|
|
||
Наталья Анискова
Чернее чёрного
В подъезде опять было темно - видать, соседи-алкаши выкрутили лампочку. Я рысью сбежала по лестнице, нажала-толкнула и выскочила на улицу. Сунула руки в карманы, нащупала сигареты и тут же поймала пальцами дрожь мобильника.
- Внимательно!
- Танюха, ты едешь или где? - рявкнул Семёныч.
- Я рядом, иду. Скоро буду.
Семёныч назначил встречу в кабаке с оригинальным названием "Поручик Ржевский", что в десяти минутах от меня, если быстрым шагом. Подмигнув лошадиной морде на вывеске, я затопала вниз по лестнице в чертоги общепита. За дальним столиком углядела Семёныча. Рядом с ним сидел худенький паренёк - видать, тоже привык устраиваться лицом к двери.
- Танюха, красота ты моя! - галантно просипел Семёныч, выбрался из-за столика и полез обниматься.
Надо думать, смотрелись мы с ним фильдепёрсово: ребристая дылда и сущий Карлсон на вид. Правда, вид у Семёныча обманчивый. Он крышует нищих на Павелецком вокзале и в окрестностях. При знакомстве намеревался лично переломать мне кости, чтобы не совала длинный нос в нюансы чужого бизнеса. Однако же обошлось. Журналиста-стрингера кормит навык ладить с не слишком симпатичными людьми. И успех напрямую зависит от умения с ними обойтись.
Семёныча я провела на закрытые собачьи бои, он в ответ рассказал на целый репортаж и по сей день "помогал свободной прессе" - то делился жареной новостью, то сводил с кем-нибудь нужным. Видать, сделал тогда удачную ставку - на собачек с мелкими суммами не ходили.
Я уселась напротив приведённого Семёнычем паренька и закинула ногу на ногу.
- Так ты, значит, копаль? - бесстрастно осведомилась я. - И как тебя зовут, копаль?
Копаля звали Кешей. Был он тонок в кости, вихраст и неразговорчив. Мордой в объективе камеры светить отказался.
- Голос пиши, - милостиво разрешил Кеша, - а рыло не надо, ни к чему. Любого бомжа возьмёшь, дашь на бутылку, вот его рыло и щёлкай.
Что ж, бомжа так бомжа, нам не привыкать.
- Голос так голос, - согласилась я. - Нальёшь пока, может быть, даме?
- Это пожалуйста, - ухмыльнулся копаль. - Вино, пиво, ликёр?
Я скривилась.
- На водовку что, денег не хватит?
Копаль ухмыльнулся вновь, на этот раз явно одобрительно.
- Сто грамм белой, - окликнул он официанта.
- Двести, - поправила я и повернулась к Семёнычу. - Вмажешь?
- Сами пейте, - отмахнулся тот. - Мне ещё сегодня работать.
Под водку копаль расслабился.
- Снаряды в цене, - сообщил он. - Гранаты, мины... Под Волгоградом этого добра ещё полно, если копать с умом. Под Курском, вон, ребята танк выкопали, который в болоте утоп. За хорошие бабки сдали.
- А ценности? - пытала я. - Мне говорили, под городом серьёзные вещи находят.
Кеша кивнул.
- Находят. Только под землёй особая сноровка нужна, она мало у кого есть.
- У тебя, выходит, нет?
Копаль шмыгнул носом.
- У меня маловато, - признался он. - Тебе бы с Пронырой поговорить. Или с Кротом.
- За чем же дело стало? - я подмигнула по-свойски. - Познакомь.
- С ними уже не познакомишь, - нахмурился копаль. - Проныру в камеру закрыли. А Крот как раз под землёй сгинул.
- Так что же, не с кем поговорить? - загрустила я. - Серьёзные люди кто в земле, кто на нарах, одна мелкая сошка осталась?
- Почему не с кем? - обиделся Кеша. - Знатные копали ещё не перевелись. Чернее Чёрного взять хотя бы.
- Ну и кличка, - изумилась я. - Поганая какая-то.
- Для чёрного археолога в самый раз, - парировал Кеша.
- Ну, и как он выглядит, этот Чернее Чёрного?
- Если б я знал, - пожал плечами копаль. - Где он и где я. За ним такие дела, что мне и не снились.
- Да? И какие же?
- Говорят, Либерею он копал, слыхала о такой? Скифские курганы рыл, в парижских катакомбах шарил.
- И что толку? - хмыкнула я. - Где его искать?
- Пора мне, - копаль поднялся. - Проныра его хорошо знает, говорят, они были напарниками. Но Проныре года полтора ещё отсиживать.
- Ладно, - я поднялась вслед. - Где сейчас этот Проныра? Что, не понял? В какой он тюрьме?
Копаль осклабился.
- Не он, а она. Баба это. Оторва, каких мало.
***
Звонок раздался как раз, когда я твёрдо решил, что в Москве мне делать нечего и пора кардинально менять планы.
- ЧЧ, дарагой, эта Ильяс. Ты мэня слышиш?
Я поморщился - Ильяс мне не нравился, и дело с ним приходилось иметь лишь за неимением никого лучшего.
- Здравствуй, Ильяс, - сказал я вежливо. - Как поживаешь?
- У мэня к тэбе дэло, дарагой, - проигнорировал вопрос Ильяс. - Ты сейчас гдэ?
- В Улан-Удэ, - любезно сообщил я.
- Всё шутыш, да? Тэбя хочет адын баба.
Я вздохнул. Глагол "видеть" Ильяс, вероятно, полагал в сказанной фразе лишним.
- Говори, пожалуйста, конкретней, - попросил я.
- Хароший баба, - внёс конкретику Ильяс. - Волос свэтлый, патом глаз, патом...
- Ясно, - прервал я. - Передай бабе привет. И - извини, дорогой, мне некогда.
- Падажды, ЧЧ! - закричал в трубку Ильяс. - Он нэ прастой баба. Он ат Праныры.
Последняя информация меняла дело. В Москву я прилетел исключительно ради Тоньки Прониной по кличке Проныра. Мне нужна была напарница, надёжная, знающая и не трусливая - дело предстояло рисковое. Миниатюрная, гибкая и бесшабашная Тонька подходила идеально.
На её розыски я потратил двое суток, и всё для того, чтобы в результате узнать, что у Проныры не пронырнуло - спалилась на иконах, уворованных из монастыря под Вологдой.
- Так што, будэш баба? - настаивал Ильяс.
Я вновь вздохнул. Глагол "встречаться" собеседник полагал таким же малофункциональным, как и прочие. Встретиться с "адын баба", тем не менее, стоило: информация от Тоньки лишней наверняка не будет.
- Передай ей, пусть приходит к полудню ко входу в Третьяковку, - велел я Ильясу. - Скажи: я на неё посмотрю.
Встречи я предпочитал назначать в людных местах, активно посещаемых туристами. На фоне стекающегося к памятникам культуры люда моя не вполне, мягко говоря, обычная внешность казалась не столь одиозной.
"Адын баба" явилась загодя и оказалась рослой фигуристой блондой, похожей на молодую Мерил Стрип, только выше актрисы на полголовы, а то и на целую. "Волос свэтлый и глаз" имели место, так что Ильяс вопреки обыкновению сказал правду. Кроме них имела место кинокамера "Сони" на перекинутом через плечо ремешке.
Нахлобучив на глаза идиотскую цветастую панаму, приобретённую в прошлом году на техасском блошином рынке, я небрежной развинченной походкой приблизился к "адын баба" и спросил на великолепном гарлемском арго.
- How're you, baby? Going out?
В конце девяностых этой фразой заезжие жеребчики пользовались для снятия шлюх на Тверской.
- Sorry, mister, - на приличном английском ответила "адын баба" и улыбнулась мне лучезарно. - I am busy. - Затем улыбнулась ещё лучезарней и добавила по-русски: - А пошёл-ка ты на, козёл.
***
- А пошёл-ка ты на, козёл, - куртуазно улыбаясь невесть откуда выплывшему чучелу в панаме, пожелала я. - И добавила для пущего эффекта: - Гамадрил черногузый.
Секунду он стоял, уставившись на меня, словно бык, огрёбший по морде плетью. Потом неожиданно расхохотался и сказал на чистейшем русском с эдаким рязанским прононсом:
- Вы бы определились, драгоценная, козёл или всё-таки гамадрил. Впрочем, насчёт черногузого вынужден согласиться, поскольку этот факт совершенно бесспорный.
Я едва не упала, как тот попугай. Здоровенный негр посреди Москвы, выряженный как туземец из Занзибара, разве что без кости в носу - это ещё цветочки. Но негр, изъясняющийся на русском с характерным для средней полосы акцентом... Это уже немножечко много.
Следующий вопрос чудо-негра добил меня окончательно.
- Вы от Ильяса? - поинтересовался он деловито.
Я смогла только кивнуть. Потому что и вправду торчала у входа в Третьяковку "от Ильяса" - ждала мифического Чернее Чёрного. Вот так номер! Получается... Это он, получается?..
Видимо, физия у меня была донельзя жалкая - негр продолжил сочувственным тоном, каким разговаривают с больными:
- Я Чернее Чёрного. Можно просто ЧЧ и на "ты".
- Татьяна, - пролепетала я в ответ.
- Пойдём, неподалёку есть подходящая забегаловка.
Забегаловка и вправду оказалась подходящей, потому что, едва мы устроились за столиком в углу, ЧЧ слился с полумраком.
- Итак: зачем ты меня разыскивала?
От шока к этому моменту я уже несколько отошла.
- Пишу статью о чёрной археологии. Мне сказали, что ты специалист.
- Журналистка?
- Да, вольная. Стрингер.
Чернее Чёрного с минуту молчал.
- Я слыхал, это опасная профессия, - сказал он наконец. - По заграницам моталась? По горячим точкам?
- Приходилось. Нигерия, Сирия, Палестина, Ирак. Донбасс...
- И как?
- Как видишь, живая.
- Вижу, - подтвердил ЧЧ. - Ладно... Ну, а зачем всё же ты по этим точкам моталась? Любишь приключения?
- Не избегаю, - не стала скрывать я. - Если за них прилично платят.
- "Прилично" это сколько? - уточнил ЧЧ.
- Зачем тебе? Впрочем, за неделю в Ираке я заработала пятнадцать тонн. Зеленью. В Мосуле была настоящая резня, мне удалось заснять. Потом удачно продала эксклюзив.
- Пятнадцать тонн за неделю риска, - задумчиво повторил ЧЧ. - А как бы ты отнеслась к предложению заработать тонн сто пятьдесят? Зеленью.
Я поперхнулась кофе. "Отличный напарник, - вспомнила я слова наглой белобрысой пигалицы по кличке Проныра. - С руками, с башкой. В огонь сломя голову не полезет, но и труса не станет праздновать. Щедрый, денег не считает, но своего не отдаст. И партнёра, если что, не нае... В общем, не кинет".
- Что надо за эти деньги делать? - откашлявшись, осведомилась я. - Воровать, стрелять, рэкетировать? Раздвигать ноги?
ЧЧ рассмеялся.
- Представь, даже раздвигать не придётся. Но рискнуть по-крупному - это да.
Самолёт по-немецки размеренно гудел внутренностями - "Люфтганза", сэр. Признаться, мне всё ещё не верилось. Нет, каково: я лечу с явно криминальным типом в Перу. За явно же криминальным золотишком, припрятанным в местных подземельях с сомнительным названием чинканас.
"Чинка нас, - хмыкнула я. - Сначала сломают, потом починят".
Моя доля, если всё пройдёт гладко - полтораста тонн. Что такое "не гладко", мне не объяснили. Вполне возможно, это означает слегка так протянуть ноги. Тогда раздвигать их и в самом деле не придётся.
Согласилась я сразу. Надо сказать, вдохновляли меня не только деньги, но и обещанное ЧЧ эксклюзивное интервью. Кто я сейчас? Никому не известная стрингерша из России. Репортажи из горячих точек славы не приносят, да и забываются моментально. А такой материал можно было бы продать в "Нью-Йорк Таймс" и заработать настоящее имя в журналистике, пробиться...
Правда, не удалось понять, почему ЧЧ позвал с собой именно меня. На прямой вопрос он, меланхолично зевнув, ответил, что, может статься, я в его вкусе. А может статься, что нет, поэтому не надо задавать глупых вопросов, а надо задавать умные. Нет таких? Тогда, красивая, до завтра. Собраться изволь за сутки, самолёт ждать не будет.
***
На родину, еду я на родину, вот она, уродина... Не помню, где и от кого подцепил эту дурацкую навязчивую припевку. Так или иначе, всякий раз, когда самолёт касался взлётно-посадочной полосы каракасского аэропорта "Симон Боливар", я осознавал, что вернулся домой. Так же, как осознавал это по прилёте в Москву или Питер.
Родину, согласно русской поговорке, не выбирают. Ко мне это, однако, не относится. Не выбирают, когда одна. Когда папа из Саратова, а мама из Брянска. Если же мама и вправду из Брянска, а папа из Сьюдад-Гуаяна, воленс-неволенс призадумаешься.
До поры до времени я и знать не знал, что, оказывается, не черномазый ублюдок, как мне объяснили на школьном дворе, а самый что ни на есть законный отпрыск дипломированного врача из Венесуэлы. Впрочем, мама не догадывалась об этом тоже. А догадалась, лишь когда на пороге нашей хрущобы появился вдруг двухметровый верзила с охапкой кремовых роз на том месте, где у людей лицо. Верзила приложился макушкой о дверную притолоку и сказал на сомнительном русском:
- Белльять!
- Карлос? - неуверенно прошептала мама.
Пока я гадал, узнала ли она гостя по росту или по акценту, охапка роз вплыла в комнату и развалилась, открыв лицо визитёра. Я ахнул - оно было одного со мной цвета. А в следующий момент я без всяких объяснений допёр, что меня, Артурку Черномазого, в паспорте поименовали Артуро Карлосовичем вовсе не потому, что паспортистка была пьяна.
Выдворенный из Москвы после разрыва отношений с Венесуэлой студент Карлос Монтеро, не прошло и пятнадцати лет, вернулся, чтобы признать своего единственного сына. Через месяц я впервые ступил на землю новой Родины. Второй по счёту. Она сильно отличалась от первой. За слово "черномазый" здесь нахалов и неучтивцев запросто сажали на нож.
Рейс "Каракас - Лима", как обычно, на пару часов задержали, так что в Перу мы прилетели заполночь. Отельный портье при виде моей журналисточки завихрился мелким бесом - на блондинок здесь всегда реагировали остро.
- Остынь, амиго, - сказал я ему по-испански. - Сеньорита занята.
Портье притих и героически отвёл взгляд от "светлый волос" имени Ильяса. Лишь посмотрел укоризненно, когда выяснилось, что мы расходимся по разным номерам.
Пробудившись утром, я не сразу вспомнил, где я и зачем. В Перу, устыдилась, наконец, память. Ты прилетел сюда ради экспедиции в чинканас. Последней экспедиции.
Взяв золото Атауальпы, можно было с чистой совестью уходить на покой. Купить поместье, разбить перед домом бассейн и коптить венесуэльское небо, не рискуя больше жизнью. Всё-таки хлеб чёрного археолога нелёгок, а век недолог, как у кавалергарда.
Легенды о золоте Атауальпы, спрятанном в чинканас от конкистадоров, преследовали меня с тех пор, как я впервые их услышал. Возможно, и чёрным археологом-то я стал из-за них. Легенды были величественными, жуткими и нелепыми - одновременно. Все они сходились на том, что, жрецы унесли в подземелья сундуки с золотом Атауальпы, последнего правителя империи инков, и сгинули там вместе с драгметаллом. Дальнейшее трактовалось по-разному. Согласно одним преданиям, жрецы замуровали себя в подземной келье вместе с сокровищем. Согласно другим, они припрятали сундуки в самых отдалённых и труднодоступных пещерах, а потом не сумели найти дороги назад и истлели в лабиринте из чёрных кривых коридоров. Самой распространённой, однако, была третья версия. Приверженцы её считали, что перед смертью жрецы поклялись оберегать сокровище, и теперь их призраки чахнут нал златом, пока за ним не явятся законные наследники.
Об этих призраках трепались подвыпившие кабальеро в кабаках, матери пугали ими детей, а выжившие из ума старухи ими, бывало, клялись, а бывало, и проклинали. И те, и другие, и третьи напрочь в сокровища не верили. Лишь отборные, патологические чудаки вопреки разуму и здравому смыслу время от времени собирались в дорогу. Больше об этих чудаках не слыхали.
"Сходил в чинканас" - говорили о бедолаге, однажды покинувшем отчий дом и забывшем вернуться. После чего крестились и пальцем отгоняли нечистого.
Древний фолиант с легендой о пропавшем золоте я нашёл в отцовской библиотеке. Пятью годами позже отца отнесли на кладбище. А ещё через десяток лет в полуразрушенной, богом забытой индейской деревеньке я пожал руку низкорослому плосколицему оборванцу, сыну, внуку и правнуку великих вождей, прощелыге, которого в округе знали под прозвищем Хромой Луиш. С ним, до неприличия бесстрастным, до изумления молчаливым и до омерзения грязным, я пропьянствовал две недели, угрохав целое состояние на ром, коньяк и текилу. Когда же эти две недели наконец истекли, Хромой Луиш поскрёб макушку заскорузлой пятернёй, сплюнул табачную жвачку на загаженное крыльцо ветхой лачуги и сказал:
- Я беру тебя в дело, амиго. Карта - за мной. За тобой - девственница.
***
После трёхчасовой тряски по немыслимо разбитым сельским дорогам, которые и дорогами-то назывались лишь по недоразумению, дребезжащий и жалобно подвывающий джип наконец остановился.
- Приехали, - сообщил Чернее Чёрного и вымахнул из джипа наружу. - Вылезай и посматривай под ноги - тут, знаешь ли, змеи.
Я пожала плечами и выбралась за ним вслед. Змеи так змеи.
- И зачем мы здесь? - осведомилась я, разглядывая ветхие строения метрах в ста прямо по ходу. - Ну и дыра, прости господи.
- В этой дыре живёт наш проводник, - объяснил ЧЧ. - Человек он смирный и невзыскательный.
Смирным и невзыскательным оказался карлик средних лет с плоской мордой и кожей цвета копчёной говядины. Одетый, ко всему, в немыслимые обноски, в прорехи которых прекрасно была видна задница, зато с массивным медальоном на тощей шее. При нашем появлении карлик, ничуть не смутившись присутствием дамы, помочился в траву, затем подтянул портки и разразился гортанным карканьем на испанском. ЧЧ ответил, и наступила пауза.
- О чём это он? - прервала её я.
- Спрашивает, правда ли, что ты девственница.
- Не поняла, - я решила, что ослышалась. - О чём он спрашивает?
- Просит подтвердить, что ты девственна. Мне несложно, я подтвердил.
- Ты спятил? - вызверилась на чёрного археолога я. - Идиот! Последний раз я была девственной в девятом классе средней школы.
ЧЧ пожал плечами.
- Мне-то какое дело, - обронил он невозмутимо. - Но для этого парня шибко важно, чтоб ты была невинна. Белые девки ему все на одно лицо, так что в его глазах ты вполне смахиваешь на малолетку.
- Вы оба идиоты! - заорала я. - Какого чёрта?!
- Суеверия, - назидательно выпятив указательный палец, пояснил ЧЧ. - Эти индейцы чертовски мнительны. Он думает, если возьмёт с собой девственницу, то с ним ничего не случится. Только не спрашивай, отчего он так думает. Его, кстати, зовут Луиш, он голубых кровей, страшно ленив, вороват и склонен к алкоголизму.
- Одно другого не легче, - вздохнула я. - Он, значит, тоже у тебя в доле?
- Скорее - мы у него.
***
До развалин древней, зажатой в расщелине между двумя приземистыми холмами церковки, мы добирались долгих полдня. Внедорожник пришлось бросить на дальних подступах, и когда мы, наконец, продрались сквозь буйные заросли местной сельвы, я чувствовал себя порядком вымотавшимся.
- Как настроение? - обернулся я к журналистке, с наслаждением освобождаясь от рюкзака со снаряжением.
Ответная фраза сделала бы честь бывалому обитателю каракасских трущоб.
- Что она говорит? - буркнул Хромой Луиш, который умудрился даже не запыхаться.
- Радуется, что скоро разбогатеет.
Луиш заметил, что покойницам богатство ни к чему. По легенде, которую его предки бережно передавали от отца к сыну, откупиться от охраняющих клад призраков можно было, лишь пожертвовав им непорочную девицу, спустившуюся под землю по доброй воле. С доброй волей у Таньки всё было в порядке, а вот непорочность оставляла желать лучшего. Бесспорным было одно: если перуанские призраки не байка, то вторгнуться в их логово означало верную смерть. Я наслушался и сам насмотрелся разного - достаточно, чтобы не ждать добра от любых подземных обитателей, живых или не очень.
- Одеваемся, - велел Хромой Луиш и шуганул журналистку с рюкзака. - Там, внизу, холодно будет, очень холодно. Переведи ей, амиго.
Я механически перевёл, завороженно глядя на тонкую витую верёвку, которую индеец извлёк из-под лохмотьев и теперь наматывал на запястье. Узлы, узелки и узелочки украшали верёвку по всей длине. То была древняя карта инков, читать которую умели лишь избранные.
***
Плосколицый карлик, зловещий вид которого мне всё больше и больше не нравился, нырнул в церковные развалины и исчез из виду.
- Пойдём, - махнул рукой ЧЧ.
Жарко было неимоверно, а в прорезиненном комбинезоне, который ЧЧ заставил меня на себя напялить, так попросту чудовищно. Я подумала, что за возможность искупаться или хотя бы принять душ отдала бы сейчас с лёгкостью половину причитающейся мне доли.
Ход в подземелья таился у основания на совесть разрушенного алтаря. Судя по обилию мусора, разбросанного вокруг косо уходящего вниз отверстия, был ход от постороннего взгляда замаскирован, хотя, казалось бы, что посторонним делать в этой нежилой, прожаренной солнцем змеиной глуши.
Я с неприязнью заглянула в чёрную, похожую на клоаку издохшего от жары исполинского зверя дыру в земле. Под доносящееся из неё карканье плосколицего мы с ЧЧ по очереди шагнули на ветхие, крошащиеся под ногами ступени.
Их оказалось десятка три, этих ступеней, узких и высоченных, так что спускаться приходилось боком, осторожно нащупывая в темноте опору правой ногой и лишь затем подтягивая к ней левую. Потом лестница оборвалась, и ЧЧ включил карманный фонарик.
Вглубь уходил хищный чёрный тоннель. ЧЧ заговорил с карликом, и эхо возвратило искажённые, перекрученные наизнанку слова, будто перевело с испанского на язык подземелий.
ЧЧ чиркнул по стене тоннеля рукой, на мгновение подсветил фонариком меловую черту, затем направил луч себе на лицо и подмигнул мне.
- Держи, - протянул он обёрнутый в фольгу цилиндрик. - Это мел, будешь делать по пути пометки - на каждом повороте, подъёме и спуске. Стрелкой указываешь направление на выход, вот так: - ЧЧ пририсовал к черте птичку. - Всё поняла? Пошли.
Мы двинулись по тоннелю. Через сотню метров он свернул влево, затем ещё влево и разделился пополам. Карлик Луиш размотал накрученную на запястье верёвку, перебрал пальцами узелки и кивнул на правый проход.
Здесь тоннель стал сужаться и вскоре переродился в катящийся вниз лаз. По нему нам пришлось передвигаться, пригнувшись, затем опустившись на четвереньки, потом и вовсе ползком. Не успели мы, однако, ободрать кожу на макушках, как лаз расширился, а затем и вовсе раздался в стороны.
ЧЧ замер, обвёл фонарным лучом пещеру округлой формы, захламленную камнями, мелким мусором, осколками керамики и обломками костей.
- Здесь явно бывали люди, - задумчиво проговорил он.
***
Час за часом, шаг за шагом и коридор за коридором мы продолжали спускаться в недра чинканас. И с каждой минутой я чувствовал, как сгущаются, концентрируются вокруг нас холод, напряжение и страх. Подземные тоннели разветвлялись, множились, фонарный луч вырывал из стен неровные зазубренные края камней, словно тоннели щерились зубами гигантских ящеров.
- Страшно? - обернулся я к журналистке.
Она чертила очередную меловую стрелку. Вопроса я мог бы не задавать - рука с зажатым в ней мелком изрядно дрожала.
- Долго ещё?
- Долго ещё, амиго? - переадресовал я вопрос хромающему в десятке метров впереди индейцу.
Луиш обернулся, фонарный луч мазнул по бесстрастному, словно закаменевшему плоскому лицу.
- Мы в сердце чинканас. Впереди - отвесный спуск. Девственница спускается первой.
Я подобрался. Если поганые призраки и вправду гнездились в подземельях, тут им было самое место.
За тоннельным поворотом, там, где каменный пол обрывался в чёрный зев отвесного провала, мы напоролись на человеческий костяк. Я подсветил фонариком - поодаль жался к стене ещё один. Оба были изломаны, искорёжены так, словно людей перед смертью пытались обстоятельно расчленить. Я посветил вниз, в провал. Дна у провала не было.
***
Лишь теперь до меня дошло, в какую поганую историю я ввязалась. Я попятилась от развороченных человеческих останков, на которых ещё не истлели обрывки одежды. Мне было страшно, смертельно страшно и гадко, будто меня заманили в ловушку и сейчас готовились растерзать.
- Не пойду, - шептала я, не слыша своего голоса. - С меня достаточно, не пойду!
Я наткнулась спиной на острый выступ и не почувствовала боли. А в следующий момент рядом мелькнуло нечто стремительное, я услышала, как истошно взвыл плосколицый карлик, и стала оседать на подломившихся ногах.
Дальнейшее отложилось в памяти лишь фрагментарно. ЧЧ схватил меня в охапку, толкнул вперёд. Пол под ногами провалился, и мы покатились вниз по наклонному жёлобу.
Пришла в себя я на полу подземного каземата. Долго пыталась сообразить, где я, а когда, наконец, сообразила, застонала вслух. Тело саднило от боли, ладони словно жгло огнём, и немилосердно раскалывалась голова. Усилием воли я заставила себя перевернуться на бок. Извиваясь, поползла к упёршемуся тусклым лучом в каменную осыпь фонарику. Двумя пальцами ухватила его и, подавив боль, поднялась на четвереньки.
Хромой карлик со стрелой в горле лежал навзничь метрах в двух. Обдирая колени, я метнулась к скорчившемуся, будто хотел свернуться в клубок, ЧЧ. И едва не заорала от радости, когда поняла, что он жив.
***
Мне хватило минуты, чтобы уразуметь: дела хуже некуда. Левая нога была если не сломана, то вывихнута. На фоне беснующейся в ней боли переломанные рёбра и разбитая голова казались мелкими неприятностями.
- Да заткнись ты! - оборвал я причитающую надо мной журналистку. - Где Луиш?
Причитания оборвались.
- Вон там, по левую руку, ещё тёплый. У него, знаешь ли, кость в горле застряла. Оперённая такая, с железным наконечником.
Я понимающе кивнул. Древняя ловушка инков сработала - пресловутые призраки спустили вмурованную в стену невидимую тетиву. Только малость промазали по предназначенной в жертву девственнице.
- Сама-то живая? - полюбопытствовал я. - Это хорошо. Тебе надо убираться отсюда.
- Куда убираться? - заблажила она. - Как? А ты?!
Я стиснул зубы, превозмог боль и как можно рассудительнее ответил:
- Найдёшь выход наверх. Вылезешь, обратно пойдёшь по стрелкам. Приведёшь помощь.
- Какую помощь? Мне отсюда не выбраться, идиот!
Она, разумеется, была права - чтобы выбраться, нужны были сноровка, холодная голова и неимоверное, немыслимое везение. С учётом всех обстоятельств шанс у журналистки был один на миллион. У меня их не было вовсе. Правда, с мыслью о том, что рано или поздно мои похождения закончатся ремизом, я свыкся давно и потому не особо боялся того, что мне предстоит.
- Ты вот что, красивая, - сказал я. - Осмотрись-ка по сторонам. Жутко любопытно, не попали ли мы в самую сокровищницу.
Журналистка обложила меня по матери, но послушно принялась озираться.
- Тут сундук, - отозвалась она. - Здоровенный. Открыть не могу.
- Посвети на переднюю стенку!
- Посветила. Любуйся.
Я замер и на мгновение даже забыл, что уже, по сути, покойник. В жидком свете фонаря передо мной маячило клеймо Атауальпы - скрещённые топорики, обрамлённые листьями коки - такое же, как на гравюрах в старой книге из отцовской библиотеки. Я подполз к сундуку, осмотрел его и ощупал со всех сторон. Вручную открыть тяжелый кованый замок на крышке нечего было и думать.
- Обидно, - сказал я. - Сдохнуть на золоте весьма обидно.
***
Обидно ему, гаду! Мне, значит, не обидно? Я плюхнулась на пол и заревела от души - перед смертью не стыдно. А когда отревела, поднялась на ноги и, спотыкаясь, побрела прочь. Наткнулась на стену, обошла, подсвечивая под ноги фонариком, подземное помещение по кругу и вернулась в исходную точку. Обшарила лучом стены - вход в жёлоб, по которому мы скатились, был в метре над головой. Я бессильно сползла по стене и закрыла глаза. А секунду спустя вдруг почувствовала на щеке движение воздуха.
- ЧЧ, здесь дует!
К тому времени, когда он подполз, я отыскала тонкую горизонтальную щель в стене. Вдвоём мы простучали камни вокруг неё, надавили на каждый - всё без толку. Но с левого края сужение щели выглядело ровным, будто там её отшлифовали. ЧЧ долго всматривался в это сужение, ощупывал его, потом гаркнул:
- Медальон тащи!
- Какой ещё медальон?
- С жмурика.
Я повидала достаточно мертвецов, в разных кондициях и разных обстоятельствах. Я давно знала, что труп - просто тело, пустая человечья оболочка. Но сейчас, в полумраке подземелья, приближаться к мёртвому карлику было жутко. Хромой Луиш не успел ещё окоченеть. Я закрыла ему глаза и сорвала с шеи медальон на верёвке.
- Если не сработает, - оптимистично заявил ЧЧ, повертев его в пальцах, - мы скоро ляжем тут рядом с покойником.
Он заулыбался, будто отмочил неимоверно смешную хохму, затем осторожно вставил медальон в щель. Поначалу ничего не происходило, а потом стена вдруг дрогнула. Надрывно заскрежетала. И подалась назад, распахиваясь, будто створки раздвижной двери. Минуту спустя я посветила фонариком в образовавшийся проём. За ним косо вверх уходил коридор.
- Так, красивая, подыхать отменяется, - потёр руки напарник. - Сундук тащи.
- Ты что, идиот? Он же весит пуда три. Кто его потащит?
- Да ты и потащишь. Не я же, у меня нога сломана. Хотя если хочешь, я понесу этот сундучок, а ты понесёшь меня.
На минуту я потеряла дар речи. А когда способность говорить, наконец, ко мне вернулась, выпалила:
- Из всех идиотов, когда-либо рождённых на свет...
- Знаю, знаю, - прервал ЧЧ, - мы с тобой самые идиотские. Короче, сундук надо забирать. Без проводника нам сюда не попасть. А наш вон лежит, отдыхает, где я тебе нового возьму?
Не знаю, сколько времени занял у нас обратный путь. Иногда мне казалось, что прошла вечность. Иногда мнила себя Сизифом в женской реинкарнации. Обречённым волочь по туннелям и коридорам свой камень, которому пыхтящее за спиной кошмарное чёрное божество ещё и придало прямоугольную форму - в знак особой издёвки.
- Жрать хочешь? - подбадривало меня божество, когда я падала, выбившись из сил. - Хочешь, да? Молодец. А жрать у нас нечего. Так что, впрягайся если не желаешь с голоду околеть.
- Сам впрягайся.
- Даже не надейся. Моё дело - ползти.
Последний коридор в отличие от собратьев шёл под уклон резко вниз. Сундук поехал по нему сам по себе, мы с ЧЧ покатились за ним. Затем разогнавшийся сундук высадил собой завершающую коридор деревянную дверь и с грохотом рухнул вниз. Я умудрилась удержаться за дверной косяк и застрять в проёме, но ЧЧ вмазался в меня, выдавил и мы полетели за сундуком вслед.
- С приземлением, - поздравил он, когда боль в левом боку меня отпустила, а поток матерной брани на языке иссяк. - Узнаёшь знакомые места?
Я выдала ему новую порцию нецензурщины и, наконец, огляделась. Мы лежали на полу той самой церквушки, из которой начинали путь. Сундук стоял на боку метрах в десяти поодаль. Крышка его от удара о каменный пол распахнулась настежь.
- Чего валяешься? - бесстрастно осведомился ЧЧ. - Сползай посмотри, что внутри.
- Сам сползай.
- Не могу. Я, кажется, сломал вторую ногу. Ничего, зато теперь симметрично.
Я послала его по матери, поднялась, охая, на карачки, затем кое-как на ноги и похромала к сундуку. С полминуты отупело смотрела на его содержимое. Затем меня прошиб безудержный смех. Я хохотала - истерически, безудержно, непрерывно и никак не могла остановиться.
- Всё? - участливо поинтересовался ЧЧ, когда запасы хохота во мне наконец сошли на нет. - Ну и что там? Мне расскажешь? Я тоже хочу посмеяться.
- Что-что, - выдавила я из себя. - Больше всего это похоже на окаменелый мусор. Здоровенная такая куча.
ЧЧ, извиваясь на полу, подполз, обогнул сундук и заглянул вовнутрь.
- Это призраки нагадили, больше некому, - убеждённо прокомментировал он.
- Отлично, - я поаплодировала. - Что дальше?
- Дальше нужно добраться до джипа. Сундук забираем с собой, в Акапулько он нам пригодится. Мусор только надо вытрясти.
- В каком ещё Акапулько? - ошеломлённо переспросила я. - И кому это "нам"?
ЧЧ укоризненно помотал головой и сплюнул кровью на камни.
- Нам с тобой, дурында, - незлобиво поведал он. - Акапулько - для тех, у кого географический кретинизм - это в Мексике. А сокровища майя, по слухам, ничем не беднее здешних. Заодно и интервью возьмёшь, по дороге.
Я едва удержалась от желания плюнуть в его бесстыжую черномазую морду.
- Думаешь, мне маловато? И я с тобой поеду ещё куда-нибудь, кретин?
- Ну конечно, поедешь.
В этот момент я осознала, что он прав. И что я поеду - неважно куда, в Акапулько или в Жмеринку. А интервью... да чёрт с ним, в конце концов.
|