.
И, кажется, это слово что-то в нём сорвало. Реард шагнул ко мне так быстро, что я успела только вдохнуть. Его рука легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы, и поцелуй получился уже не осторожным, не проверяющим, не тем, которым спрашивают разрешения. Я вцепилась в его рубашку, потому что иначе просто не удержалась бы на ногах. Он целовал так, точно два месяца, пока строил этот дом, пока прятал меня под чужим именем, пока сжимал мою руку в коридорах и делал вид, что всё под контролем, на самом деле только копил это. Всё, что нельзя было показывать в больничных палатах, в стеклянных переходах, при Марине, при Нэйре, при любом, кто мог увидеть и понять слишком много. Здесь видеть было некому.
На секунду мне стало страшно. Не потому, что он делал больно или я хотела остановиться, а потому что это был Реард и не совсем Реард. В нём вдруг поднялось что-то тёмное, древнее, звериное, то, что всегда жило под кожей, под его ровным голосом, под этой невозможной способностью держать лицо, пока внутри горит целый мир. И сейчас оно вышло. Не полностью, но достаточно, чтобы я почувствовала его всем телом. Его пальцы сильнее сжались на моей талии, потянули ближе, почти вдавили в себя. Я почувствовала его эрекцию, упирающуюся в мой живот сквозь ткань джинсов. Я тихо ахнула, и он сразу замер, просто застыл, тяжело дыша мне в губы.
- Больно?
Голос был низким, хриплым, едва ли не чужим. Он был на грани, я видела это. Чувствовала в каждом движении, в том, как напряжены его пальцы, сдерживая своё желание. И всё равно услышал меня. Я подняла руку, вцепилась в его рубашку и притянула обратно.
- Если остановишься, я тебя убью. Мы уже не раз говорили, что я не стеклянная.
Зрачки окончательно заполнили радужку, превращая глаза в глубокую бездну.
- Ты слишком много говоришь.
- Зато ты наконец-то делаешь что-то полезное.
Его рука сжалась на моём бедре.
- Саша.
В этом имени было предупреждение и я, конечно, должна была послушать. Разумная женщина, недавно умершая в документах и получившая служебное жильё, должна была бы вести себя аккуратно. Но я посмотрела ему прямо в глаза и сказала:
- Что?
Он наклонился ниже, почти касаясь своими губами моих.
- Не провоцируй меня.
У меня внутри всё вспыхнуло. Горячее и живое чувство, то самое, что поднималось во мне каждый раз, когда он переставал казаться недосягаемым господином Ареем и становился просто Реардом. Моим. Опасным. Сдерживающимся из последних сил и от этого ещё более невозможным.
- Может, я это добиваюсь и...
Договорить он мне не дал. Снова поцеловав, и на этот раз никакой осторожности не осталось. Его руки скользнули под мою футболку, пальцы прошлись по голой коже живота, поднялись выше, к груди, обхватили её, сжали. Он подхватил меня так легко, будто я ничего не весила, развернулся и прижал спиной к стене. Воздух вышибло из груди, но вместе с ним вышло и всё лишнее: страх, мысли, попытка держать лицо. Осталось только его тело. Твёрдое. Горячее. Слишком близкое. Он раздевал меня стоя, быстро и нетерпеливо. Футболка задралась, он стянул её через голову и отбросил в сторону. Его рот сразу накрыл мою грудь, язык обвёл сосок, губы втянули его, и я застонала, чувствуя, как он твердеет под этим горячим, влажным давлением. Ткань задиралась, соскальзывала, путалась в руках; я попыталась помочь, но он перехватил мои запястья и прижал их к стене над моей головой.
- Стоять.
Я моргнула.
- Ты сейчас серьёзно решил мной командовать?
Он наклонился к моей шее.
- Да.
И провёл губами по коже. Медленно. Невыносимо. Его язык прошёлся от ключицы до уха, оставляя влажную дорожку, и я почувствовала, как соски становятся ещё твёрже, как между ног начинает пульсировать. Я забыла, что хотела ответить, он это заметил и у самого уха выдохнул:
- Вот так лучше.
- Самодовольный...
Он укусил не по-настоящему, только прихватил кожу, легко, дразняще, и я почувствовала, как его зубы царапают кожу, не прокалывая её, только обещая это, но тело всё равно отозвалось так резко, что я сама не узнала свой голос. Я помнила разговор в зимовье. Что в момент, когда контроль срывается, можно укусить слишком глубоко, сжать слишком сильно, забыть, насколько человек хрупкий. И именно поэтому каждый его рывок, каждое жёсткое движение, каждое касание, в котором было больше силы, чем он обычно позволял себе со мной, казались не потерей контроля, а доверием. Он знал, где граница, я знала, что он её удержит, но хотела, чтобы он подошёл как можно ближе. Он крепко подхватил под бёдра, и я инстинктивно обвила его ногами. Его эрекция теперь упиралась прямо в меня, и даже сквозь ткань его джинсов и моё бельё я чувствовала жар и твёрдость. Реард замер на мгновение и тихо усмехнулся.
- Мне нравится, как быстро у тебя заканчиваются слова.
- Они не заканчиваются.
- Уже.
Я хотела доказать обратное. Честно хотела. Но он прижал меня к стене сильнее, одной рукой расстегнул мои джинсы, пальцы скользнули под резинку белья и коснулись меня там - мокрой, горячей, уже готовой, и всё, что я смогла, вцепиться пальцами в его плечи.