"Делать-то что?" Ваня смотрел на реку, в одно место, куда лёг застывший взгляд. Вода проносила мимо разный сор, унося его куда-то, ответа среди него не было. "Может тоже, как и эти листочки и травинки куда-нибудь уплыть, уехать. Можно к океану, к морю, да куда угодно, только подальше от этой жизни с обязательствами, какими-то правилами. Вот так взять и уехать. Выкинуть симку, что бы никому не отвечать на глупые вопросы, никого не видеть, никого не слышать. Никто знать не будет где я. А дальше что? Опять уютное тихое болото? Ну и пусть. Оно мне ближе, оно привычнее. Или как этот зелёный листок, который прибился к берегу, и не поплыл со всеми остальными дальше в неизвестную жизнь, а прибился к берегу, остался. Может и мне остаться с Лизой? Может ничего страшного? Может всё будет хорошо? Потом как-нибудь свыкнусь, приспособлюсь, переступлю через свою лень, неохоту и себялюбие. А то убегу в другой город, в неизвестность, налаживай там новую жизнь, с нуля. Нет, не вариант. А может просто позвонить ей, объяснить по телефону, также проще, в глаза смотреть не надо, куда-то их прятать сгорая от стыда, а потом вернувшись в город, собрать вещи и уехать на время куда-нибудь. Устроится на работу, глядишь со временем все забудется." Не раз бывало, он это хорошо помнил, все те унижения и обиды ему наносимые, или его недостойное поведение, со временем притуплялись. Он вроде бы забывал их, но они без предупреждения, неожиданно возвращались, вызывая у Вани отвращение к себе, заставляя заново пережить их, а после забывал до следующего раза. Вот вспомнилась какая-то мерзкая история, когда он в очередной раз проявил малодушие или трусость, и будто требовала от него ещё раз пережить это унижение, словно наслаждаясь этим воспоминанием, доставляя себе удовлетворение, и как бы давая понять, мол смотри, не забывай, кто ты есть на самом деле - трус и ничтожно. И мы с тобой об этом знаем, какая ты никчемность, а не будешь работать над собой, об этой твоей гнилой сущности и трусливой сути, узнают со временем и другие. Вот и беги тогда куда глаза глядят от этих проблем, только все одно не убежишь, творя суть всё равно проявиться, дав понять окружающим кто ты есть на самом деле. Так вот, до этого момента он как-то уживался со своей совестью, время от времени удовлетворяя её голод пережитыми воспоминаниями, годами не вспоминая эти проклятые истории, но ужиться с той подлостью, на которую он мог решиться, он вряд-ли сможет. Как? Какими способами, уловками и ухищрениями договориться с ней, как притупить её бдительность, какие убедительные отговорки придумать на этот раз? Нет, не выйдет. И как тогда с этим жить дальше? То что он будет есть себя пледом, в этом он не сомневался. Тогда в чем искать спасение, в работе, в женщинах и алкоголе? То что будут женщины и алкоголь Иван не сомневался. Человек он слабохарактерный, а это самый лёгкий способ забыться. Но в том-то и беда, после пробуждения будет ещё хуже и гаже, в разы, и вчерашнее забвение обратиться в новое, более сильное страдание. И так раз за разом, день за днём будет расти огромный ком из проблем, душевных мук и страданий. И никакие рассуждения пьяного мозга, мол возьму себя в руки и всё наладится, не помогут, и не сбудутся, потому как осуществить их нечем, остатки воли уничтожены и превращены в пыль, а желания, так останутся желаниями, пьяного, распавшегося мозга, а затем полная деградация личности, и падения на самое дно человеческой сути. Далее забвение. Занавес.
Но ведь тянуть до бесконечности нельзя, решение все равно должно быть принято. И не просто решение, а наверное самое важное в его жизни. Решение от которого станет ясно, всё-таки человек он или поросячий хвостик. Как только он подумал об этом выборе, об этой тяжёлой ноше на сердце своем, то так оно, сердце, застучало усиленно и сжалось. И так стало себя невыносимо жалко, аж горло сжало, а из опухших, красных глаз непроизвольно побежали слезы, слезы тоски и одиночества, самые горькие за все время его существования, оплакивающие его пустую и никчёмную жизнь, которая равна нулю.
Вдруг в сознании Ивана, к неописуемой радости его, мелькнула заманчивая мысль, приоткрыв маленькую лазейку для подлой части его души. А что если Лиза сама предложит её бросить. Нет грубо. Скажем оставить. Женщина она умная, даже мудрая, сама всё поймет. Должна понять! Обязана! Поймет всё ситуацию. Ваня парень моложе её, ему жить и жить, пусть гуляет. Ах, какая прекрасная мысль! Так, развиваем её дальше. Получается это она его бросает, гонит его, оставляет, да всё равно как назвать, к черту эти слова! Это он получается брошенный, отвергнутый. Можно даже изобразить обиду. А как же совесть? Можно ведь сказать "Я остаюсь с тобой! Все тяготы и лишения делить будем поровну." Но стыд будет не большой, совсем маленьких размеров. Извините, я же обижен. А вот как раз здесь уже можно будет вступить в торг с совестью, пойти с таких козырей, что ей бить будет не чем. На этом и порешил, загнав совесть в самый угол своей сущности, придавил её так, что она и не рыпнется теперь. Ваня даже преобразился, ожил. Огляделся. Почти стемнело. Вечер потрясающий, вокруг красота и благодать, проблемы отпустили, решения есть. Что ещё нужно? Срочно есть! Спать, а завтра с утра в Москву!
***
И вот он решающий бросок, от вокзала до больницы, решающий отрезок, это волнение и страх перед увиденным, страх перед тем в каком виде предстанет перед ним некогда здоровая и относительно молодая жизнерадостная женщина, которую он наверное любил, или по крайней мере был сильно привязан к ней. Женщина, которая сделала из него, из этого куска никчёмной глины, какое-то подобие мужика. И вот это подобие человека хочет оставить своего создателя, подарившего ему веру в себя, бросить его. Ну почему же сразу бросить, просто уйти. Она состоятельна, уход и забота ей обеспечены, многочисленные родственники окружат её заботой и лаской. Женщина она волевая, сможет заставить себя жить дальше, ради своих детей, в дальнейшем внуков, найдет возможность быть им нужной и полезной. Ведь ещё неизвестно в каком она состоянии, какой диагноз. Вдруг всё не так страшно, может в дальнейшем и на ноги встанет, двигаться сможет потихонечку, ну если нет, то и в коляске люди как-то живут. Он на мгновение представил совместную будущую жизнь, вернее, существование, на привыкание к которому уйдут возможно годы, терпя рядом присутствие пожилой женщины-инвалида.
Чем ближе к больнице, тем больше нарастало волнение, учащенно билось сердце и сильнее стучало в висках. Решалась его судьба, его будущее, лишь бы она его сама отпустила, лучше даже прогнала, но это вряд ли. Сколько она будет забывать его, сколько сил и воли уйдет чтобы забыть его? Она сильная, волевая женщина, но всё же женщина.
Вот с таким тяжёлым сердцем, в сильном волнении и дрожью в руках он на ватных ногах переступил порог больницы. Надо взять себя в руки, совладать с нервами, а может наоборот, остаться в этом состоянии. Так наверное даже лучше, пусть всем будет видно, как он переживает за судьбу и здоровье близкого человека. Так всё и вышло, это его подавленное состояние и бледность заметила дочь Лизы, встретившая его в приемном покое. Всё пока идёт хорошо, впечатление он произвел, даже стараться не пришлось.
- Привет, Вань, спасибо что приехал. - Глядя на него сквозь слёзы, всхлипнув, сказала Ольга.
- Привет. А как иначе? Как Лиза?
- Плохо. Без сознания в реанимации. Один раз приходила в себя. Сказала, что всех любит, тебя тоже упомянула. Звучало так, словно прощается с нами. - Ольга зарыдала, приложив платок к глазам. Немного успокоилась, когда Ваня обнял её утешительно похлопав по спине, ничего не сказав.
- Пойдём, отведу тебя в палату. Извини, мне ехать нужно. Побудь с ней немного, поговори. - Ольга вновь всхлипнула.
- Постарайся успокоиться. Занимайся своими делами. Сейчас мы ей не поможем. Будем ждать и надеяться.
- Да, ты прав, будем ждать и надеяться. - Ольга высморкалась и продолжила. - Мы решили, что нужно находиться возле мамы. Не постоянно, конечно, но каждый день нужно её навещать. Вдруг в сознание придёт, а мы пропустим.
- Да, я понимаю. Езжай по делам, я побуду с ней.
- Ещё раз, спасибо.
По дороге к палате Ольга рассказала об аварии и состоянии матери. Лиза в отдельной ВИП палате, ни в чем не нуждается. Дежурят по очереди, кто сможет, хотя врачи говорят, что необходимости в этом нет никакой, обо всех изменениях состояния больной они будут сообщать незамедлительно, врачи финансово простимулированы. Находиться в больнице незачем, хотя в палате разрешают находиться.
Разговор с Лизой откладывался на какое-то время - и то хорошо, а там что-нибудь придумаем. Ваня немного успокоенный вошёл вслед за Ольгой в палату.
Лиза лежала на койке накрытая простыней. Ваня боялся даже представить, что за ней скрыто, какие последствия аварии. Ему было достаточно видеть Лизину руку в гипсе поверх простыни, вторая рука была здорова и свисала с койки. Иван подошёл, взял руку Лизы, и бережно положил на койку, постояв с минуту не выпуская холодных пальцев женщины из своей ладони. Волосы её были спрятаны за повязкой, зато бледное лицо было открыто полностью. Волевые черты расслабленные смягчились, предавая лицу беззащитность. Иван поставил стул возле койки, снова поместил Лизины пальцы в свою ладонь, пытаясь их согреть.
И вдруг появилось желание быть с ней рядом, не смотря на все трудности, теперь они казались Ивану такими мелкими и незначительными. Он почувствовал уверенность, понял, что вместе с Лизой смогут преодолеть их. Появилась такая решимость, что все будущие невзгоды и лишения показались ему ерундой.
Ему было противно и стыдно за своё малодушие и трусость, но теперь всё это было позади - пройденный этап. Ему было стыдно за свой мерзкий характер, низкую сущность. Ваня даже улыбнулся, а минут через не заметно для себя уснул.
Вошедшая в палату медсестра разбудила ненароком Ивана. Он сонно оглядывался вокруг.
- Шли бы вы домой. Отдохните нормально. Завтра придёте.
- Наверное вы правы. А где у вас туалет?
- Из палаты налево по коридору, там увидите.
- Спасибо.
Выйдя из туалета, Иван направился к палате. "Всё, решено, когда она придёт в себя сделаю ей предложение. Да обуза, да неизвестно в каком состоянии она сейчас, а главное, в каком будет в дальнейшем. Справимся. Сколько можно быть альфонсом? Нужно уже научиться жить самостоятельно и принимать решения самому. Хватит боятся трудностей. А то получается пожил с ней, под ее опекой. Всё тебе: подарки, полеты на дорогие курорты, рестораны и тому подобное. Жил в тепле и уюте, как любимое домашнее животное, даже мурлыкал от удовольствия". Но по мере приближения к палате решимость Ивана начинала убывать и рассеиваться. И уверенно звучащая, каких-то минут пять назад, в голове фраза "Лариса, я тебя не оставлю", как-то ослабла, потеряла силу и твердость, стала какой-то мягкой или жидкой - размокла, омытая слезами малодушия. Иван шёл понуро опустив голову, смотря себе под ноги. Он ссутулился, словно принятое решение придавило его своим грузом, и не давало возможности расправить плечи. "Ну нет, не смогу я с ней остаться. Пусть буду выглядеть подлецом, малодушным уродом в её глазах. Не в первый раз, как-нибудь переживу, а со временем забудется, рассосётся, как заживший порез, останется только небольшой шрам где-то очень глубоко внутри. Да и то вряд-ли. Вот её палата. А что там за суета внутри?"
- Что-то случилось? - спросил Иван у выходящей быстрым шагом из Лизиной палаты медсестры.
- Женщина умерла.
- Как умерла?
- Как обычно умирают люди.
Он был ошарашен, но из глубины души уже выползала подлая радость. Плечи его, избавленные от груза навалившихся проблем, распрямлялись, дышать стало легче. "Всё разрешилось само собой. Проблемы больше нет".