Тёплый солнечный луч лежал у неё на плече. Саша сидела на подоконнике боком, поджав под себя одну ногу и жестикулировала так увлечённо как будто от её рук зависела половина смысла. Она всегда так делала, если слов не хватало, начинала говорить пальцами, ладонями, плечами, всем телом. Ведь внутри неё было слишком много жизни для одного голоса. Рядом стояли Бахо, Вадим и женщина с Шадан-голa Хонге. Я стоял в дверях, смотрел и не вмешивался. Хотя желание вмешаться возникало каждый раз, когда Бахо бросал на меня свой тяжёлый взгляд. Бахо до сих пор смотрел так, что при удобном случае с удовольствием воткнул бы мне что-нибудь под рёбра. Глупость, конечно. Он не успел бы даже поднять руку, но сама мысль, с какой прямой и честной ненавистью он держится рядом со мной, раздражала очень сильно. И дело было не в угрозе, он ею не был. Дело было в том, что он помнил её до меня. Помнил Сашу не как женщину, которую я нашёл избитой в коридоре чужой базы. Не как человека первой группы, не как мёртвую строку в отчёте и не как Александру, которую пришлось собрать из чужих документов. Он помнил её другой, до моего мира, который вломился в её жизнь и перемолол всё, что было простым. И я ревновал. Надо, наверное, назвать это иначе. Осторожностью. Контролем. Недоверием к человеку, который слишком часто смотрел на меня так, будто смерть была бы для меня мягким вариантом. Но я ревновал к тому, что рядом с ним она иногда становилась той Сашей, которую я не застал. Той, что ещё могла смеяться проще. Спорить о мелочах. Злиться без страха, что за злостью придут с иглой, приказом или наручниками.
Однажды Бахо сказал мне что-то слишком резкое. Я уже не помнил точных слов, но её лицо в этот момент... Саша встала, между нами, так быстро, словно я действительно собирался его убить. Глаза горели, пальцы упёрлись мне в грудь, и она посмотрела на меня так, как смотрела только в самые опасные моменты, не прося, не умоляя, а предупреждая. Она защищала его от меня. И я тогда разозлился на себя, потому что понял: мне хотелось, чтобы в эту секунду она выбрала меня. Даже когда я был неправ, особенно когда был неправ. Эта женщина очень плохо на меня влияла. Ашур называл это слабостью. Возможно, он был прав. До Саши я знал, что такое порядок, знал цену исключениям, знал, почему правила должны быть жёстче желания. Человек не живёт с вампиром. Человек не становится причиной нарушения маршрутов, подмены записей, закрытых распоряжений и чужого молчания. До Саши это звучало разумно. Я смотрел на неё и понимал, что из-за неё во мне стало слишком много того, что нельзя было внести ни в один отчёт.
Она смеялась. Не громко, но так, что Бахо наконец перестал хмуриться. Хонге отвернулся к окну, скрывая улыбку. Вадим что-то сказал, Саша тут же вскинула руку, перебила его, начала доказывать, возмущаться, показывать на пальцах, и прядь волос снова съехала ей на щёку. Я знал эту прядь. Знал, как она щекочет мне шею, когда Саша засыпает слишком близко. Знал, как она пахнет после душа. Знал, как она раздражённо убирает волосы назад, когда злится, и как забывает это сделать, когда говорит о чём-то важном. Я знал линию её шеи. Плечо под съехавшей тканью. Губы, которые слишком быстро меняли выражение: улыбка, злость, насмешка, нежность - всё появлялось на них раньше, чем она успевала спрятаться. И глаза. Я помнил их на берегу реки. Помнил в лесу. Помнил в зимовье, у огня, когда она смотрела на меня с такой смесью страха и упрямства, что я ещё тогда должен был понять: эта женщина не пройдёт мимо моей жизни. Она или уйдёт, оставив после себя пустоту, или останется так глубоко, что вырвать её будет уже невозможно. Иногда я до сих пор не понимал, как это случилось. Не технически. Технически я мог объяснить всё: Шадан-гол, поисковый сектор, ранение, река, зимовье, записка, Байкал, малая база, проверка, коридор, кровь на её лице, вертолёт, пожар, документы, дом. Слишком много причин и ни одной достаточной. Потому что ни одна из них не объясняла, почему сейчас я стоял в дверях, смотрел на неё в тёплом свете и думал не о рисках, не о том, кто видел, кто знает, кто может донести, кто задаст вопрос. Я думал: как могло случиться, что она здесь живая и моя. Сидит на подоконнике, спорит с Бахо, машет руками, будто этот мир ещё можно убедить, если говорить достаточно громко. Как могло случиться, что я имею право войти в эту комнату, и она повернётся ко мне не как к начальнику, не как к спасителю, не как к вампиру, который держит её жизнь в своей власти. А просто ко мне. Иногда это казалось мне невозможнее, чем все её документы.
Она вдруг замолчала. Я понял, что она почувствовала мой взгляд, ещё до того, как она повернула голову. У Саши была странная способность находить меня в пространстве, даже если я стоял молча. Она говорила, что это потому, что я слишком мрачно выгляжу. Я не спорил. Ей нравилось думать, что она побеждает в таких объяснениях. Она посмотрела в мою сторону. И всё в комнате немного изменилось. Улыбка на её лице не исчезла, просто стала мягче. Уже не для людей, не для прошлого, которое она возвращала себе по кускам. Для меня. Наверное, со стороны я выглядел так же, как всегда: собранный, спокойный, слишком неподвижный. Но внутри в этот момент снова произошло то, к чему я до сих пор не привык. Я подошёл слишком близко для комнаты, где были другие.
- Мне нужно сегодня улететь, - сказал я.
Она чуть прищурилась.
- Опять твои секретные вампирские дела?
- Рабочие.
- Конечно конечно.
Я хотел коснуться её лица. В комнате были её люди. И я всё ещё не умел так просто входить в эту часть её жизни, будто имел на это право. Саша умела. Она всегда делала это с невозможной для меня лёгкостью. Могла сидеть рядом с Бахо, спорить с ним до хрипоты, потом повернуться ко мне и улыбнуться так, что все в комнате сразу понимали: между нами нет расстояния, которое они могут измерить. Могла взять меня за руку при них. Поправить ворот моей рубашки. Будто ей не нужно было прятать то, что она моя. Нет, не так. Будто ей не нужно было прятать то, что я её. Мне до сих пор было трудно. Я мог нарушить протокол, закрыть запись, вывести человека из системы, построить ложь, которая выдерживала проверки. Мог спорить с Ашуром и смотреть в лицо тем, кто хотел превратить её обратно в ресурс. Но просто стоять рядом с ней перед её людьми и не вести себя так, будто каждый взгляд угроза, получалось хуже. Саша просто протянула руку, поймала меня за край рубашки и притянула ближе.
- Возвращайся скорее, - сказала она.
- Вернусь.
Она потянулась и поцеловала меня при них. Легко и открыто. Так, будто это была обычная вещь: женщина сидит на подоконнике, рядом стоят её друзья, к ней подходит мужчина, которого она любит, и она целует его перед тем, как он уходит.
Я ответил не сразу. На долю секунды во мне ещё стояла старая привычка: не показывать, не давать лишнего, не оставлять следов там, где их могут увидеть. Потом её пальцы сильнее сжали ткань моей рубашки, и я сдался. Наклонился, коснулся ладонью её щеки и ответил на поцелуй так сдержанно, как только мог.
Сдержанность, впрочем, была жалкой. Саша отстранилась первой. В её глазах было слишком много света.
- Люблю тебя, - произнесла она одними губами.
Я провёл большим пальцем по её скуле и убрал прядь волос от лица.
- Я скоро, - сказал я.
*** ***
Байкал под вертолётом был слишком ярким. Солнце лежало на воде широкими белыми полосами, дробилось в волнах, вспыхивало так резко, что на него было трудно смотреть. Озеро казалось огромной живой поверхностью, холодной даже летом, глубокой, спокойной только сверху. Берега тянулись тёмно-зелёной линией, лес поднимался по склонам густо, неровно, и кое-где над ним стояла лёгкая дымка от нагретой земли. Саша любила Байкал. Я подумал об этом и невольно улыбнулся.
Сегодня с утра на мой телефон пришло сообщение с неизвестного номера, но я знал отправителя.
"Если Гром жива, тебе нужно знать, что я ей ввёл".
Я перечитал строку один раз, второй, потом убрал телефон и отдал приказ готовить вертолёт. До этого он писал несколько месяцев. Сначала официально запросы на пересмотр решения по внутренней проверке, восстановление исследовательского допуска, возврат к архивам малой базы. Сухие формулировки, согласованные поля, правильные основания. Их отклоняли без моего участия. Потом письма стали приходить на личный канал. "Мне нужно обсудить Гром", на одно из них я коротко ответил - "Алесандра Гром погибла в аварии в медицинском секторе".
После этого он замолчал на несколько месяцев. Я решил, что он наконец понял.
Ошибся. Утреннее сообщение было другим, не просьба, не запрос, а крючок. И он знал, куда цеплять, а я это понимал. Саша говорила о чёрной жиже, когда я забрал её с малой базы. Говорила со злостью, через боль и отвращение, само воспоминание оставляло во рту привкус металла. Теперь он написал: что я ей ввёл. И я полетел.
Малая база появилась впереди неровным серым пятном. С высоты она выглядела, как и тогда: корпуса, внутренние дороги, бывший плац, периметр, технические постройки. Всё аккуратно как будто порядок можно было вернуть заменой руководства, переписанными маршрутами и новыми подписями в отчётах. Проверка после дела Тария вскрыла не только Сашу. Саша вообще не была для них главным нарушением. На базе нашли подложные карты, скрытые заборы крови, внеплановые ночные процедуры, завышенные нормы забора крови, самоубийства, которые слишком долго проходили как "человеческая нестабильность", и людей, доведённых до такого состояния, что они уже не работали нормально даже по меркам системы. Руководство сменили, маршруты переписали, нескольких сняли, в том числе Тария. Врача оставили, не из жалости, в нашем мире жалость не становилась основанием для решений. Он был слишком стар, слишком опытен и слишком полезен, чтобы уничтожать его из-за человека. Даже за человека первой группы, которую он скрыл, подложив анализы, не передал аномалию наверх и использовал её для собственных наблюдений. Но ему закрыли доступ к живым пациентам, донорскому контуру, свежим материалам и общим медицинским данным. Перевод не согласовали. Должность формально сохранили, но оставили его в старом лабораторном блоке малой базы среди архивов, старых терминалов и чужих решений. Для такого, как он, это было наказанием, если не тюрьмой.
Вертолёт сел на бывшем плацу. Меня встретил дежурный из внутренней службы базы. Вампир, молодой, собранный, старательно не задающий вопросов.
- Господин Арей.
Я кивнул.
- Где он?
- В нижнем лабораторном корпусе. Его предупредили о вашем прибытии.
- Не нужно было.
Дежурный понял и замолчал. Я пошёл сам. Коридоры малой базы пахли так же. В одном из поворотов я увидел её. Не настоящую, а память. Саша в коридоре, укушенная, избитая, с заплывшим глазом. С взглядом, в которых сил было меньше, чем злости. Она смотрела на меня и не понимала кто перед ней - выход или новая форма беды. На долю секунды я остановился, потом пошёл дальше.
Лабораторный блок находился в нижнем крыле. Двери открывались по моему допуску одна за другой. Красные строки ограничений на экранах и пустые коридоры, в которых его шаги, наверное, стали единственным доказательством, что он всё ещё существует. Он ждал в бывшем кабинете, сидел за металлическим столом, в белом халате. Сам халат был чистым, застёгнутым, безупречным, но на нём не было главного - знаков отличия. Это должно было унижать. Он был старше меня. Не по лицу, возраст у наших часто переставал иметь значение слишком рано. По взгляду, по той усталой, хищной уверенности, с которой старые вампиры смотрят на тех, кто младше, будто уже видели все их ошибки заранее. Только в нём эта уверенность была испорчена. Глаза слишком живые, лихорадочные, зрачки расширены. Взгляд не держался спокойно, скользил, цеплялся, возвращался ко мне, снова уходил к моим рукам, к лицу, к двери, к терминалу на столе. Он увидел меня и улыбнулся.
- Значит, жива.
Я остановился напротив стола.
- Ты хотел говорить. Говори.
- Сразу? Даже не спросишь, как проходит моё отстранение? Или как я понял, что она жива?
Я молчал. Его рот растянулся в улыбке.
- Ты сам сказал: "Алесандра Гром погибла в аварии в медицинском секторе". Погибла, Арей. Серьёзно?
Он произнёс это слово с удовольствием.
- В официальных сводках так не пишут о людях, если их не оплакивают, - продолжил он. - Человек умер. Человек ликвидирован. Человеческая единица списана. Тело утилизировано после загрязнения. Формулировки могут быть разными, но они всегда сухие. А ты написал "погибла". Слишком красиво...и... лично.
Я смотрел на него и не отвечал. Он был прав и упивался этим.
- Тогда я ещё не был уверен, - сказал врач. - Но стало интересно. Потом её данные закрылись, мои запросы начали отклонять не из общего архива, а от распоряжений, к которым имеет отношение очень ограниченный круг лиц. А сегодня ты прилетел лично. Так что да, Арей, значит, жива.
- Ты хотел говорить о том, что ввёл ей.
- Хотел.
- Говори.
Он откинулся на спинку стула.
- Верни мне допуск.
Вот оно. Я даже не сразу почувствовал ярость, сначала только холодное понимание, крючок был способом посадить меня за стол.
- Ты действительно вызвал меня сюда ради статуса?
- Ради возможности работать. Статус - это просто слово. Мне нужны мои материалы, мои записи и лаборатория. Не живые пациенты, если вам так страшно. Не донорский контур или общий доступ, достаточно закрытого режима под наблюдением.
- С чего ты решил, что я стану тебе это возвращать?
- Потому что тебе нужна информация. И потому что ты можешь.
- Мне нужна правда.
Он тихо усмехнулся.
- Правда без данных тебе ничего не даст. Ты услышишь слова, разозлишься, сломаешь стол, может быть, меня, если потеряешь вкус к последствиям. А потом вернёшься к ней с тем же незнанием. Я предлагаю обмен.
Я наклонился чуть ближе.
- Я не торгуюсь с тобой.
- Тогда зачем прилетел?
Хороший вопрос.
- Что ты ей вводил? - спросил я.
- Вирус.
Я смотрел на него, молчал и ждал продолжения.
- Стандартная проверка, - сказал он. - Такая же, как для всех нестабильных групп после первичного забора. Ничего особенного. Никаких легенд, ядов, экспериментальных составов, просто вирусная фракция в контрольной дозе.
На секунду стало тихо. Он вытащил меня сюда сообщением, которое звучало как угроза Саше. Заставил вспомнить её голос, её руки, её рассказ о чёрной жиже, её тело после подвала. Заставил оставить её утром, когда она улыбалась мне с подоконника, и прилететь сюда, на эту базу, к этому столу. Ради допуска?
- Ты солгал, - сказал я.
- Я написал правду. Тебе действительно нужно знать, что я ей ввёл.
- Стандартный вирус.
- Да.
- И ради этого ты месяцами писал мне о Гром.
- Нет. Месяцами я проверял, где у тебя слабое место. Сегодня подтвердил.
Я оказался рядом с ним быстрее, чем он успел закончить вдох. Стул резко ударился о стену, бумаги съехали со стола, терминал мигнул и погас от толчка. Я схватил его за ворот халата и впечатал спиной в металлический шкаф так, что внутри что-то глухо звякнуло. Он не испугался. Наоборот, смотрел с перекошенным от удара лицом и счастливым блеском в глазах.
- Вот, - выдохнул он.
- Я спросил, что ты ей вводил.
- А я ответил.
- Тогда зачем я здесь?
- Потому что ты не способен не прийти, если речь о ней.
Мои пальцы сильнее сжали ткань халата.
- Ты будешь выбирать слова.
- О ней? - врач пренебрежительно усмехнулся. - О человеческой самке, которую ты так старательно спрятал? О сосуде с первой группой, из-за которого начальник поискового сектора внезапно начал писать "погибла" вместо "списана"?
Я ударил его о шкаф ещё раз.
- Ты не будешь говорить о ней так.
Он закашлялся, но лихорадочная улыбка осталась.
- Вот поэтому именно ты мне и нужен. Остальные всё ещё думают категориями нарушения, крови, отчётности. Ты злишься, потому что видишь в ней не материал. Значит, будешь слушать, даже если ненавидишь каждое слово.
- Говори.
- Верни мне доступ.
Я наклонился ближе.
- Ты всё ещё считаешь, что у тебя есть право ставить условия?
- Нет. Я считаю, что у меня есть то, чего нет у тебя. Понимание процесса.
- Какого процесса?
Его глаза восторженно сверкнули.
- Вирус был стандартным, - сказал он. - Доза тоже, а вот реакция - нет. Обычный человек умер бы. Человек с первой группой умер бы быстрее остальных, как и все до неё. А она не умерла.
- Я знаю это.
- Нет, Арей. Ты знаешь, что она выжила. Это не одно и то же.
Я не отпустил его, но перестал давить сильнее. Он почувствовал это и заговорил тише.
- Её кровь не просто сопротивлялась вирусу. Она не разрушалась. Она принимала часть реакции и перестраивала её под себя. Я видел это в первичных пробах, потом после введения и в повторном материале, который успел сохранить до того, как вы всё забрали и закрыли. Вы все смотрели на группу, на редкость, на ресурс. А я смотрел на то, что происходило дальше.
- Что дальше?
Его глаза ярко блеснули.
- Её кровь уникальна. Это не просто первая группа, которая не поддаётся вирусу.